Когда твой путь станет моим

К середине пути из Чанмэня в Юньшань Чжан Юшэнь мог пересказать житие святой Юэ Лао наизусть. Ему повезло: на следующий же день после их появления в храме один из местных чиновников пришёл за благословением в дорогу — вместе с семьёй он ехал в храм Трёх Будд на озере Цзяху, чтобы помолиться о продвижении по службе. Сяо Янцзы мигом убедил его, что для безопасности в пути не помешает взять с собой охрану: мало ли кто вздумает обокрасть состоятельного путешественника или пристать к его дочерям, выглядывающим из-за тонких занавесей на окнах повозки. Ну а когда он упомянул, что и сам направляется в ту же сторону, чиновник сразу согласился нанять их с Чжан Юшэнем для сопровождения. Поможешь монаху — десять грехов простится, так говорят. Сяо Янцзы такому везению словно и не удивился. — Я же говорил, святая Юэ Лао покровительствует путникам, — сказал он. — Вот она нам и помогла. Новоявленные паломники мало знали о святой Юэ Лао, кроме того, что ей надо молиться в путешествиях, так что Сяо Янцзы взялся просветить их, а заодно и Чжан Юшэня, которому волей-неволей приходилось слушать. Будущая святая Юэ Лао была простой женщиной, жившей у дороги, по которой паломники шли к знаменитому храму Шуай поклониться богам Небес и Земли. Из почтения к святыне Юэ Лао не просила у паломников денег за постой и сытно кормила их, беря плату лишь за продукты, из которых готовила пищу, а тех, кто был беден, кормила просто так. Как она сводила концы с концами — история умалчивала, не иначе одной только милостью Небес. Паломники же стали замечать, что тем, кто останавливался у госпожи Юэ, непременно сопутствовала удача, и молва о ней пошла по всей Поднебесной. Паломники побогаче начали жертвовать деньги, на которые Юэ Лао кормила бедных и даже оплачивала для них постой в других домах, если её собственный оказывался набит битком. Когда Юэ Лао умерла, на месте её дома построили небольшой храм. А потом случилось не иначе как чудо: один из паломников, обогретый и накормленный когда-то госпожой Юэ, разбогател и решил отблагодарить её за доброту. Он построил больше десятка посвящённых ей храмов на всём пути от своего дома до храма Шуай, а рядом с первым скромным храмом — монастырь, где паломники всегда могли найти приют. Истратив на это всё своё состояние, он стал первым настоятелем монастыря святой Юэ Лао. С тех пор прошло почти четыре сотни лет. Ежегодно один из монахов отправлялся в паломничество, чтобы обойти все храмы и в каждом вознести молитвы за монастырь, его насельников и всех путников, находящихся в дороге. В нынешнем году выбор пал на Сяо Янцзы, и он просто-таки светился от счастья, когда рассказывал об этом. — Я ведь почти не покидал монастырь, — объяснял он. — Всего несколько раз, ну и в город иногда спускался и в соседние деревни… А чтобы вот так путешествовать, целый мир увидеть — только мечтал. Тебе, наверное, смешно слушать, ты-то всюду можешь пойти, куда захочешь. — И тебя отпустили одного? Не боялись, что кто-нибудь ограбит или убьёт? — Я же монах, — простодушно удивился Сяо Янцзы. — Зачем меня убивать? — Ради денег. Или что там ещё у тебя есть. — Но у меня ничего нет. Кто станет убивать ради чашки или палочки для зубов? «Ну ты и наивный», — не стал говорить вслух Чжан Юшэнь, хотя очень хотелось. Убивали и за меньшее. За одну только мысль, что в поясе или рукаве прячется пара медяков. Или потому что просто не понравился. Но он не стал пугать монаха — тот ещё успеет набояться, путь впереди долгий. — Давно ты в этом своём монастыре? — С года жизни, наверное. Или даже раньше. — Так рано? Бедняки часто отправляли детей в монастыри, если не могли прокормить, но обычно речь шла о детях постарше, которых уже можно было приставить к делу, чтобы не ели рис даром. Тем более, монастырь мужской, кто стал бы нянчиться с младенцем? Сяо Янцзы смущённо пожал плечами: — Ага. Меня подкинули к воротам. Настоятель Сяо говорит, я был самым юным членом ордена за всю его историю. Уточнять, одна ли у них фамилия с настоятелем, Чжан Юшэнь не стал — и так понятно. — А ты? — сменил тему Сяо Янцзы. — Как получилось, что ты стал наёмником? Ты ведь не похож на тех, кто… ну, кто больше ни на что не способен. И на бывшего солдата тоже. Это он верно подметил: в наёмники чаще всего шли солдаты, оставившие службу и не нашедшие себе места в мирной жизни. Или сорвиголовы, решившие, что промышлять честным трудом лучше, чем вступить в бандитскую шайку и закончить свои дни в руках палача. За разбой жестоко казнили, а наёмник мог подкопить денег и открыть лавку, например. Или харчевню. Чжан Юшэнь тоже думал, что не станет долго бродить по Поднебесной. Хорошо бы устроиться в охрану к какому-нибудь богачу. Только не к чиновнику — у тех денег много, но и с головой можно распрощаться, если хозяин окажется замешан в чём-то грязном. Накопить денег, купить дом. Выучиться несложному ремеслу. Или всё-таки открыть лавку. Это он знал, умел. Но пока старался не думать о будущем слишком долго. Вот появятся деньги, тогда… — Так получилось, — уклончиво ответил он, не желая делиться подробностями даже вскользь. Недоговоренность всегда тянет за собой вопросы, на которые не захочется отвечать. Лучше не говорить вообще ничего. — Я не так уж давно этим занимаюсь. Года четыре всего. Монах кивнул и, слава богам, больше ни о чём спрашивать не стал. Семья господина Паня, которую они сопровождали, хлопот не доставляла. Сам господин Пань беседовал с Сяо Янцзы на духовные темы, на Чжан Юшэня же обращал внимание не более, чем достаточно вежливому человеку. Чжан Юшэня это полностью устраивало. До предместья Юньшаня, где на берегу озера стоял храм Трёх Будд, доехали без приключений. Чжан Юшэнь подозревал, что господин Пань уже пожалел, что нанял охрану, однако тот ничем этого не показал и заплатил полностью, сколько договаривались. После истории с ублюдочным торговцем Хуном это немало обрадовало. С