На грани сна

«Открой глаза!» Резкий громкий голос прямо на ухо. И тут же накрывший её гул, звенящий прямо в голове, как в колоколе. Такой силы, что физически стало больно. Гермиона поморщилась, с трудом ей удалось разлепить глаза. И сначала ей показалось, что она ослепла — всё перед ней накрыла пелена. Моргнув несколько раз, смахнув застывшие слёзы с ресниц, она с облегчением поняла, что зрение на месте. Перед ней была полутьма, свет неясно подрагивал где-то вдалеке, не рядом. Неудобная поза. Странная. Облизнув сухие губы, Гермиона попыталась двинуть рукой, задранной вверх, и не смогла. Вторая тоже была прикована к стене… приложив недюжинное усилие, она приподняла голову чуть вверх, задрав подбородок. Тут пахло сыростью, гнилью… чем-то прелым. Каменная стена, пол тоже каменный, холодный; под ногами солома — не свежая, влажная. От того, что стекало со стен, или от чего-то иного? — Эй? — негромко позвала она. — Кто-нибудь? Э-эй! — чуть громче. Никого рядом не было. Так кто же её привёл в чувство? Крестраж запульсировал на груди. — Я у него, да? — тихо спросила Гермиона, опустив голову. Тишина, от которой сжалось сердце. «Нет». Гермиона попыталась вздохнуть. И не смогла. Она ощутила панику, наступающую словно прилив. Волнами та захватывала тело, подкатывая к горлу — до тошноты, до душащих слёз. Новая попытка вздохнуть; грудь, будто сдавленная невидимыми путами, не давала этого сделать. «Успокойся. Дыши», — голос сквозил льдом. Почему-то умиротворяющим. Она постаралась сделать короткий вдох, медленно, болезненно втянула в себя воздух. Потом ещё раз, чуть глубже. Постепенно дрожь начала отпускать. Кажется, его присутствие помогало ей. Гермиона старалась сосредоточиться на самом простом и понятном, доступном сейчас её восприятию: на шершавом камне за спиной, на стуже кандалов, обхвативших запястья. Память стала возвращаться, но неохотно — обрывками. Туман, стелющийся по влажной брусчатке. Вспышка яркого света, ещё одна, звук упавшего тела… и крик. Кто-то закричал. Резкий толчок в плечо, острая боль — и тьма, накрывшая непроницаемым пологом. Она вновь попыталась двинуть рукой, но слишком короткая цепь сковала движение. Мышцы уже затекли, суставы в плече ныли от долгого пребывания в неестественной позе. Гермиона попробовала пошевелить другой рукой — звяканье цепи о камень неприятно резануло слух, отдавшись в голове набатом. Однако медальон всё ещё был с ней, он пульсировал на груди, но уже тише. Словно подстраиваясь под её дыхание. Он придавал ей спокойствия. И решимости. — Где я? — тихо прошептала она. Ответа не было. Даже крестраж молчал сейчас. Он не знал. Со стороны, где брезжил свет, послышались приглушённые голосá. Затем шаги — чёткие, чеканящие. Гермиона чуть подалась вперёд, стараясь не издавать лишних звуков, чтобы лучше слышать говоривших. Всех слов она не смогла разобрать — только обрывки фраз. — …не будем сообщать… — …и что? Вечно её держать? Если он узнает… — …если… Внутри у неё всё похолодело. Один из голосов она узнала: Яксли, а второй и третий… Нет, она не могла опознать. Не настолько хорошо она была знакома с Пожирательской кодлой. И то Яксли она узнала лишь потому, что сталкивалась с ним как-то во время странствий. У него было характерное прошепётывание, да ещё сдобренное слабым ирландским акцентом. Сердце отчего-то болезненно сжалось: значит, он не знает. Она точно не у него. Чем это грозит? Дыхание снова участилось, воздуха вновь не хватало, голова шла кругом. «Сосредоточься», — тихий шёпот над ухом вывел её из оцепенения. Закрыв глаза, она старалась дышать ровнее. Вдох и выдох, спокойно. Нужно было сделать вид, что она только пришла в себя, не выдать. Кандалы на руках стали казаться тяжелее, чем раньше, а плечо ныло пуще прежнего, стреляя ноющей болью, отдававшейся во всю руку. Стиснув зубы, она постаралась перенести вес на здоровую руку. А Пожиратели спорили, подходя ближе. Голоса слышались теперь яснее, шаги чётче звучали по каменному, выщербленному полу. — Допросим её. — А если