На грани сна

Тусклое серое утро встретило её — холодное, как чашка чая, забытая на подоконнике. Гермиона сидела в столовой, молча пережёвывая черствый сэндвич с сыром. Сегодня она сделала себе открытый, потому что куски ещё вчера сносного серого хлеба сегодня стали почти сухими корками. Кофе. Кислый, горький. Она сделала глоток и поморщилась. Взгляд был устремлён к окну, выходившему на маленькую площадь; с такого расстояния через заляпанное стекло разглядеть что-либо было невозможно, но любоваться пылинками, кружащимися в тонких лучах солнца, это не мешало. Медальон лежал в кармане — холодный, будто уснувший. После произошедшего ночью она решила, что больше не наденет его ни за что. — Никогда больше, — прошептала она, откусывая от сэндвича. Он предал её. Она думала, что он хоть немного на её стороне, но всё, что ему было нужно, — приблизить её к этому… к основной своей части. К Волдеморту. Челюсти меланхолично пережёвывали скудный завтрак. Когда-то хлеб с маслом казались утешением, теперь же были просто частью ритуала — чтобы не думать. С каждой крошкой казалось, что она глотает не еду, а пыль. А на другом конце города Волдеморт сидел за безупречно сервированным столом — в идеально вылизанной столовой. Один. Во главе. Но один. Острые плечи слегка ссутулились над серебристой тарелкой. Там аппетитно расположились яйца Бенедикт по соседству с лососем и бриошью. Голландский соус растёкся ровным зеркалом, желток идеально разлился по румяному тосту. Приборы в руках мага блестели идеальной чистотой. Волдеморт отломил кусок бриоши, макнул в соус и поднёс ко рту. И с полным безразличием на лице стал пережёвывать — как вату. Всё было совершенным — по вкусу, по виду и по форме. И всё казалось безвкусным. Тёплое тесто приставало к нёбу, сливочная нежность горчила пеплом. Он прожёвывал медленно, с усилием, словно выполняя привычный ритуал. Отложив нож, Волдеморт посмотрел на тарелку. Пища остыла, а с ней — и он. Когда-то каждое утро было точным, как заклинание: ритуал чистоты, порядка, контроля. Теперь даже утро казалось чужим. Неправильным. Ненавистным. Всё, чего он касался, теряло вкус. Он провёл языком по зубам — будто проверяя, остался ли у него сам механизм наслаждения. Жар внутри не уходил, но этот жар был не от жизни, а от злости. От бессилия. Волдеморт не ел — он вспоминал. Ту, из-за кого тело снова вспомнило вкус, дыхание, дрожь. Сон был всего лишь иллюзией, но оставил след — внутри, глубоко, куда ещё никто не пробирался. Кроме неё. Он сжал вилку так, что та едва не согнулась. Еда больше не имела смысла. Как и всё остальное.