Сяо Янцзы господин Пань прощался гораздо дольше. Чжан Юшэнь ждал. Он рассчитывал, что Сяо Янцзы снова устроит его на ночлег где-нибудь при монастыре — даже если деньги появились, сэкономить не повредит. Наконец Сяо Янцзы распрощался с господином Панем и подошёл к нему. — Хороший человек, — поделился он. — Обещал сделать пожертвование для святой Юэ Лао, когда вернётся домой. А нам дальше, вон, видишь? — Он указал на город с другой стороны озера, растянувшийся вдоль берега. — Там наш храм. Идём. Храм святой Юэ Лао в Юньшане притаился на узкой улочке, облюбованной гончарами и камнерезами. Каменная пыль мешалась с вытекающей на улицу водой, мутной от глины. В крохотном храмовом дворике, усыпанном листвой с полузасохшего инжирного дерева, прыгали по каменной дорожке воробьи. Деревянные двери были небрежно прикрыты, даже не заперты, одна из створок покосилась. На этот храм точно не жертвовали так щедро, как Трём Буддам. Внутри никого не оказалось. Чжан Юшэнь остановился было на пороге, но Сяо Янцзы уверенно, по-хозяйски прошёл к алтарю и поклонился статуе святой Юэ Лао, ласково взирающей на него сверху. — Прибраться надо, — сказал он, оглядываясь. Храм выглядел заброшенным: на полу валялись сухие листья, занесенные ветром с улицы, в углах виднелась паутина. Чаши для пожертвований были пусты, а запах благовоний почти выветрился. — Если хочешь, можешь отдохнуть в саду. Я тут справлюсь. Не то чтобы Чжан Юшэнь хотел наводить чистоту в старом храме. Но если он собирался здесь ночевать, отплатить хотя бы трудом было вежливо. Тем более, святая Юэ Лао покровительствовала путникам. Чжан Юшэнь ещё не решил, останется в Юньшане или отправится дальше. Не присмотрелся. — Я помогу, — сказал он. — Ведро есть? Мы там колодец прошли в начале улицы. Они нашли ведро в небольшой пристройке за храмом и следующие несколько часов потратили на то, чтобы сделать храм если не чистым, то хотя бы пригодным для молитв прихожан. Убрали паутину, вытерли пыль с крохотных витражных окон, очистили, как могли, светильники и другую утварь. Статую святой Юэ Лао Сяо Янцзы протирал особенно тщательно, словно помогал умыться живому человеку. Потом взялись за полы. Чжан Юшэнь таскал воду из колодца, ловя на себе любопытствующие взгляды соседей. Он устал, но усталость была приятной. Ему случалось расплачиваться трудом за постой, когда денег совсем не было: колоть дрова, мыть полы, помогать на кухне, убирать навоз в хлеву. Но работать добровольно, просто чтобы сделать уютнее место, где предстоит ночевать, было гораздо лучше. Возможно, потому, что он делал это по собственному желанию, ничем никому не обязанный. Когда он вернулся с последним ведром воды, чтобы оставить про запас, Сяо Янцзы уже зажигал благовония перед алтарём. Тонкая струйка дыма медленно разворачивалась перед склонившей голову статуей, плыла в падающих из окон лучах света. Казалось, даже воздух после уборки стал прозрачнее. — Мы молодцы, — гордо сказал Сяо Янцзы, и Чжан Юшэнь не смог сдержать смешок. — А теперь пойдём есть. Недорогую лапшичную им указали всё те же любопытные соседи. Они же и рассказали, почему храм пришёл в запустение: монах, служивший в нём, несколько месяцев назад вдруг собрался и уехал из города, никому не сказав куда. Первое время за храмом приглядывали прихожане, но надолго их не хватило. — Странно, — недоумевающе сказал Сяо Янцзы, когда они уже сидели в лапшичной и ждали свой заказ. — Может быть, у него что-то случилось. Но разве сложно оставить письмо? — Может, его всё достало и он решил бросить ваш орден и сбежать. Извини, — спохватился Чжан Юшэнь. Он без особого почтения относился к монахам, но всё же не хотел обижать Сяо Янцзы. — Ну и ушёл бы, зачем сбегать? — А что, у вас так просто отпускают? — Конечно. Монастырь — не тюрьма, зачем кого-то держать? Многие уходят. То есть не многие, но… Знаешь, у нас строго запрещены всего три вещи. Нельзя убивать, нельзя ничем владеть и — он слегка смутился — нельзя ложиться с женщиной. Потому что семья монаха — это его братья, а если ты сблизился с женщиной, значит, должен взять ответственность за неё и будущих детей. Ну и вот это, конечно, многие не выдерживают. Особенно те, кого отдали в монастырь ребёнком, а не сами пришли. Влюбляются в девушек и уходят. А что делать? Настоятель Сяо говорит: хорошо, когда человек находит своё счастье. Мы же друг другу желаем только добра. Это звучало как-то… слишком просто? Чжан Юшэнь представлял себе монастыри иначе. Строгие правила, запреты и постоянные молитвы. — А ты? — уточнил он, когда служанка поставила перед ними по миске горячей острой лапши. — Что я? — Хотел когда-нибудь уйти? — Зачем? — Ну, с девушкой… Сяо Янцзы склонился над лапшой, ворочая её палочками. — Я же говорил, что почти не покидал монастырь, — пробормотал он. — Какие ещё девушки? Да и зачем? Я люблю наш орден. Здорово, конечно, что мне удалось отправиться в путешествие, но ещё лучше — что я потом вернусь домой, понимаешь? Я там на своём месте. Меня там ждут. «А меня нет», — подумал Чжан Юшэнь и ощутил мимолётный укол зависти. Хотя было бы кому завидовать: сироте, монаху. И всё же Сяо Янцзы знал, что есть место, куда он всегда может вернуться. Люди, которые рады его принять. Даже если они всего лишь братья по ордену. Романтика вольной жизни никогда не казалась Чжан Юшэню привлекательной, но она была не так плоха — по крайней мере, первые несколько месяцев после того, как он сбежал из дома. Потом осталось только доказывать себе, что он поступил правильно и ни о чём не жалеет. А потом и выбора не стало. Только гнетущая пустота в той части души, которая раньше грелась от материнской ласки и отцовской похвалы. Эту пустоту было не заполнить ни случайными знакомствами, ни симпатичными девушками, проявлявшими к нему интерес. А Сяо Янцзы не знал ни отца, ни матери, и всё же вот он радуется, думая о своей семье. Это не зависть, утешил себя Чжан