врать начнёт? — Под пытками всё расскажет… Тени перекрыли единственный источник света, погрузив камеру Гермионы во тьму. И только приближающиеся шаги звучали всё громче и громче. Щёлкнул засов. Мощная дверь приоткрылась, впуская в камеру свет и тюремщиков. Один из них, державший перед собой палочку, освещавшую путь, взмахнул ею, так что под потолок взвился шар света, озаривший камеру. Гермиона зажмурилась и, качнувшись на цепях, повисла на повреждённом плече, отчего негромко зашипела. — Живая, кажется, — выплюнул негромко один из них и приблизился. Трэверс. — Эй, Макнейр, она вялая какая-то, — обернулся он к дверному проёму. — Тебя учить надо, недоумок? — сиплый голос, тяжёлые шаги. — Агуаменти! Гермиону окатило ледяной водой; она попала в нос, в уши. Тряся головой, девушка отплёвывалась, пытаясь не задохнуться. — Развёл тут сопли, — сплюнул Макнейр на пол. — А ну, грязнокровка, посмотри на меня! В ответ Гермиона ещё ниже опустила голову. Впервые за время бегства её схватили Пожиратели, впервые она видела их так близко — не считая битвы. Но там они не воспринимались почему-то как люди из плоти и крови, а тут… они наводили ужас. Куда больший, чем их хозяин, когда она видела его во снах. — Подними голову, я сказал, — прорычал Уолден, подойдя ближе. Он остановился в нескольких шагах от неё и присел на корточки. — Я хочу полюбоваться, за кем Тёмный Лорд вынуждал нас гоняться больше года. Гермиона исподлобья посмотрела на него. Неприятное лицо с большим носом, глазами навыкате — она тут же отвернулась. — Зачем он тебя ищет? Она промолчала, закусив губу. — Отвечай! — не выдержал Яксли и подскочил к ней, ближе, чем остальные. — Говори немедленно, что ты такого сделала, что он на уши всех поднял! Изо рта у него воняло гнилью; если бы можно было отстраниться, то Гермиона бы отстранилась, но она всего лишь поморщилась: — Выжила… — Выж… что? — Яксли поперхнулся собственной фразой. — Ты за идиотов нас не держи, соплячка! Он замахнулся на неё рукой, но его тут же остановил Трэверс, ухватив за запястье. — Он велел не убивать её… — Да мне плевать, что он велел! — зашипел Яксли, плюясь. — Сдохнет — и наргл с ней… Сожжём её потом, а кости закопаем. Рот Гермионы беззвучно приоткрылся. Им плевать было на приказы, плевать было на того, кого они называли своим Лордом. Всё, что их интересовало, — выгода, которую они могли поиметь изо всей ситуации. — Ещё раз, грязнокровка, — Яксли повернулся к Гермионе. — Зачем он тебя ищет? — Я-я-я… я не знаю, — пробормотала в ответ она, глядя прямо в его бесцветные глаза. — Убить? — О, нет, мелкая дрянь, — прорычал Макнейр, поравнявшись с Яксли. — Будь это так, ты сдохла бы ещё в Косом переулке или в Хогсмиде месяцем ранее. — Советую тебе начать говорить, — миролюбиво подал голос Трэверс — самый молодой из них, но не менее опасный. Гермиона сглотнула. Она не знала, для чего он её искал. Для чего она на самом деле ему понадобилась. Если он не собирался её убивать, то что тогда он собирался с нею делать? — Я не знаю… — тихо повторила она. — Сейчас ты у меня узнаешь, дрянь! — Яксли вынул палочку и направил её прямо в солнечное сплетение Гермионе. — Сейчас как в опере блядской заголосишь! — Стой, — Макнейр положил руку на его палочку и опустил вниз. — Если он узнает, что мы тут делали, то простым «Круцио» не ограничится. Надо действовать тоньше, — он повернулся к Трэверсу. — Эй, Робби, подай-ка то зелье, которое я тебе дал накануне. Тот как-то ссутулился, но просьбу выполнил. Подошёл ближе, вынул из кармана отливающий фиолетовым флакон и передал его Уолдену. — Веритасерум? — недоверчиво прищурилась Гермиона. По виду зелье совсем не походило на сыворотку правды. — Нет, голуба, — губы Макнейра растянулись в мерзкой улыбке, обнажая жёлтые зубы. — Веритасерум теперь так просто не достать. Что же это было? Яксли подошёл к Гермионе сбоку, он схватил её за волосы и заставил запрокинуть голову. Надавил на подбородок. — Открой рот, — прошипел он, двумя пальцами пытаясь разжать ей челюсти. — Открой, иначе