***

Дни теперь тянулись вязко, как липкая смола. Гермиона пыталась себя занять — чем угодно: и чтением, в котором теперь не было того азарта, и даже уборкой, которая всё равно не удавалась. Радио она выключала почти сразу... Становилось тошно. Несколько раз она подходила к портрету старой карги Вальбурги, смотрела в её выцветшие полубезумные глаза, а затем возвращалась в столовую. Ничего не хотелось. Она будто бы стала такой же серой и пыльной, как этот ненавистный дом. Медальон оттягивал карман толстовки, словно бы призывая её. Но Гермиона решила, что больше надевать его не будет. С неё хватило того последнего раза. Пальцы машинально сжимались в кулаки при воспоминании, но… и тело тут же почему-то отзывалось. Машинально она залезла в карман — проверить медальон, — но тут же одёрнула руку, будто ошпарившись. — Ещё чего, — произнесла она негромко. Весь день состоял из пустого слоняния по дому. Она вновь оказалась у портрета, который в последнее время не издал ни звука... — Чего молчишь? — раздражённо буркнула Гермиона, посмотрев на бывшую хозяйку дома, чопорно поджимавшую губы. — Нет слов? — Грязнокровка забыла снять с хозяйки чары, — вдруг проскрипел за спиной Кикимер. Это было настолько внезапно, что Гермиона вздрогнула, едва не подскочив. И это были первые слова, сказанные им за неделю. Точно! В тот вечер, когда нашёлся крестраж, она так разозлилась, что заклинание вышло, должно быть, слишком сильным — и до сих пор не развеялось. Потому и в доме все эти дни стояла гробовая тишина, прерываемая лишь тиканьем часов и недовольным бормотанием эльфа. — Хозяйка позволила грязнокровке войти, — продолжил Кикимер недовольно. Он подошёл к портрету с маленьким облезлым перьевым дастером, чтобы смахнуть пыль с рамы. — Не велела гнать её, а грязнокровка вот так... — А почему ты мне сразу не сказал про чары? — Гермиона достала, наконец, палочку и взмахнула ею перед портретом. Кикимер в ответ просто пожал плечами. Ну да, его тишина в доме устраивала больше ругани. А не наводить порядок он мог и без указаний полусумасшедшей ведьмы. Портрет включился почти незаметно: взгляд Вальбурги сфокусировался, уголки губ презрительно дёрнулись — и всё. Она моргнула, гордо подняла подбородок и отвернулась от Гермионы, как от пустого места. — Хозяйка обиделась на грязнокровку, — прокряхтел Кикимер чуть довольно. — Прекрасно, — Гермиона убрала палочку в задний карман джинсов. — Пусть обижается молча. Вечер опустился так же бесцветно и скучно. Гермиона стояла у окна, наблюдая, как в тлеющих сумерках люди спешат по домам, как зажигаются окна, фонари... Там, снаружи, шла жизнь. Только не для неё. У неё — ни в доме, ни в сердце — жизни не было, только пустота, которую ещё сильнее разъедала та ночь. Она вернулась к столу, села, опустила голову на вытянутые перед собой руки. Ткань в кармане чуть дрогнула, её потянуло вниз, будто медальон налился тяжестью. Показалось. Она больше его не наденет. Никогда.

***

Ночью она не появилась. Мерзавки не было. Как и сна — вместо него только тёмное ничто, которое прежде и было его снами. А теперь... он отвык. Не пришла. Посмела игнорировать. А в министерском зале для совещаний стояла гнетущая тишина — такая, будто кого-то только что похоронили. Волдеморт сидел во главе стола, не двигаясь, кажется, даже не мигая. Несколько секунд он дышал ровно, будто пытаясь сдержать себя, выпрямил спину, положил руки перед собой. Рядом — чернильница с пером, торчавшим, как штык, а на столе перед ним — отчёты: пустые бумажки, в которых ни слова не было о том, что ему нужно. Ни строчки о ней! Движение руки — короткое, удар. Перо треснуло в длинных пальцах, чернила расплескались по бумагам отвратной синей лужей. Волдеморт поднялся. Воздух вокруг него словно сжался, стал потрескивать от магии, которую он с трудом удерживал в себе. Он не кричал. Рука вцепилась в бокал с водой — резкий взмах, и гулко звякнув, он врезался в стену, осыпавшись на пол мелкими осколками. Следом полетел стул — точным, метким броском через весь зал, прямиком в камин. Потом настал черёд бесполезных бумажек, заляпанных чернильными пятнами — они разлетелись, как осенние листья на ветру, щедро осыпав пол и длинный стол для совещаний. Пальцы рвали свитки, сминая в комья; чернила пачкали ладони, пальцы... Упала керосиновая лампа, абажур разлетелся на кусочки, взметая пыль, скопившуюся на нём. Волдеморт искал жертву. Уничтожал порядок. И... — М-милорд... — вдруг подал голос Эйвери. — М-мил-лорд... П-поставки мы перенесём, и, наверное, Люциус этим з-займётся... Люциус Малфой кинул в сподвижника уничтожающий взгляд, но тут же склонил голову перед Волдемортом. Шло заседание в Министерстве магии. — Почему надзор до сих пор не установлен? — его холодный голос разнёсся по залу. — М-мой Лорд, это нелегко! — воскликнул Яксли, вжимая голову в плечи. За последний год у него прибавилось не только седых волос, но и появилась круглая плешь на темени. — Мы не справляемся с объёмом! Вы представляете, сколько времени нужно, чтобы всех проверить, всех внести в реестр? — Не спим сутками, — кивнул Монтегю. — Я забыл, когда дома был, — отозвался старший Крэбб с дальнего конца стола. — Дайте время... Волдеморт поднял взгляд. Медленно. — Время, — повторил он. — Его было достаточно. Ещё неделю назад от вас должен был быть результат. Ответила ему тишина и несколько испуганных взглядов. — Что мешает? — продолжил он ледяным тоном. — Палочки есть, владельцы тоже. Указ подписан. — Глаза его опасно сощурились. — Или я должен составлять реестр лично? Его длинные пальцы барабанили по гладкой поверхности стола — дробь, от которой бежали мурашки по спине. — Всё должно работать, — негромко произнёс он и обвёл взглядом присутствующих. Встав за спиной у Яксли, провинившегося больше всех, он опустил ладони ему на плечи. Мягкое для стороннего наблюдателя прикосновение — и настоящая угроза для знавшего его Пожирателя. — Вы даже не представляете, — он чуть склонился к Корбану, но говорил отнюдь не тихо, а так, чтобы слышали все в зале, — насколько просто заменить каждого из вас. Все застыли. Как под гипнозом, они смотрели на высокую фигуру Волдеморта, не в силах отвести взгляд. — Через три дня предоставьте первые списки. Пальцы сжались на спинке стула, и дерево под ними жалобно хрустнуло. — Иначе... Не договорив, он выпрямился, отряхнул руки, будто стряхивал пыль после грязной работы. — Заседание окончено.