Юшэнь. Можно ли завидовать тому, что не отобрать и не присвоить? Просто… жаль, что у него этого нет. Они неторопливо доедали лапшу. Уходить не хотелось. Нежные сумерки обещали тёплую ночь; не хотелось возвращаться в храм и сразу ложиться спать, потому что больше там делать было нечего. Для себя Чжан Юшэнь решил, что если Сяо Янцзы захочет вернуться, то он пойдёт прогуляться по городу в одиночку. Главная улица была освещена фонарями, заблудиться сложно, а дорогу к храму он как-нибудь найдёт. Спросит у местных, в конце концов. Но Сяо Янцзы тоже не торопился возвращаться. Он пил чай, откусывая крохотные кусочки от сладостей, которые расхвалила служанка — и круглые её щёчки подтверждали, что сладости были хороши. Разглядывал улицу с зажигающимися над дверьми фонарями, гуляющих людей. Наслаждался. Когда человеку хорошо, это всегда видно. — Погуляем? — спросил Чжан Юшэнь, когда чай наконец закончился. — Здесь должно быть красиво. Служанка, подошедшая убрать посуду, замерла. — Прошу прощения, молодые господа, вы впервые в Юньшане? Чжан Юшэнь с интересом взглянул на неё: нечасто девушки сами подхватывали разговор. Может, она хотела бы присоединиться к ним? Он не против. — Сегодня приехали. Она улыбнулась так, словно сразу это поняла. — Тогда вам лучше гулять по людным улицам. И возвращаться в гостиницу тоже. У нас в городе… неспокойно. — Бандиты, что ли? — Чжан Юшэнь повернулся, показывая рукоять меча. — Вот уж кого не стоит бояться. — Ах, если бы. — Девушка сделала многозначительную паузу. Чжан Юшэнь понял. Не дурак. — Интересно. Принесёшь ещё чая? И вина. И орешков. Или что ты любишь. Девушка мигом умчалась, а вернувшись с чайником и закусками, сама присела за стол, не дожидаясь приглашения. — Так что же, если не бандиты? Она сунула в рот орешек и быстро огляделась по сторонам. — Говорят, злой дух. Или призрак. — Вот как? — Чжан Юшэнь пододвинул к ней блюдечко с орехами, чтобы не стеснялась брать. — Расскажи, ты же, наверное, всё знаешь. — В начале весны молодой господин Юй, сын Юй Жумэня, торговца лошадьми, провёл ночь в весёлом доме, а утром его нашли возле западных ворот. Это на половине пути к его дому, значит. Решили, что это от вина, потому что пить молодой господин любил без меры. Упал, не смог подняться да и замёрз. Ночи тогда холодные были. Похоронили, как положено. — Она сделала паузу, облизнула якобы пересохшие губы. И откуда у такой юной девушки повадки ушлого пройдохи? Развеселившись, Чжан Юшэнь налил вино в свою чашку и протянул ей: — Желаешь смочить горло, сестричка? Та с притворным смущением опустила глаза, но вино взяла. Чжан Юшэнь поймал осуждающий взгляд монаха и широко улыбнулся. Если тот не знал, как вести себя с девушками, стоило показать. — А что же было потом? — Потом слугу из дома судьи Ло тоже нашли мёртвым, когда он ночью возвращался от невесты. Он-то не пил, но отчего умер — так никто и не понял. Как будто ни от чего. Говорили, лицо у него было такое, словно перед смертью он увидел что-то страшное. Его семья настаивала на расследовании, но так ничего и не выяснили. А вот потом… — Она снова многозначительно помолчала. — Потом двое приезжих господ засиделись допоздна в чайной и решили прогуляться. А за ними шёл старина Хэ, то есть он не старый совсем, просто прозвали так. Он попрошайничает возле храмов, вот и к ним, говорит, хотел подойти, как место поудобнее будет, и выклянчить несколько монет. Деньги-то у них водились. Ну да, ну да, подумал Чжан Юшэнь. Место поудобнее. Нашли бы потом тех господ с шишками на голове и без кошельков. Хорошо, если живыми. — Дошёл он за ними до улицы Цзюань, глядит — а перед ними стоит женщина и говорит что-то. Решил, что это тоже попрошайка, чуть было не выскочил прогнать её. А тут один из господ этих как закричит! Старина Хэ смотрит: женщина второго за горло держит, а первый вопит, а с места сдвинуться не может. Потом тот упал, а она и за первого принялась. Старина Хэ тоже заорал и побежал оттуда. Весь квартал криками перебудили. Люди вышли, увидели тела, позвали стражу. Старину Хэ поймали, он рассказал, как дело было. Ему, конечно, никто не поверил, но потом магистрат рассудил: у первого на горле остались следы, а у второго — нет, вообще ничего. Значит, его всё же не старина Хэ убил. И потом, как ему справиться с двумя сразу, да ещё сильными молодыми мужчинами? Честный человек у нас магистрат, не то что некоторые, которым лишь бы первого попавшегося беднягу во всём обвинить. Она хрупнула орехом и гордо поглядела на впечатлённых рассказом слушателей. — Нашли ту женщину? — спросил Сяо Янцзы. — Нет! И старина Хэ божился, что никогда её не видел, а он по всему городу бродит. А ещё он говорил, что она была такая бледная, словно светилась. Вот и выходит, что это призрак. — Тогда вам следовало обратиться к священникам. — Они сказали, что это может быть женщина, умершая дурной смертью или не похороненная. Отслужили все службы, как положено, только не помогло. В прошлом месяце молодой господин Сун Чжиюнь погиб точно так же. А он был благородный юноша, учёный, собирался держать экзамен на чиновника. После этого магистрат велел закрывать все лавки и чайные с наступлением темноты, чтобы люди не возвращались домой поздно, а если кто задержался — чтобы позволяли переночевать. Ну и стражники стали по вечерам обходить все улицы, да толку-то. Будто их самих кто от призрака спасёт. — Девушка вдруг хихикнула. — А нас, женщин, он не трогает. Можно хоть всю ночь гулять. Хотите, провожу до дома, молодые господа? Чтобы призрак не напал. И — Чжан Юшэню не показалось — невзначай тронула его за ногу. Ого! Она точно хотела, чтобы он сжал эту ладонь и утащил с собой. Какая бойкая. Девицы часто улыбались ему, но дальше улыбок, как правило, дело не шло: они хотели ухаживаний, а Чжан Юшэнь не оставался в одном городе так долго, чтобы на ухаживания было время. И врать тоже не хотел. — Я, пожалуй, пойду. — Сяо Янцзы