На грани сна

Шаги Гермиона услышала не сразу — вернее, не сразу поняла, что в доме кто-то есть, помимо Кикимера. Она услышала, как скрипнула нижняя ступенька, за ней слабо заскулила расслаивавшаяся доска посередине. И, наконец, у самой двери кто-то встал — за узкой щелью было видно тень, перекрывавшую свет. Гермиона затаила дыхание, во все глаза глядя на дверь. Пальцы судорожно сжались, когда с тихим скрипом дверь отворилась, и в комнату неторопливо прошёл... Волдеморт. И сердце замерло на миг. Он бегло осмотрел скромную спальню девушки, а затем остановился напротив неё. Голова его склонилась набок — как всегда, когда он пребывал в задумчивости. И почему Гермионе так хорошо был известен этот жест? Почему она знала, что, если правый угол его тонких губ тянется вверх, то это означает интерес, а не злость? Крестраж, наверное, ей всё это внушил. Не могла же она сама себе отметить его мимику — да ещё и так точно. Или могла? А Волдеморт между тем стоял, смотрел на неё, не моргая... Вместе с ним в комнату проник и сквозняк из коридора. Гермиона обняла себя за плечи и зябко поёжилась. Он застыл в нескольких шагах, не приближаясь. От его мантии сквозило холодом и едва уловимым, тем самым тонким ароматом старого пергамента и подсохших чернил. Пламя в камине шевельнулось, высветив резкие черты его лица — всего на миг, — и снова вернулось в полумрак. Гермиона смотрела на него снизу вверх. Волдеморт был тут, в этом доме, в её комнате. — Тебя не было, — голос звучал низко, но без угрозы. Его тяжёлый, цепкий взгляд был неотрывно прикован к ней, словно он проверял, не исчезнет ли она, если вдруг моргнёт. — А ты скучал? — на удивление спокойно отозвалась она, качнув головой. Волдеморт сделал к ней шаг. Его алые глаза всё не отпускали — вгрызлись в побелевшее лицо, не давая отвернуться. — Я не привык, чтобы меня игнорировали, — всё ещё спокойно произнёс он и подошёл ещё ближе. Он встал вплотную. Воздух будто наэлектризовался, и от тепла камина остался лишь слабый отсвет на полу. Гермиона всё ещё сидела, не отводя взгляда, и чувствовала, как напряжение между ними тянется, будто тонкая струна, готовая лопнуть от малейшей вибрации. Волдеморт наклонился к ней — его тень легла на её руки. — Не испытывай судьбу, Гермиона, — произнёс он почти беззвучно. — Я не прощу ещё одного исчезновения. Пальцы его дрогнули, будто он хотел дотронуться. На секунду он замер — и всё-таки коснулся. Коротко, едва-едва — только кончиками задел прядь её волос. Гермиона шумно выдохнула: это было уже не похоже на сон, скорее на наваждение — слишком реально было его присутствие, чтобы это можно было как-то объяснить. Его рука задержалась у её лица, словно он проверял, действительно ли Гермиона сидит перед ним. Прикосновение Волдеморта разнесло ток по телу — остро, пронзив сердце, схватив лёгкие с такой силой, что невозможно было вздохнуть. Но она не шевелилась, продолжая смотреть на него. Скучала... Глаза её расширились, когда она встретилась с его алым, уставшим взором. Будто эти дни он не позволял себе отдыха. Пламя позади осело; в комнате остался только звук их дыхания — разного, но общего по ритму. И стук её сердца, колотившегося, как барабан. Волдеморт опустился на одно колено, оказавшись почти на уровне её лица. Гермиона сглотнула. От его близости кружило голову, но взгляд она всё равно не отводила. Казалось, стоит только двинуться, шелохнуться — и зыбкое равновесие, установившееся между ними, тут же рассыплется прахом. Пальцы его нашли прядь у виска, убрали в сторону — движение осторожное, почти бережное. Гермиона не отстранилась. Наоборот, взгляд сам собой потянулся к нему, и расстояние сократилось почти до миллиметров. Дыхание стало прерывистым, в груди всё сжалось от тяжести, будто воздух сопротивлялся. Волдеморт провёл пальцами вдоль скулы — медленно, осторожно, как человек, который слишком долго ничего не чувствовал. Огонь дрогнул. Тени на стенах шевельнулись и расплылись, будто комната сама отступила, уступая место чему-то, что не должно было существовать. Его рука легла на её затылок, а другая скользнула по плечу, затем ниже, вдоль спины, остановившись на талии. Гермиона беззвучно выдохнула, но он почувствовал это дыхание кожей. Волдеморт притянул её к себе — без рывка, без