я выломаю тебе зубы. Это совсем не походило на более мягкое решение проблемы. Яксли надавил сильнее — её рот послушно раскрылся, и Макнейр плеснул фиолетовую жижу ей на язык. Нёбо тут же проткнуло тысячью иголочек. Гермиона попыталась выплюнуть зелье, дёрнулась, но Яксли закрыл ей рот, а Макнейр зажал нос так, что дышать стало невозможно. — Глотай! Жидкость скользнула по горлу, обжигая пищевод. Гермиона напряглась в ожидании боли, мучений, но ничего такого не происходило. Поначалу. Сначала было похоже на облегчение, будто она вынырнула из-под воды, из глубокого омута, где сложно было дышать. А затем — взрыв, как будто все её органы перезапустили с ускоренной силой: сердце застучало как ненормальное, кровь в венах забурлила, устремившись по телу с такой скоростью, что Гермиона ощутила дрожь в пальцах. Сначала дрогнули пальцы на ногах, затем волной конвульсии поднялись выше — к груди, к горлу. От ужаса язык ее словно одеревенел. Гермиона закашлялась, глаза наполнились едкими слезами — не столько от боли, сколько от бессилия. Губы дрогнули. — Ну? — злобно прошипел ей на ухо Яксли. — Будешь говорить? Она молчала. Судорожно глотнула воздух, надеясь, что это поможет избавиться от странного ощущения в теле. Не помогало. Веки потяжелели, её неумолимо клонило в сон, и Гермиона рада была уже уснуть. Тогда, возможно, крестраж покажет Волдеморту, где её прячут, и… сердце колотилось с такой скоростью, что сон просто не мог наступить. Нервы были взвинчены до предела. — Я не знаю, — хрипло отозвалась она. Слизистая во рту всё ещё горела после зелья, язык еле поворачивался, когда она произносила эти три простых слова. — Опять не знаешь? И что за зелье — не знаешь, да, грязнокровка? Гермиона покачала головой. — Ну, скоро узнаешь, — хмыкнул Макнейр, отпуская её. — Говорят, что на пятые сутки без сна человек начинает сходить с ума. Проверим?

***

Без сна... Без сна Гермиона держалась уже третьи сутки. Вернее, зелье держало её. Не давало ей спать — и бодрствовать тоже не давало. Оно держало её между сном и явью, а периодически заходивший и опаивавший её Яксли помогал сделать это состояние настоящей пыткой. На третий день она уже с трудом соображала, где находится. И тело ломило от фиксации в одной и той же позе — Гермиону так и оставили висеть, прикованной у стены. От постоянного соприкосновения с влажным камнем её одежда вымокла насквозь, кожу саднило, особенно в тех местах, которые не могли не тереться о выступающую кладку. На запястьях появились натёртости, а кисти распухли. Изредка заходил Трэверс и давал ей воды. Еду он предложил ей всего пару раз: кусок хлеба. — Просто скажи нам, зачем он тебя ищет? — вкрадчиво спрашивал он её, давая глотнуть воды. — Если расскажешь, то, может быть, мы даже не отдадим тебя ему. Сухие губы не хотели размыкаться, язык не слушался её, и всё же Гермиона смогла вымолвить: — Я не знаю... — Опять? — он замахнулся на неё рукой. Вся его напускная доброта испарилась в один миг. — Отвечай! Ты думаешь, ты долго ещё так провисишь, не спятив?! Гермиона опустила голову, пыталась глазами сфокусироваться на чём-то другом. Не на криках Трэверса, не на боли, пронзавшей вспышками плечо, не на голоде. На чём-то простом. Хотя бы даже на соломе... Её взгляд никак не мог сфокусироваться. Она смотрела то под ноги, то вглубь камеры, то на дверной проём. Слова долетали до неё, но смысл улавливался с трудом. Вдруг она краем глаза уловила движение — тень словно скользнула от стены и спряталась в темноте. Низкая. Блеснули два больших глаза — и тут же погасли. — Эй, ты слышишь меня? — Трэверс грубо схватил Гермиону за плечо и потряс. За больное плечо. Будто ток прошёл от самой кости и по руке, заставив кисть дрогнуть, а пальцы сжаться в кулак. Зашипев, она попыталась отстраниться. — Скажи спасибо, грязнокровка, что никто из нас не использует на тебе легилименцию, — зашипел он ей на ухо. — А то твои куриные мозги превратились бы в бульон. — В-вы просто н-не умеете… — едва слышно прошептала она.