встал, тактично глядя в сторону. — Пока совсем не стемнело. — Нет, погоди, — встрепенулся Чжан Юшэнь. Всё же он был не один, да и куда вести эту девицу, в храм? — Я с тобой. — А разве… — начал был Сяо Янцзы, бросив взгляд на служанку, но смешался и умолк. Чжан Юшэнь виновато улыбнулся: мол, ничего не поделаешь, в следующий раз. Девица вроде бы не расстроилась, лишь плечами пожала. — Почему ты не остался? — спросил Сяо Янцзы, когда они вышли из лапшичной. На улице уже начали сгущаться сумерки. Вечер — хорошее время для торговли, и всё же Чжан Юшэнь заметил, что некоторые лавочники уже начали убирать разложенный на прилавках товар. — Ты же ей понравился. Неужели к тебе так часто пристают красивые девушки, что ты их так легко отталкиваешь? Звучало так, словно он сердцеед какой-то. Приятно, конечно, но не совсем правдиво. — Куда бы я её привёл? В храм или в ту каморку, где даже кровати нет? — Ой. — Сяо Янцзы смутился. — Точно. Извини. — Что ты думаешь о её рассказе? — Про призрака? Не знаю. Похоже на правду. Но обычно священники быстро находят человека, который им стал, и хоронят по правилам. А если эта женщина умерла плохой смертью, об этом знал бы магистрат. У него же есть сведения обо всех преступлениях, которые случились в городе. — Я слышал, среди священников есть такие, кто может разговаривать с мёртвыми. — Есть, но мало. Я встречал одного такого. Он останавливался у нас в монастыре. Мастер Лю. Он говорил, что это не так просто. И опасно. Не все хотят рисковать жизнью. — Зачем они тогда вообще нужны? — фыркнул Чжан Юшэнь, но не очень осуждающе. Это стражники и солдаты обязаны рисковать собой ради защиты горожан, а от священников требовалось лишь молиться и совершать нужные обряды. Выйти к призраку… брр, на такое и не каждый стражник бы решился. Сяо Янцзы не ответил. Чжан Юшэнь подумал: как хорошо идти вместе. Новый город, тихая улица, подступающие сумерки. Шорох шагов человека, который ел и пил с тобой, помогал и делил кров. Они скоро расстанутся и больше друг о друге не вспомнят, но сейчас — как хорошо. Ладно, это Сяо Янцзы не вспомнит. Если Чжан Юшэню попадётся на глаза храм святой Юэ Лао, он, пожалуй, зайдёт зажечь благовония и помолиться за брата Сяо. Он не сомневался, что у Сяо Янцзы всё будет в порядке. Его вера в покровительство своей святой, в то, что монастырь — лучшее место в мире, а люди вокруг доброжелательны, пусть и не все, казалась Чжан Юшэню смешной, но теперь он взглянул с другой стороны и… пожалуй, слегка позавидовал. Мир Сяо Янцзы был таким, каким тот его видел. Находились спутники, была лёгкой дорога, впереди ждала цель, позади — братья. Совпадение? В другой раз Чжан Юшэнь от души пожелал бы такому блаженному узнать, каков мир на самом деле, но вера Сяо Янцзы была такой искренней, что её, напротив, хотелось оградить от реальности. Благовония, которые они зажгли перед уходом, давно догорели. Рядом лежала связка ярких цветов — кто-то заходил помолиться. Может, увидев, что за храмом ухаживают, прихожане станут появляться здесь чаще. — Я напишу наставнику Сяо, — словно прочитал его мысли Сяо Янцзы. — Нехорошо, что храм заброшен. Кому-нибудь из братьев стоит приехать. — А они захотят? — усомнился Чжан Юшэнь и тут же одёрнул себя: кто их будет спрашивать? Что велит наставник, то и сделают. — Ну конечно. Любой будет рад служить в храме святой Юэ Лао. Хорошо, наверное, жить в таком мире, где все полны благих намерений и поступают правильно. Только рано или поздно всё равно придётся разочароваться. Пока не стемнело окончательно, Сяо Янцзы подмёл крохотный дворик перед храмом и той же метлой очистил от паутины стены. Чжан Юшэнь, конечно, помогал. Если рассказ о призраке был правдой, им следовало приглядывать друг за другом. Закончить они не успели: Сяо Янцзы первый заметил, что все мастерские и лавки на улице уже закрылись, и настоял на том, чтобы вернуться в храм. — Да ладно, ещё не так поздно, — попытался протестовать Чжан Юшэнь. — Мы с тобой через Медовую пустошь прошли, что нам какой-то призрак? — Ты с таким встречался? Я нет. Пришлось сдаться: с призраками Чжан Юшэнь не встречался и понятия не имел, как их одолеть. Но такая осторожность всё равно казалась лишней. Город большой, смертей было всего пять за несколько месяцев, какая вероятность, что призрак появится именно сейчас и нападёт именно на них? Да почти никакая. Но спорить он не стал. Если Сяо Янцзы так будет спокойнее, пусть. В пристройке, где они собирались ночевать, оказалось так пыльно, что Чжан Юшэнь расчихался, стоило лишь подвинуть старый тюфяк, лежащий на полу. Пришлось вытащить на крыльцо соломенные циновки, выбить их как следует и перебраться в храм. Чжан Юшэню было не по себе: не оскорбится ли святая Юэ Лао, если место, предназначенное для молитв, будет использоваться для ночлега? Но Сяо Янцзы совершенно спокойно расстелил циновку у самых ног статуи, словно ожидал, что та будет присматривать за ним во сне. И Чжан Юшэнь успокоился. Сяо Янцзы — монах, ему виднее. Он постелил свою циновку рядом и растянулся на полу. Ночной воздух был тёплым и влажным. Где-то лаяла собака, трещали в кронах деревьев несмолкающие цикады. В такую ночь не хотелось спать. Если бы не призрак, Чжан Юшэнь бродил бы по городу, слушал уличных музыкантов, покупал жареное мясо и сладости с лотков, а потом нашёл бы чайную, обязательно с окнами, и устроился там. Может, даже с той служанкой из лапшичной. Угостил бы вином, насладился поцелуями пухлых губ, а затем… Такая хорошая ночь, и так бездарно предстояло её проспать. Рядом поворочался и вздохнул Сяо Янцзы. Чжан Юшэнь покосился на него: в полумраке не было видно, закрыты ли глаза. — Не спится? — Не-а. Ну хоть поболтать можно. — Надолго хочешь здесь остаться? — Пока не приедет кто-нибудь из братьев. Не знаю когда. Можно не дожидаться, но вдруг они не получат моё письмо? — А тебе ничего не будет за то, что задержался? — Я не должен вернуться