силы, просто лишая выбора. Их тела соприкоснулись, дыхание смешалось, и всё вокруг исчезло. Губы отыскали друг друга — не поспешно, но настойчиво, слились в поцелуе, не мягком, а голодном, почти болезненном, требующем всего. Ладонь давила на затылок, а влажный язык проник в её рот, отчего Гермиону бросило в жар. Он делал всё не так, как в прошлый раз — всё было настолько сдержанно и осторожно, что сердце беспокойно ёрзало. Он прижал её сильнее, и её руки, дрожащие, поднялись, коснулись его плеч, потом скользнули выше — к шее, к затылку. Она не думала, что способна ответить, но ответила — с жадной неуверенностью, как будто искала во тьме опору. Мир сжался до точки, до этого движения, до тепла, которое разрасталось, опускаясь к животу, будя огонь ниже. Его пальцы отыскали край её футболки и задержались, словно спрашивая разрешения. Он не получил ответа, но продолжил — медленно, осторожно, будто проверяя, не исчезнет ли она от настойчивости прикосновений. Как только он коснулся обнажённой кожи на спине, провёл по выступающим позвонкам и ладонью скользнул к груди — её кожа отозвалась мгновенно, горячей волной, и Гермиона почувствовала, как дыхание Волдеморта тоже сбилось. Пламя в камине метнуло длинный отблеск на пол, в котором отразились колеблющиеся тени. Его ладонь уверенно сжала грудь, пальцы обхватили затвердевший сосок, отчего Гермиона выдохнула в его рот, не отрываясь от поцелуя. Её рука потянулась к вороту тёмной мантии, коснулась прохладной кожи под тканью, и он откликнулся — коротким стоном, почти рычанием, вибрирующим на её губах. Волдеморт продолжал целовать её — всё глубже, сплетая свой язык с её, будто пробуя вкус собственной жизни, от которой столько лет отказывался. Каждое движение его губ было осторожным, но неуверенность таяла, уступая место потребности — не власти, не контроля, а чего-то гораздо более опасного. Гермиона ощущала, как он отстранился на миг, чтобы вдохнуть, а потом вернулся — жадно, не в силах остановиться. Она ответила ему, не думая, что делает. Тело двигалось само, подчиняясь инстинкту, который был сильнее страха. Пальцы подцепили край её футболки, потянули вверх, и Гермиона сама помогла снять ненужную вещь с себя, чтобы она не была препятствием между их телами. Волдеморт сжал её сильнее, ладонь вернулась к неприкрытой груди, ненасытно сжала её, подушечка большого пальца чуть потеребила набухший сосок. От каждого его прикосновения под кожей вспыхивала дрожь, будто вены несли не кровь, а огонь. Мантия его соскользнула на пол, тяжёлой тканью легла у ног. Он был ближе, чем позволяла логика, чем позволял страх. И всё равно этого было мало. Он дышал неровно, почти срываясь. Её пальцы вцепились в его плечи, ощутили тепло кожи, казавшейся сначала прохладной. Гермиона не думала — просто тянулась, будто хотела убедиться, что он не иллюзия. Волдеморт поймал её взгляд, остановился на миг, как будто что-то внутри него сопротивлялось. Но потом всё решилось само — дыхание, движение. Он склонился ниже, прижался лбом к её виску. Поднял её, словно не чувствуя веса, и шагнул к постели. Движение было плавным, без усилия, но в нём чувствовалась не сила, а решимость — будто он боялся, что если остановится, всё исчезнет. Гермиона чувствовала, как колотится сердце, слышала каждый их вдох, и с каждым новым мгновением страх отступал, растворяясь в жаре его рук. Он уложил её осторожно. Его пальцы дрогнули у шеи, скользнули вниз — изучая, запоминая. Каждый вдох становился медленнее, глубже, а между ними уже не было воздуха — только одно общее дыхание, синхронное, как сердцебиение. Узкие джинсы поддались, скользнули с бёдер на пол; туда же отправилось и бельё. Мир сузился до ощущений — кожа, тепло, движение. Волдеморт навис над ней — собранный, напряжённый, но взгляд в нём изменился: не властный, не холодный, а какой-то человеческий, почти беззащитный. Гермиона чувствовала этот взгляд каждой клеткой. Его рука скользнула по её боку, обхватила ягодицу, и он вошёл в неё — не порывом, а медленным, неумолимым погружением, будто стирая последнюю незримую грань. Гермиона вскрикнула, но звук застрял в горле, превратившись в сдавленный выдох прямо в его губы. Волдеморт замер, давая ей привыкнуть. В паузе было нечто новое — не терпение охотника, а