***

Радио шипело, ловя помехи вместо передачи. Слишком много защитных заклинаний было наложено на этот дом — а каких, одному Мерлину известно. И почившему семейству Блэков. Гермиона уже третий раз меняла положение антенны, пытаясь поймать что-то, кроме шумов, но голос ведущего всё равно рвался, как старая плёнка. В столовой иногда удавалось что-то уловить, тогда как в остальных комнатах радио глохло намертво. — ...Новый указ Министерства... проверить волшебные палочки... сдать... — помехи проглотили добрую половину фразы. Но смысл и так был понятен. Звук затих. Вместо него раздавался шум низких частот — не тишина даже, а хуже. С кухни шёл запах подгоревших тостов. Это Кикимер забыл их на сковороде. Или Гермиона? Она уже не помнила — сейчас её занимало иное… В столовой на столе лежала газета, небрежно брошенная домовиком, словно чтобы поиздеваться. Заголовок гласил жирными буквами: «УСИЛЕН КОНТРОЛЬ НАД ВОЛШЕБНЫМИ ПАЛОЧКАМИ». О самой Гермионе — ничего, но она видела себя между этих строк. И Волдеморта. Его бешенством было пропитано каждое слово, каждая буква кричала о том, что он её отыщет. И кто знает, что он сотворит с ней в своей ненависти. Это была уже не политика. Это была охота. — Психопат, — бросила она зло. Волдеморт бесился. Он знал, что Гермиона где-то рядом, но не мог до неё дотянуться. И оттого пытался разорвать Магическую Британию, как кусок пергамента. «Он ищет тебя не потому, что ты враг», — вдруг произнёс его чёткий голос прямо в её ухо. Гермиона замерла, как вкопанная. Сердце отозвалось резким толчком — будто на секунду в это можно было поверить. Крестраж снова начинал свои манипуляции. Теперь — настырнее. — ...будет введён особый надзор... — радио вдруг ожило. — ...ежедневно поступающие отчёты о проверках... Всё это звучало как отголоски его ярости. Каждое новое распоряжение — будто удар по воздуху, в её сторону. «Он бесится из-за тебя». — Заткнись, — Гермиона затрясла головой, пытаясь прогнать слова крестража от себя. Даже лежа в кармане, не на шее, он снова начинал её мучить. — Я хочу свободы... «Все хотят», — снова спокойный холодный голос у самого уха. Опустившись на стул, Гермиона зарылась пальцами в растрёпанные волосы. Почему ей было так тяжело? Почему, зная, что Волдеморт жаждет её смерти, она всё равно хотела выйти наружу? Она ощущала себя настоящей предательницей. Хотя и тех, кого она могла бы предать, уже давно не было в живых. Гарри сгинул в Годриковой впадине, когда Гермиона отвлеклась и ушла наверх — в доме Батильды, а Рон, оставшийся с ним, не успел среагировать. Чёртова змея… И весь остаток их поисков Рон не мог прийти в себя. Он и в Выручай-комнату пошёл, чтобы заглушить свою совесть… и сгорел в Адском пламени вместе с Крэббом, унеся с собой диадему Кандиды. Опять у неё перед глазами вставали картины прошлого, мучившие весь этот год. Если бы только она раньше подошла к портрету. Если бы не обходила его стороной… «Ты не виновата», — тихо шепнул ей на ухо голос. — Кто-то же должен брать ответственность на себя! — воскликнула она, резко поднявшись со стула, едва не опрокинув его. «Ответственность, а не вину». Ей снова стало не хватать воздуха — горло будто сдавили, и она осела на пол, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Он говорил такие правильные слова. Гермионе