к какому-то сроку. Как получится, так и получится. — Это хорошо, — пробормотал Чжан Юшэнь. Можно не суетиться в поисках работы. Поискать, приглядеться, повыбирать. Он перевернулся на живот и уткнулся лицом в согнутый локоть. Приятно было засыпать, зная, что утром ждёт не работа, а только свободный, полный безделья день. Его разбудили на рассвете. — Сейчас люди придут молиться, — сказал Сяо Янцзы, сворачивая свою циновку. — Иди поспи где-нибудь ещё. Чжан Юшэнь перетащил свою лежанку под инжирное дерево и в тени его густой кроны с удовольствием проспал почти до полудня. Иногда просыпался, слушал, как кто-то ходит мимо, и снова закрывал глаза. Когда ему наконец надоело спать, а в желудке заурчало, он поднялся и обнаружил на земле рядом несколько монет. Видимо, кто-то принял его за нищего. Чжан Юшэнь собрал монеты и пошёл в храм. Под статуей святой Юэ Лао курились благовония, но людей в храме не было. Сяо Янцзы сидел у стены, листая стопки потрёпанной бумаги. — У нас не осталось еды? — Нет. — Сяо Янцзы даже не поднял голову. — Сходи и купи. — Какой ты заботливый, — не удержался от подколки Чжан Юшэнь. Сяо Янцзы лишь фыркнул в ответ, даже не возмутился. Чжан Юшэнь купил плетёную корзинку с горячими вонтонами, две лепёшки и тофу. Всё это он принёс в храм, потому что раз уж ему позволяли там ночевать, стоило чем-то за это отплатить. Хотя бы едой. На этот раз перед алтарём молилась какая-то женщина. Сяо Янцзы всё ещё копался в книгах, и Чжан Юшэнь не мог не заметить, с каким любопытством на него посматривает женщина. Из уважения к святому месту Чжан Юшэнь оставил еду у дверей и подошёл к Сяо Янцзы, поглядывая, чтобы женщина, если решит уйти, не прихватила с собой вонтоны. Перед алтарём-то все благочестивые. — Пошли поедим. Сяо Янцзы поднял голову от книг. Выглядел он так, словно где-то на потрёпанных страницах скрывался рецепт пилюль бессмертия, но спрятан был так ловко, что найти не сумел бы мудрейший из учителей. — Ты умеешь читать? — Конечно, — обиделся Чжан Юшэнь. Он что, выглядел совсем уж неотёсанной деревенщиной? И читать, и писать, и рассчитать, какую цену назначить на меру уцзянского шёлка, если вёз сам, наняв только охрану для повозок. — Здесь списки всего, что принадлежит храму. Благовония, чаши, молитвенные свитки… Но у меня ничего не сходится. Я не понимаю, как это вели. Что-то прибавляется, что-то исчезает, и непонятно, куда и откуда. — В голосе Сяо Янцзы слышалось неподдельное отчаяние. — Помоги, а? Хотя бы… просто сопоставь числа. Может, я пойму, как надо считать. Ясно, сбежавший монах вёл учётные книги не головой, а задницей. Расслабился, зная, что ни перед кем не надо отчитываться. Чжан Юшэнь поставил на то, что всю эту писанину придётся выкинуть и переписать заново, но пока не стал говорить вслух. Слишком уж крепко Сяо Янцзы в неё вцепился. — Помогу, только сперва позавтракаем. Давай, пока не остыло. Они разделили вонтоны на ступенях храма, а потом и лепёшки с тофу, запивая горячим чаем. Чжан Юшэнь не спешил. Хорошо было сидеть вот так, на нагретых солнцем каменных ступенях, наслаждаясь вкусной едой. Потом Сяо Янцзы забрал чайник, чтобы сполоснуть его, а Чжан Юшэнь вернулся в храм и наконец заглянул в книги, над которыми тот страдал. Ну. Их не просто вели задницей — можно сказать, их вообще не вели. Собранные пожертвования вносились раз в несколько дней, а расходы обозначались такими круглыми суммами, что наверняка не соответствовали действительности. Даже не всегда было расписано, на что именно пошли деньги. Последняя запись была сделана весной, незадолго до того, как исчез присматривавший за храмом монах. Оставшиеся деньги, видимо, он прихватил с собой. Хотя и было-то их немного, если верить записям. — Ну что там? — спросил Сяо Янцзы, заглядывая Чжан Юшэню через плечо. Будто надеялся увидеть что-то новое. — Ничего. Можешь их сжечь. — В смысле?! — Они бесполезны. Избавься от них, а потом составь опись храмового имущества заново. Это будет проще. — Но я не… — Сяо Янцзы с ужасом оглянулся. — Тут же столько всего! Как я это опишу? — По очереди. — Чжан Юшэнь поднялся, разминая колени. — Я помогу. Не так уж это и страшно. Давай, бери новый лист и пиши. — Он огляделся по сторонам. — Так. Статуя святой Юэ Лао, каменная, высотой пять чи… — Ты с ума сошёл! Это статуя святой, а не имущество! — Как же не имущество? Вот украдут её — и чем докажешь, что она тут была? Пиши давай. Я буду диктовать. Поначалу Сяо Янцзы принялся за дело с энтузиазмом, но, видимо, он не представлял, сколько времени может занять перечисление всех принадлежащих храму вещей. Через час он уже не откликался на слова Чжан Юшэня, перечислявшего всё, что видит перед собой, замечаниями вроде «В нашем храме стоят такие же чаши, наверное, их сделали по одному заказу» или «Сандал слишком дорогой, чтобы просто так покупать, должно быть, это подарок какого-то состоятельного верующего». Просто сидел, склонившись над книгой, а потом вообще лёг на пол. Если бы не ряса, он напоминал бы мальчишку-школяра, корпевшего над уроками. — Давай прервёмся, — взмолился он наконец, в очередной раз встряхивая кистью руки. — Нам же не обязательно всё переписывать сегодня. — А что, в вашем монастыре не переписывают священные книги? — поддел Чжан Юшэнь. — У тебя должна быть хорошая практика. Сяо Янцзы аж скривился от отвращения: — Переписывают, конечно. В наказание. Чжан Юшэнь рассмеялся. Он сам, увлекшись, мог провести часы за составлением списков товаров. И сейчас предложил бы поменяться, но не был уверен, что Сяо Янцзы сумеет заметить и пересчитать действительно все вещи, находящиеся в храме. Как статую святой Юэ Лао. Стоит посреди храма, а Сяо Янцзы и не подумал бы внести её в списки. И подставки под курильницы тоже. Самые нужные вещи часто бывают незаметны. — Откуда ты всё это знаешь? — прервал его размышления Сяо Янцзы. — Как правильно записывать, из чего всё сделано… Ты же раньше