***

Кажется, шли четвёртые сутки… На самом деле Гермиона не понимала, сколько времени прошло, она могла ориентироваться только по посещениям своих тюремщиков. Её должны были кормить, по крайней мере, раз в сутки. Наверное. Но тут, в камере, лишённая доступа к солнечному свету, она не имела представления, сколько на самом деле она томится в заключении. Более того, сознание путалось, мысли сбивались в один большой снежный ком. Она пыталась разобрать разрозненные воспоминания, как-то сплести их в стройную цепочку, но они путались, не желая собираться. Зачем она здесь? Почему до сих пор не позвали его — Волдеморта, ведь это он её искал с таким усердием, что под ногами горела земля. Для чего она Пожирателям? Вопросы рождались в голове и тут же затухали в сознании, затуманенном неизвестным зельем, изнурённостью и болью. Когда уходил Трэверс — очень давно — ей даже показалось, что в дальнем углу кто-то стоял. Кто-то знакомый, глядящий на неё со смесью тревоги и отвращения. Два огромных глаза… Застывшая во тьме маленькая фигура. — К-кикимер… — едва слышно прошептала Гермиона, полагая, что это только лишь наваждение. Ответило ей молчание, но глаза мигнули. — Хозяйка послала… — Гермиона смогла уловить только часть фразы. — Она забеспокоилась… — Киким-м-мер… — вновь позвала она и попыталась податься вперёд. И никого не было. В камере оказалось пусто. Моргнув, Гермиона обхватила пальцами цепь, на которой висела, чтобы так сильно не напрягалось плечо. Это тоже было неудобно — руки быстро немели от такого положения, и приходилось вновь повисать на кандалах, вмурованных в стену. Опустив взгляд, она тихо выдохнула. Когда ей это привиделось — сегодня или вчера, или час назад? Она уже не понимала. Если бы она могла уснуть. Если бы зелье хоть немного ослабло и дало ей поспать, а не сводить её с ума подступающими галлюцинациями. Можно было бы поговорить хотя бы с крестражем. Возможно, он мог бы подать о ней весть или… — Без него этого не было бы… — прошептала она. «Было бы, — шёпот у самого уха, почти ласковый. — Хуже». Глаза её закрылись, онемевшие пальцы отпустили цепь, которую сжимали, и тело безвольно повисло. Сухие губы шевельнулись, чтобы ответить, но вслух она сказать ничего не смогла. Голова уже плыла туманом, снова. Хотелось забыться, хотелось уснуть. И как только усталость накатывала на неё новой волной, то… сердце тут же начинало стучать как ненормальное, разгоняя кровь по телу. Это была пытка. И когда тишина вновь сомкнулась вокруг неё, Гермиона подумала, что наконец-то потеряет сознание, уснёт хоть так, но… Вверху, казалось, что на этаж выше, что-то грохнуло. Глаза внезапно распахнулись, и она посмотрела наверх, на каменный потолок, с которого осыпалась паутина, смешанная с пылью. Пыль попала в нос, в лёгкие, отчего Гермиона закашлялась; она тряхнула головой, пытаясь избавиться от налипшей на волосы грязи. Снова послышался шум, уже громче. Удар — как будто опрокинули нечто очень тяжёлое. Ещё один, от которого затряслись стены, и новая порция грязной паутины полетела вниз. Крик, который, наверное, слышал весь дом: — …подвал! Зачистить, срочно! Гермиона не сразу поняла, что всё это происходит не в её воспалённом сознании. Что всё это творится наяву. Но… зачистить подвал. Зачистить и её? «В первую очередь», — сухой голос на ухо. По стенам прошла дрожь, и