напряжённое внимание, будто он ловил малейшую тень нежелания в её глазах. Его пальцы сплелись с её, прижимая ладонь к простыне, и это было не ограничение, а ещё одна точка соприкосновения, ещё одно доказательство: ты здесь, я здесь, это происходит. Затем он начал двигаться — медленно, будто каждый толчок был вопросом, на который он искал ответ в её стонах, в биении сердца под ладонью. Его ритм был лишён привычной ярости: это было глубокое, почти ритуальное единение, где тело говорило то, для чего у разума не находилось слов. Её ноги обвили его бёдра, подтягивая ближе, глубже, и он ответил приглушённым рыком. Его лоб снова прижался к её виску, вздохи стали рваными, горячими. — Гермиона... — её имя, выдохнутое им, как признание, вырванное силой. Оно было лишено презрения, лишено ненависти. В нём была лишь тягостная, невыносимая правда. Она не могла ответить. Всё её существо было сосредоточено на этом странном, болезненном единстве — на том, как его холодная кожа теперь пылала, как его жилистое тело стало мягче в её объятиях. Его движения участились, стали более настойчивыми, но в них по-прежнему не было силы — лишь отчаянная потребность. Он искал в ней спасения не от смерти, а от самого себя — от одиночества, от пустоты, от тишины, что царила в нём. Волна нарастала в глубине, сжимая живот, заставляя её выгибаться. Она вцепилась пальцами в его плечи, и её собственный стон, тихий и сорванный, смешался с его тяжёлым дыханием. В этот миг не было ни Пожирателей, ни пряток, ни крестража — была лишь эта комната, это тело, эта странная, необъяснимая связь. И когда пик настиг её, затуманив зрение и вырвав из груди беззвучный крик, она почувствовала, как он содрогнулся всем телом, издав низкий, сдавленный звук — полный не облегчения, а чего-то сломленного и беззащитного. Он не рухнул на неё, а лишь тяжело опустился рядом; его рука всё так же лежала на её талии, пальцы впивались в кожу, будто он всё ещё боялся, что она растворится в воздухе. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь их неровным дыханием. Пламя в камине догорало, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Гермиона лежала, глядя в потолок, чувствуя тяжесть его руки и странное, леденящее спокойствие. Она повернула голову — и встретилась с его взглядом. Алые глаза смотрели на неё без привычной ярости, без насмешки. В них была лишь утомлённость и молчаливый, всепоглощающий вопрос. Пальцами он коснулся её раскрасневшейся щеки, мягко провёл ниже — к подбородку. — Я знаю, что это за дом, Гермиона, — тихо прошептал он. — И я приду за тобой. Его слова прозвучали, как гром. Вздрогнув, Гермиона попыталась отстраниться. Она зажмурилась, чтобы выгнать себя из сна… Мир сжался, как кулак, и разжался уже без него. Свет в камине провалился внутрь, поверхность комнаты пошла волной — и Гермиону выкинуло на холод, будто из-под толщи мутной воды. Она вдохнула — и не могла выдохнуть: в горле встал ком. Ощущалось дыхание, ощущалось сердцебиение — не её, чужое. Словно она не до конца покинула сон, и Волдеморт был где-то рядом. Простыня под ней была сырой от пота — слишком реальной для сна. Плечи ломило; кожу на шее щипало, как от настоящих засосов. Она провела пальцами по ключице — под кожей бешено бился пульс, и на каждый удар эхом откликался медальон. Она резко сорвала цепочку и бросила её на пол. Крестраж ударился с громким стуком о доски — казалось, что комната вздрогнула. Гермиона прислушалась к себе, пытаясь поймать хотя бы одну примету сна — мутное зрение, расфокус, оглушающую тишину. Не было. Боль в груди — настоящая. Икры сводило — по-настоящему. Воздух в комнате пах золой и пылью — как всегда. — Это снова сон? Ответа не было. Только шёпот всё ещё звенел внутри: «Я приду за тобой». В ночной тиши дом всё ещё спал, негромко вздыхая сквозняком, прорывавшимся из-под дверной щели. Гермиона медленно села на кровати, ощущая под ладонями всё ещё влажную скомканную простынь. Опустила ступни на холодный деревянный пол, надеясь, что «земля» под ногами сможет окончательно вернуть её в реальность. Помогало слабо. Поднявшись с кровати, она босиком прошла по полу, к камину. Всё реально. Всё походило на реальность. Наклонившись, она подняла брошенный медальон и как только коснулась его пальцами, её