не прислуживал в храме? Чжан Юшэнь замешкался. Он не хотел врать, но рассказывать о себе… нет, не надо. Чем меньше другие знают, тем лучше. — Я работал в торговом доме. Сяо Янцзы чуть нахмурился: — А когда ты успел…. Ой. Извини. Я просто подумал, что ты, наверное, очень рано начал работать. Если уже такими вещами занимался, а не просто с поручениями бегал. Извини. — Не так уж и рано, — оскорблённо буркнул Чжан Юшэнь. Этот монах его что, совсем мальчишкой считает? Сам-то вряд ли старше. И не то чтобы Чжан Юшэнь работал. Помогал. Учился. Он не был готов управлять большим торговым домом, но небольшую лавку мог бы открыть. Возможно, это ему и стоит сделать, когда перестанет болтаться по городам и трактам, нанимаясь то к одному, то к другому богачу. Что он ещё умеет, в конце концов? Сяо Янцзы, избавившись от пытки учётными книгами, умчался в сад. В храм вошли две женщины с маленькими девочками, поклонились перед алтарём. Одна из них обняла девочку, стала что-то рассказывать, указывая на статую. Чжан Юшэнь начал собирать книги с пола, стараясь не привлекать их внимания. Он не стал предлагать продолжить работу над списками после перерыва — в самом деле, у них ещё несколько дней в запасе. Или даже больше. Может, никто из монахов не приедет. Зачем им этот убогий храм, когда есть целый монастырь. Не случайно же тот, предыдущий, отсюда сбежал. Так что вместо работы Чжан Юшэнь утащил Сяо Янцзы в город. Не сказать, чтобы тот сильно возражал. Юньшань раскинулся на склоне холма, террасами спускаясь к озеру. Он весь был пронизан речушками и ручьями, бегущими вдоль улиц и между усадеб со множеством яблонь и слив, уже начавших сгибаться от зреющего урожая. Яблонь было особенно много. Они склоняли ветви через ограды, и близилось время, когда урожай с этих ветвей начнут расхватывать местные ребятишки, не дожидаясь, пока тот созреет. Сяо Янцзы то и дело замедлял шаг, любуясь каждой яблоней или изгибом мостика так, словно это были лучшие яблони и мостики в мире. Чжан Юшэнь не торопил его. Им некуда было спешить, а ещё он догадывался, что если всю жизнь проводишь в монастыре, то любой незнакомый воробей покажется райской птицей. Наверное, когда вернётся — до самой старости будет вспоминать это путешествие. Собственная снисходительность одновременно смущала и веселила: Чжан Юшэнь сам себе напоминал богатого столичного жителя, к которому приехал дальний родственник из деревни. Ну так он не со зла. Он даже готов был обойти все мостики в городе до единого, если Сяо Янцзы пожелает. Они перекусили в небольшой закусочной, где подавали суп из овощей и острую лапшу с курицей. Хозяин устроил веранду, вбив в землю несколько столбов и посадив под ними хмель — гибкие плети увивали натянутые между столбами верёвки, образовав стены и крышу. Даже в солнечный день под ними было прохладно. После закусочной они свернули на торговую улицу, и тут Чжан Юшэню снова пришлось держать себя в руках, потому что Сяо Янцзы… Он с таким восторгом рассматривал безделушки на прилавках, от украшений до письменных наборов, что становилось даже как-то неловко. — Нравится? — не выдержал наконец Чжан Юшэнь, когда Сяо Янцзы осторожно, кончиком пальца коснулся резной деревянной подвески в виде цветка лотоса. — Купи хотя бы её, а то ходишь и смотришь впустую. — Я же говорил, — улыбнулся Сяо Янцзы, с сожалением оставляя подвеску. — Я не могу ничем владеть. Всё, что у меня есть, принадлежит монастырю, а им, думаю, эти украшения не нужны. — Совсем всё? И ряса? — Конечно. Удобно, когда каждый носит свою, но, если она понадобится кому-то из братьев, я её отдам и возьму другую. — А штаны? — И штаны. Вообще всё. Что в этом такого? У детей всё, что есть, принадлежит родителям, никто же не удивляется. — Но это же дети… — Зачем обязательно чем-то владеть самому? Если вещь нужна — бери и пользуйся. А если нет — останется тому, кому нужнее. Когда чем-то владеешь, начинаешь бояться это потерять. Заботишься о вещах, а не о том, что действительно важно. Настоятель Сяо говорил… — Ладно, ладно, не надо проповеди! — замахал руками Чжан Юшэнь. — Я же не уговариваю. Они сделали приличный круг по городу (Чжан Юшэнь оказался пугающе прав насчет мостиков), зашли в несколько храмов и остановились на рыночной площади, где на помосте танцевала девушка. Вокруг уже собралась толпа зевак. Девушка была прехорошенькой и двигалась с редким изяществом. Чжан Юшэнь засмотрелся. Сяо Янцзы тоже, и можно было бы его поддеть — но ведь смутится, начнёт уверять, что увлёкся танцем, а не танцовщицей, и, чего доброго, захочет уйти. Так что Чжан Юшэнь мудро молчал. Девушка завершила танец, раскланялась и убежала. Деньги для неё собирал карлик в смешных пёстрых одеждах; Чжан Юшэнь кинул ему в шапку несколько монет, а когда убрал кошелёк — на помосте уже ловил горящие факелы жонглёр. Видимо, в городе остановились заезжие артисты. К своим привыкают, а тут вся площадь забита зрителями. Напоминать Сяо Янцзы, что им надо вернуться до темноты, было всё равно что отнимать конфету у ребёнка. Велев ему стоять на месте, Чжан Юшэнь сбегал к лоткам торговцев и купил орехов. Сяо Янцзы, когда он сунул ему орехи, растерянно поблагодарил и тут же снова уставился на представление. Как его только выпустили из монастыря, сочувственно подумал Чжан Юшэнь, разгрызая скорлупу. Дали бы хоть привыкнуть сперва к большому миру. На ярмарку сводили. Запреты запретами, но встретится хорошенькая девица — и станет в обители на одного монаха меньше. На безделушки заглядывается, хоть они лежат себе спокойно, а поманит разок такая, как эта плясунья, — разве хватит сил отказать? Тут же посмеялся над собой: с чего бы красивой девице выбрать монаха? Ни красоты, ни денег, ни подвешенного языка. Разве что захочет подшутить над простофилей. Жонглёра сменила девушка — уже другая — с пипой, поющая простые и чуточку скабрёзные песни. Зрители хохотали. Сяо Янцзы улыбался, но как-то