так хотелось ему поверить, расслабиться впервые за несколько лет и кому-то довериться. Но разве она могла? Даже владелец книжного магазина, который она посещала с первого курса, — оказался предателем. Доверять крестражу? Той части Волдеморта, что жаждала оказаться снова у него? «Я покажу», — голос стал жёстче. Она ощутила лёгкое прикосновение пальцев к ладони, словно кто-то её сжал. Будто кто-то направил руку в карман, заставил ухватиться за медальон. Достать его… И её накрыло ароматом. Не волной, а словно мягкой шёлковой тканью, струившейся в воздухе над ней. Такой знакомый, такой тёплый запах, такой приятный. Так пахло её спокойствие и умиротворение. Так пахла почему-то каждая встреча с Волдемортом. Старые страницы книг. Чернила, засохшие на полях. Трава, скошенная недавно и примоченная росой. Но сейчас аромат казался насыщеннее, ярче. Гермиона открыла глаза. Аудитория Слизнорта — так хорошо знакомая ей. Рассеянный свет падал через арочные окна, разбавляя серый полумрак раннего утра. Обстановка казалась смутно знакомой, напоминая ей первый урок, который с ними проводил Гораций на шестом курсе. Посреди комнаты стоял побулькивающий котёл, а рядом, на столе, расположилось несколько флаконов с зельями, среди которых она безошибочно узнала и Феликс Фелицис, который в её времени достался Гарри. Темноволосый шестнадцатилетний юноша стоял рядом с котлом. Он чуть склонился над ним, чтобы уловить аромат, и тут же резко выпрямился. — Ну, Том, чем для вас пахнет наше самое опасное зелье? — с лукавой усмешкой спросил Гораций Слизнорт. Он выглядел куда моложе, чем теперь. Оно и понятно — прошло больше пятидесяти лет… Том Реддл нахмурился, отступил на шаг от котла и задумчиво постучал пальцем по подбородку. — Пахнет, как… старые книги, как чернила и… — он на мгновение задумался и потянул носом в сторону котла. — Скошенная трава. Он говорил это почти без эмоций, но Гермиона всё равно уловила движение его глаз, лёгкое подёргивание губ. Описывая запах, он не лгал. Так пахла для него амортенция. Так пахла и для неё амортенция. — Так не бывает, — прошептала Гермиона, словно боясь, что Том из воспоминания её услышит. Она крепко зажмурилась, мотнула головой, пытаясь прогнать наваждение. Запах исчез. Открыв глаза, Гермиона увидела, что всё растворилось, словно в дымке. И дощатый пол, и солнечные полосы на партах, и Слизнорт с его неизменной лукавой усмешкой — всё рассыпалось, будто не выдержало собственного веса. Воздух в столовой стоял тяжёлый, как после грозы. А медальон дрожал в ладони, и от металла шёл слабый, почти болезненный холод. Ей хотелось бросить его на пол немедленно, растоптать, но вместо этого пальцы сжимали крестраж сильнее, не слушаясь разума. То, что он показал, было слишком реальным. Он ей не лгал — он показал правду, такой, какой она была для него. Какой он её видел. Ту, о которой Гермиона не просила. Теперь всё, что связывало её с ним — с Волдемортом, — казалось подделкой, тонкой подменой чувств, сделанной так искусно, что отличить правду от обмана уже было невозможно. Она закрыла глаза, стараясь унять дрожь. Запах — старые книги, чернила, трава после дождя — всё ещё витал где-то рядом, въедаясь в кожу. Он заставил их одинаково чувствовать. Он лишил их обоих выбора. — Зачем? — тихо спросила она в пустоту.