вдруг осенило: она засыпала не в кровати! Последнее, что она помнила, как она сидела у камина и, как её должно быть, сморило в сон, раз вошёл ОН… Сердце забилось чаще. Как? Он внушил ей переместиться или что-то всё же было тут, в этой комнате? Ветка за окном громко ударила в стекло, заставив Гермиону вздрогнуть. Ветер тихо поскуливал, ломясь в рассохшуюся раму. Нет, всё было реально. Это был уже не сон… — Хватит со мной играть, — прошептала она, пристально глядя на медальон. — Мне надоело… Уложив его на столик у камина, она достала палочку и направила её на проклятый крестраж. — Фоссо, — почти беззвучно произнесла она, внимательно наблюдая за реакцией. Ничего не произошло. Она уже миллион раз его исследовала ранее — на что она надеялась в миллион первый? Сумасшествие — производить одни и те же действия и ожидать от них разной реакции. — Ревело, — снова прошептала она, дожидаясь хоть чего-то. Только воздух слабо вздрогнул от вспышки заклинания — и всё на этом… Со злостью и беспомощностью Гермиона отложила палочку. Её накрывала такая ярость, что она хотела отшвырнуть и её, как медальон после сна, но лишиться единственного оружия было бы слишком глупо из-за своей горячности. Её ли это ярость была? Или в исступлении бился тот, кто стремился её найти? — Больше не надену, — прорычала она, схватив медальон, ставший внезапно горячим, как уголёк. — Никогда! Хватит! «Наденешь», — тихо и уверенно прозвучало над самым ухом. — Чтобы ты снова меня погрузил в этот кошмар, в этот… — она запнулась. Сон был реалистичен, но кошмаром не был. Он её искушал, пробуждал то, что, возможно, сидело где-то глубоко и дремало. Теперь оно рвалось наружу. То невысказанное, то нерастраченное, что она не успела разделить с теми, кого любила по-настоящему, стремилось к нему, к Волдеморту. К тому, кто не оценит… Нужно было прекращать играть в эти игры и спросить всё прямо, без экивоков. — Ты не уговариваешь отнести тебя к нему, не убеждаешь присягнуть ему… Чего ты добиваешься? — Гермиона шагнула к камину и направила руку к догорающим углям. Она знала, что так просто крестраж не уничтожить, но хотела показать серьёзность своих намерений. — Отвечай! «Привязанности», — также тихо ей на ухо. — Это… — Гермиона нервно сглотнула, глядя на медальон в своей трясущейся от злости руке. — Это невозможно… «Возможно», — вкрадчивым шёпотом последовал ответ. — «Посмотри, в какую бездну он опускается, если его некому удержать». И это была самая длинная фраза, которую Гермиона когда-либо слышала от медальона. Удержать… — Стать его якорем? — неуверенно спросила она, всё ещё держа крестраж над камином. Казалось, что в ответ на её вопрос он запульсировал, забился, как сердце. — Он же меня убьёт… — прошептала она. Медальон выпал из ослабевших пальцев и глухо ударился о деревянный пол, а Гермиона осела рядом. Ей и в голову не приходило, что все эти сны могут иметь такую странную цель — уравновесить этого психопата. — Он больше года охотится, чтобы отомстить хотя бы мне, раз уж Гарри и Рон… — она замолкла и посмотрела в чёрное ночное окно. Даже звёзд не было видно — только пару фонарей, отбрасывавших неестественно длинные тени, будто в них кто-то пытался укрыться. — И теперь он усилил поиски, — выдохнула Гермиона, потянувшись рукой к медальону. «Угадай, из-за чего?» — ей показалось, что в его голосе проскользнуло самодовольство. — Не получит и не найдёт, — пальцы сами сжались в кулак. — Мы уходим… Резко поднявшись с пола, Гермиона вытянула руку, приманивая к себе палочку со стола. Затем парой взмахов она открыла ящики комода, ящики стола — чтобы собрать пожитки в свою маленькую расшитую бисером сумочку, висевшую тут же на ручке кресла. Несколько пассов — и вещи поплыли по воздуху к креслу, по пути складываясь, чтобы занимать меньше места. Пара футболок, толстовка, тёплые носки, плащ — каждый предмет, как шаг прочь отсюда. Когда всё было готово, она застыла в нерешительности над крестражем. Опустившись рядом с ним на корточки, она ткнула его палочкой, а затем, подцепив самым кончиком за цепочку, подняла над полом. Медальон покачивался подобно маятнику, поблёскивая золочёными боками в мерцающем свете камина. — Опасно оставлять тебя тут, — задумчиво произнесла Гермиона. — Видит Мерлин, как я не хочу брать