растерянно. Чжан Юшэнь не стал спрашивать, понял ли он скрытый смысл: не хотелось объяснять, если нет. Вместо этого он ещё раз сбегал к торговцам и купил две лепёшки, а себе ещё и кувшинчик вина. Смотреть представление с едой и вином было гораздо веселее. После певицы на помост вышел парень, засовывающий себе в горло короткий тонкий меч по самую рукоять и встающий на доску, из которой щетиной торчали наконечники копий. И то, и другое, конечно, было затуплено, но выглядело эффектно. Когда солнце опустилось за вершину холма, артисты закончили выступление, и толпа стала расходиться. Чжан Юшэнь с Сяо Янцзы тоже засобирались обратно в храм. По пути купили овощей, ещё вина и лепёшек — в саду был очаг, и Сяо Янцзы надеялся, что где-то в пристройке отыщется котёл. Было ещё светло, но Чжан Юшэнь заметил, что торговцы начали собирать товар с прилавков, вынесенных на улицу. Город был пропитан страхом, едва уловимым, как цветочный аромат в дорогом чае. Люди боялись. Он коснулся рукояти меча и из принципа не стал ускорять шаг. А Сяо Янцзы, кажется, и подавно было всё равно. Они шли по Юньшаню, и в наступающих сумерках он казался ещё красивее, чем днём. Хорошо было бы идти так не с монахом, а с девушкой, например той танцовщицей. Или певичкой, что выступала после неё. Самое подходящее время. В сумерках даже очень скромные девушки позволяют взять себя за руку и словно невзначай прижаться плечом. Но бродячие артистки прекрасно разбираются, с кем стоит гулять под ручку, а у кого в карманах свистит ветер. Чжан Юшэню тут ничего не светило. К храму они подошли почти в темноте. Кто-то из верующих оставил в виде подношения несколько свечей, которые оказались весьма кстати. Спать снова легли прямо в храме, согласившись, что пристройку завтра надо будет разобрать и отмыть. Засыпая, Чжан Юшэнь подумал, что в Юньшане ему нравится и хорошо бы остаться подольше. Крыша над головой есть, а на суп и лепёшки он как-нибудь заработает. А когда Сяо Янцзы отправится дальше в своё паломничество, то и он найдёт, куда податься. Он проснулся посреди ночи. Показалось, что услышал чьи-то голоса, но нет — в храме стояла тишина. Полная, до звона. Свечи догорели, очертания предметов можно было различить лишь благодаря слабому лунному свету. Чжан Юшэнь скосил глаза на лежащего рядом Сяо Янцзы, чтобы проверить, дышит ли тот, и тут сон как рукой сняло: одеяло лежало на полу, а Сяо Янцзы не было. Чжан Юшэнь сел и огляделся. В храме было пусто. Так. Куда он мог деться? Самое простое — пошёл отлить. Дело быстрое, ничего за это время не случится, особенно если не отходить далеко от крыльца. И всё же Чжан Юшэнь решил выглянуть во двор, просто для очистки совести. Им стоит присматривать друг за другом. Он даже не стал натягивать сапоги: прошёл босиком по прохладному полу к дверям и, чуть приоткрыв их, выглянул наружу. Сяо Янцзы он увидел сразу: тот стоял посреди двора, в пятне лунного света, падающего между кронами деревьев. А перед ним стояла женщина, прижимающая к груди ком тряпья. — Разве не ты? — донёсся до Чжан Юшэня высокий мелодичный голос. — Обещал забрать в свой дом, назвать женой. А сам позабыл и бросил, а я ждала… Чжан Юшэнь содрогнулся от холода, волнами накатывающего со двора. Мысль о том, что у монаха с его целомудрием всё-таки случилась интрижка, умерла, не успев родиться. Женщина была бледна до синевы; тёмные пятна на лице придавали ей нездоровый, отталкивающий вид. — Это не так, госпожа, — ответил Сяо Янцзы. Голос у него был твёрдым и даже сочувственным, хотя другой на его месте уже обгадился бы от страха. — Мы с вами никогда не встречались. Вы меня с кем-то путаете. — Бросил, оставил одну, — продолжала женщина, не слушая его. — Где ты был, когда я звала тебя? Ты не пришёл, а я ждала тебя, я звала, я плакала… Крошечными шагами она придвигалась к Сяо Янцзы, а тот так же медленно отступал. Дело было, в общем, бесполезное: от такой не сбежишь. Другие пытались, наверное. И посох с собой не взял, ну что за идиот. — Я не знаю вас, госпожа. Если расскажете, кто вас обманул, я постараюсь помочь. — Лжец! — взвизгнула женщина, качнувшись вперёд. — Ты бросил меня! Ты виноват! Она перекинула свёрток тряпья на одну руку, и только теперь Чжан Юшэнь разглядел, что это новорожденный ребёнок, закутанный в какие-то обноски. Вторая рука потянулась к Сяо Янцзы — тот отшатнулся. — Сестрёнка! — крикнул Чжан Юшэнь. Женщина обернулась. Чжан Юшэнь медленно спустился по ступеням, стараясь не показывать, как ему страшно. — Он действительно не тот, кого ты ищешь. Он монах, понимаешь? Вообще никогда женщину не знал. Даже за руки не держался. Она медленно повернула голову к Сяо Янцзы, точно раздумывала, похож ли тот на целомудренного монаха, потом опять к Чжан Юшэню. Вблизи стало видно, что она очень молодая, едва ли лет семнадцать исполнилось. И очень мёртвая. Трупные пятна ползли по щекам и шее, угол губ был разорван, ногти на руках обломаны в мясо. На ребёнка Чжан Юшэнь изо всех сил старался не смотреть. — Вот как… — протянула она. — Монах. Я не знала. Тогда он, конечно… Тогда это не он. Прошу простить недостойную… Она склонила голову, глядя на него, и Чжан Юшэнь уже знал, что будет дальше. — Но может быть, это ты? Чжан Юшэнь сглотнул. Первая задача — отвлечь призрака от Сяо Янцзы — удалась. О второй — выкрутиться самому — он как-то не подумал. Времени не было. — Госпожа, — вкрадчиво начал он. — Я приехал в этот город два дня назад. И никогда прежде здесь не был. Если я могу чем-то помочь, вам стоит только сказать… — Ты мог помочь мне. — Кажется или теперь она стояла ближе? Он не заметил движения. — Мог помочь, но не помог. Ты бросил меня, уехал и не вернулся. А я ждала тебя, я так тебя ждала! Почему ты обидел меня?! Тебе было всё равно, что со мной станет? Ты посмеялся надо мной, поиграл и бросил… — Нет же, госпожа! Голос Сяо Янцзы оборвал монотонное бормотание призрака. Чжан Юшэнь моргнул и