странный гул вибрировал сквозь каждый камень; она спиной ощущала, как дом трясётся, будто в лихорадке. Что-то чуждое сюда нагрянуло. Что-то недоброе и недовольное. На лестнице, ведущей в подвал, послышались торопливые шаги — быстрые, сбивающиеся. Не как в прошлый раз — ритмичные и чеканные, а словно бы их обладатель спотыкался, перемахивая через ступеньку. Применив последние силы, Гермиона попыталась вслушаться, вглядеться. Не пропустить. Понять. «Это за тобой», — вновь произнёс крестраж, но без энтузиазма. Его голос словно угасал. — За мной? — непонимающе прошептала она в ответ. За ней? Кто за ней пришёл? Орден или… Яксли. Распахнул с грохотом дверь в камеру и влетел так, словно за ним гнались адские гончие. На его бледном лбу выступил пот, глаза лихорадочно блестели, а рука, сжимавшая палочку, мелко дрожала. — Говорить не хотела… — процедил он, замерев посреди полутёмного сырого помещения. — Теперь заткнёшься навсегда! Дом вновь тряхнуло, как от удара молнии, даже затхлый воздух, казалось, запах азотом. И тут же его сменила промозглая сырость. Корбан оглянулся на дверь, а затем, сжав палочку увереннее, направил её на Гермиону. В этот момент стены загудели вокруг, и гул этот поглотил слова, произнесённые Яксли, — те страшные слова заклинания, которого Гермиона боялась больше, чем «Авады Кедавры». Только по появившемуся отблеску алого пламени, сорвавшегося с кончика палочки, она поняла, что решил наколдовать Яксли. Каким приёмом он захотел очистить подвал. Свет вспорол полумрак камеры, только он рванул не вперёд, а тяжёлой каплей опал вниз, разлившись вязкой субстанцией у ног Яксли. Тот отступил на шаг, держа под прицелом палочки бьющийся, будто сердце, сгусток разрастающегося пламени. Оно стремительно увеличивалось в размерах и ревело, как ветер в открытом дымоходе. Рёв этот становился всё громче, всё оглушительнее, всё плотояднее. — Прекрати… — прошептала Гермиона, плотно зажмурив веки. — Хватит… «Успокойся. Дыши», — вдруг заговорил с ней крестраж, но голос его дрогнул. — «Тебе страшно, я знаю». — Решила перед смертью поболтать? — выкрикнул ей Корбан, взмахнув палочкой, пытаясь заставить жидкое пламя повиноваться. Огонь стал обретать форму, стал расти, вздыматься бушующими клубами вверх, и жар от него испарял мигом всю влагу, пропитавшую стены темницы. А пламя расправлялось, словно из него, как из кокона, должна была родиться бабочка. И Гермиона уже видела такое. Она видела его. Адское пламя, поглотившее Рона. Сейчас оно разгора́лось в камере, чтобы пожрать её без остатка, чтобы не оставить от Гермионы Джин Грейнджер даже пепла косточек. Глаза её расширились, пальцы вцепились в цепь над головой. Она попыталась раскачать её, чтобы вырвать из стены, попробовала потянуть, повиснуть на ней. Дёрнула руками, почувствовав, как кожу на запястьях режет металл кандалов. В кровь. — Нет… — сначала тихо произнесла она. — Нет! Нет! Гидра расправила огненную голову, уперев её в каменный потолок, мигом ставший чёрным от жара и копоти. Вторая голова проснулась и высунулась из огненного плеча. Она повернулась к своему создателю, державшему её на прицеле. Контроля над Адским пламенем не было. Совсем как тогда. Воздух уже накалился, металл стал обжигать кожу, покрывшуюся испариной. — Не так, только не так… — по щеке скатилась слеза. И понимание, что всё кончено.