тебя с собой… Но оставлять его там, где его сможет найти Волдеморт или уничтожить Кикимер… О последнем, как об аргументе, она старалась не думать. Она его забирала только для того, чтобы он не достался Волдеморту. Не из-за страха, что домовик поймёт, как его уничтожить. Конечно, нет. — Не смей больше вторгаться, — предупредила она, убирая медальон в карман. В ответ он слабо дрогнул, словно хотел ответить, но голоса не подал. — Есть возражения? — съязвила Гермиона, пытаясь таким образом не показать ужас, её объявший. Рука её уже потянулась за сумочкой, чтобы повесить её на плечо и поскорее убраться из этого неприветливого и мрачного дома, ставшего приютом на время. «Дождись утра», — тихим шёпотом ответил крестраж. О нет, если уж он настаивал дождаться утра, то Гермиона точно не собиралась следовать этому совету. Она села на кресло, чтобы натянуть и зашнуровать ботинки, а крестраж продолжал пульсировать в её кармане, будто призывая одуматься, остановиться. — Нет, — решительно отрезала она, — а если ты не прекратишь — я отдам тебя Кикимеру. И медальон затих. Он знал, что последним приказом, отданным Регулусом Блэком, был приказ об уничтожении странного медальона. Теперь ему лучше было вести себя тише, чтобы Гермиона не решила избавиться от него перед уходом. Когда всё было уже готово, она резко встала на ноги, подхватила сумку и ринулась из комнаты по лестнице вниз. Как легко ей давался этот побег. Несмотря на то, что Гермиона, казалось, уже привыкла к дому, но вырваться из этой клетки, из этой угнетающей тюрьмы казалось невероятно упоительным. Сердце странно трепетало от осознания, что она сейчас вырвется отсюда. «Но куда?» — вдруг прозвучал у самого уха вопрос: «Куда ты отправишься? Кто ждёт тебя?» На мгновение Гермиона замерла на последнем лестничном пролёте. Кто её ждал? Никто. Куда ей идти? Некуда. Только в лес… Или попытаться пересечь границу, или отправиться в Ирландию, или… — Неважно, — стиснув зубы, процедила она. Она уже стояла внизу, её рука уверенно легла на дверную ручку. На мгновение её взгляд задержался на мутном зеркале у выхода — в нём отразилась бледная тень: не спавшая, осунувшаяся и бледная, но собранная, с горящими решимостью глазами. Миг — и дверь с тихим скрипом отворилась. Снаружи ночной туман стелился по влажному камню, отливавшему оловом. В кармане крестраж продолжал пульсировать, будто призывая к чему-то. Помедлив, Гермиона достала его из кармана и надела на шею — чтобы не потерять. И сделала шаг на улицу. Где-то вдалеке хлопнула дверь, эхом по площади разнёсся её стук. Гермиона уже собиралась пройти вперёд и свернуть в неприметный переулок, как воздух перед ней дрогнул, словно рябь от кругов на воде. Машинально она отпрянула, и тут же мимо пролетела зелёная вспышка. Свет полоснул по стене, выбив кусок камня. Палочка тут же легла в её руку, Гермиона мигом развернулась на каблуках: — Протего! Щит поднялся мгновенно, но тут же разлетелся искрами под новым ударом. Ещё одна вспышка — ближе, почти в упор. Гермиона опустилась на колено, вцепилась в палочку обеими руками и выкрикнула: — Конфиндо! Туман разорвался взрывом воздуха, посыпались каменные осколки. В свете мелькнули фигуры — двое, нет, трое. Маски. Чёрные мантии. Один из них упал, схватившись за грудь, другой метнулся за фонарный столб. — Не убивать! — донёсся резкий голос. Гермиона отступила к стене, дыхание срывалось. Снова махнула палочкой: — Экспульсо! Ударная волна отбросила ближайшего противника, но следующая вспышка сорвала ей капюшон. Волосы хлестнули по лицу, глаза заслезились. Она попыталась аппарировать — не вышло: кто-то наложил антиаппарационный барьер. — Чёрт… — выругалась она сквозь зубы. И снова взмахнула палочкой: — Ступефай! Красный луч пробил туман, но кто-то уже оказался за спиной. Она почувствовала его движение — слишком поздно. Резкий толчок в плечо, боль, будто прут калёного металла, и тело стало оседать. Палочка выскользнула из ослабевших пальцев. Пошатнувшись, Гермиона сползла вниз. Мир колыхнулся, звуки уплыли. Незнакомец приблизился — он тяжело дышал, и от него разило дешёвым табаком, виски и чем-то приторно мерзким, гниющим. — Попалась, — прозвучало у её лица. Последнее, что она успела подумать: только не к нему. Мир растворился во мраке…