***

Его кабинет тонул в сером полумраке. Свет, пробивавшийся сквозь плотные шторы, ложился на стол расплывчатыми пятнами. Волдеморт сидел неподвижно, чуть подавшись вперёд. На столе лежали аккуратные стопки отчётов, ещё не просмотренные свитки и массивная книга учёта, раскрытая на середине. Перо медленно скользило по пергаменту, выводя ровные буквы — и каждая новая строка имела всё меньше смысла. Всё, что он создавал, всё, что выстраивал, казалось зыбким, ненадёжным. Каждое слово в отчётах звучало как ложь, хотя написано было рукой тех, кто боялся лгать. Слишком ровно. Слишком чисто. Как будто весь мир старался убедить его в собственной стабильности — а значит, уже трещал по швам. Шаги за дверью стихли давно, и даже часы на стене будто застыли, боясь нарушить равновесие. Он поднял взгляд, провёл рукой по виску — движение машинальное, заученное, — и посмотрел в окно. Снаружи стелился туман, за ним угадывались расплывчатые контуры города. Время будто остановилось; даже дождь, шедший весь день, замер. Взгляд Волдеморта вернулся к столу. Бумаги лежали ровно, но раздражали своей правильностью. Каждая строчка отчётов казалась одинаковой, каждая фамилия — чужой, ненужной. Он вздохнул, откинулся в кресле, сцепил пальцы в замок. Хотелось заставить себя думать, но мысли рассыпались, как пепел. И вдруг — почти незаметно — что-то дрогнуло в воздухе. Не звук даже, а будто где-то совсем рядом кто-то выдохнул. Волдеморт вслушался, прищурился, ожидая повторения — и тогда услышал. Тихое, женское, едва различимое: «Зачем?» Он резко поднял голову. Плечи напряглись, пальцы сжались. Голос был не громкий, но живой — настолько настоящий, что в груди на мгновение будто щёлкнуло. Он замер, не дыша, глядя в сторону двери. Пусто. Ни звука, ни тени. Это была она. Её голос. Тут, рядом с ним — не во сне. — Бред, — негромко сказал он, но голос прозвучал хрипло, как после долгого молчания. Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. Серый свет лёг на лицо, подчеркнув усталость под глазами. Наверное, она и была причиной: недосып, переизбыток работы, бесконечные отчёты, тупые подчинённые, не умеющие действовать без приказа. Всё просто. Но почему тогда внутри осталась дрожь? Он вернулся к столу, развернул новый лист. Чернила легли слишком густо, расплылись по волокнам пергамента. Он смотрел, как они медленно впитываются, оставляя неровные края пятна. Зачем. Слово эхом отозвалось в голове, будто оттолкнувшись от стен. Волдеморт выпрямился, резко выдохнул. — Затем, что нужен контроль. И порядок, — произнёс он сам себе в пустоту кабинета. — Потому что ты сбежала… — эти слова были сказаны шёпотом, почти с болью.

***

Ночь — тёмная, безлунная. Окна в комнате казались чёрными порталами, отражавшими скудную обстановку комнаты на четвёртом этаже. В камине тлели угли; редкие, тонкие языки пламени облизывали остывающие остатки поленьев. Гермиона сидела на полу, обхватив колени руками. Рядом, на каменном выступе, лежал медальон — тусклый, холодный, безжизненный. Она смотрела на него долго, почти не моргая. Ждала, не начнёт ли он снова вытворять с ней свои фокусы. Дом казался впавшим в летаргический сон, и только редкое завывание сквозняка в коридоре разбивало мёртвую тишину. Сначала ей казалось, что это сквозняк. Потом ей стало чудиться дыхание. Едва различимый голос, произнесший на выдохе: «Сбежала...» Вздрогнув, Гермиона стиснула колени ладонями, голову опустила вниз, стараясь не слушать. И всё. Одно слово — и дом снова накрыл полог глухоты. Подняв голову, Гермиона вновь посмотрела на медальон. Веки потяжелели, усталость клонила в сон, но рука сама потянулась к крестражу, блеснувшему в угасающем пламени. Желания прикасаться не было, и всё же пальцы дотронулись до холодной поверхности. И медальон отозвался лёгким, почти незаметным теплом. Как живой. Гермиона стиснула зубы, прикрыла глаза. На миг ей показалось, что от ладони до груди прошёл слабый разряд, попавший прямо в сердце. Без боли — дающий ощущение, что кто-то вздохнул одновременно с ней. И Гермиона надела медальон.

***

Волдеморт поднял голову — резко, будто его толкнули. Бумага оказалась смятой под рукой, и кончик пера оставил на ней размазанную линию. Он глубоко выдохнул, словно только что вынырнул из-под воды. Обведя комнату взглядом, он отметил, что ничего не изменилось: тот же стол, те же отчёты — без её имени, тот же тусклый свет. И всё же что-то было не так... Отчего-то сердце на мгновение изменило привычный ритм.