вздрогнул, поняв, что женщина стоит уже у самого крыльца, всего в какой-то паре чи, и если вздумает напасть, то он даже отскочить не успеет. — Нет, госпожа, — повторил Сяо Янцзы так уверенно, что у Чжан Юшэня отлегло от сердца: тот явно придумал, как им спастись. — Он вас не бросил. Он искал вас всё это время. У Чжан Юшэня отвисла челюсть. Призрак тоже замер. Сяо Янцзы осторожно обошёл её, встал у крыльца. — Он хотел вернуться к вам, госпожа, но его задержали. Но он всё время помнил о вас. А потом не нашёл там, где вы встречались прежде, начал искать, и вот теперь вы встретились. «Что ты несёшь?!» — едва не завопил Чжан Юшэнь, но не осмелился, боясь, что женщина услышит и поймёт, что её обманывают, и лишь уставился на Сяо Янцзы бешеным взглядом. Тот сделал какое-то движение глазами, что оно означало — непонятно. Женщина замерла, глядя то на Чжан Юшэня, то на Сяо Янцзы, словно не зная, кому из них верить. — Он… правда? — неуверенно спросила она. — Он вернулся за мной? — Конечно. — Сяо Янцзы боком вскочил на крыльцо и схватил Чжан Юшэня за локоть. Видать, боялся, что тот сбежит. — Вернулся, чтобы исполнить то, что обещал вам. — И мы… поженимся? — Разумеется. Женщина топталась на месте, прижимая к себе ребёнка и покачиваясь взад-вперёд, словно убаюкивала его. Она вовсе не выглядела успокоившейся. — Ты спятил, — прошипел Чжан Юшэнь на ухо Сяо Янцзы, надеясь, что она не слышит. — Я не собираюсь жениться на мертвячке! — Не волнуйся, — одними губами ответил Сяо Янцзы. — Скорее всего, как только ты исполнишь её желание, она упокоится с миром. Останешься вдовцом, только и всего. — Я не хочу быть вдовцом! — Иначе будешь мертвецом! И я, возможно, тоже. Давай иди, — Сяо Янцзы толкнул его к двери и обернулся: — Госпожа, прошу вас. Она засуетилась, шагнула к ступеням, споткнулась о подол — неловко, как живая. Подобрала юбку и осторожно взошла на крыльцо. Чжан Юшэнь не хотел на неё смотреть. Идея со свадьбой казалась безумным сном, от которого надо проснуться, потому что он просто не мог быть настоящим. Но проснуться никак не получалось, а его чудовищная невеста уже была совсем рядом. Оказывается, врали те, кто говорил, что мертвецы не могут переступить порог храма. Или это потому что они сами позвали её внутрь? Сяо Янцзы снова потянул его за собой. Чжан Юшэнь едва переставлял ноги, а рядом зудело сводящее с ума бормотание призрака: — …такая глупая, прости меня, я ждала, а ты не приходил, а живот начал расти, и они увидели, я говорила, что ты вернёшься, прости, что мне было делать, я хотела сбежать, но они заперли сарай, там было тепло и козы, они тёплые, я даже не заболела, я здорова, я рожу тебе ещё сыновей, мы теперь будем вместе, навсегда, мы будем муж и жена… «В смерти?» — мелькнула непрошеная мысль, и Чжан Юшэнь едва удержался, чтобы не броситься вон из храма. Остановило лишь понимание: бесполезно. Она догонит. Единственный шанс остаться в живых — делать то, что говорит Сяо Янцзы. Да и то неизвестно, повезёт ли. Они дошли до алтаря и остановились. — Опуститесь на колени, — велел Сяо Янцзы. — У тебя было вино? — В сумке. — Я сейчас вернусь. Чжан Юшэнь почти упал на холодный камень. Женщина опустилась с грацией, показывающей хорошее воспитание. Да и платье, хоть изорванное, было из дорогой ткани. Не крестьянка. Только для младенца пеленок пожалели, завернули непонятно во что. Чжан Юшэнь всё-таки взглянул на него: благодарение богам, он хотя бы не был изуродован смертью. Обычный ребёнок, только синий, а не розовый. — Я знала, что будет мальчик. — Она коснулась щеки младенца распухшим, неестественно вывернутым пальцем. — Он был таким крепким. Еле родился, я думала, умру раньше. А он родился. И закричал так громко. Я пыталась заставить его молчать, но они всё равно услышали. И я сказала, что только через мой труп, что я не позволю, пусть лучше меня убьют, а они… они… — Она растянула губы в жутковатой улыбке, обнажив ровные белые зубы. Двух передних не было. — Я же не знала, что они правда… Её заперли в сарае, понял Чжан Юшэнь. Заперли, и она рожала там одна, без всякой помощи, а потом пришли забрать ребёнка, и эта девочка не отдавала его, пока они не забили её до смерти. Родственники? Родители? Кем был тот человек, который сделал ей ребёнка, пообещал вернуться и исчез? Неудивительно, что она стала злым духом. И хотя Чжан Юшэнь помнил, что она уже успела убить несколько человек, сейчас она не казалась ему отвратительной мертвячкой. Слишком юная, слишком несчастная мать, не сумевшая спасти своего ребёнка даже ценой собственной жизни. Горло сдавило от жалости, и он опустил глаза, не зная, что ей ответить. Она так радовалась, что возлюбленный наконец-то вернулся, просила прощения, а это был не он; тот ублюдок, наверное, давно забыл о ней. Подошёл Сяо Янцзы, держа в руках кувшин с вином и две чашки, из которых они вчера пили чай. — Всё готово, — сказал он. — Начнём? Чжан Юшэнь кивнул. В горле всё ещё стоял комок. — Моё платье, — еле слышно сказала женщина. — Оно некрасивое. И я не выщипала волосы… — Это ничего, госпожа, — улыбнулся Сяо Янцзы. — Замуж выходит невеста, а не платье. Он опустился на пол рядом с ними, расставил чашки и налил в каждую немного вина. — Я Сяо Янцзы, монах из монастыря святой Юэ Лао. Я буду свидетелем ваших брачных обетов. Госпожа, будьте добры назвать своё имя, пожалуйста. Она нахмурилась, и воздух чуть похолодел. — Разве он не сказал вам, как меня зовут? Сяо Янцзы на миг замешкался, но тут же нашёлся: — Он называл вас сотней ласковых имён; простите, я не уверен, какое из них настоящее. Чжан Юшэнь прикрыл рот рукавом, пряча смешок. Ну и горазд же врать, святоша. — Мин Ли. Эту невесту зовут Мин Ли. — Благодарю, госпожа Мин. — Сяо Янцзы взглянул на Чжан Юшэня. — Первые поклоны — земле и небу. Уже? Никакой церемонии. Ничего… хотя что они могли устроить втроём, в этом храме? Ни подарков, ни родственников, ни угощения. Наверняка не о такой свадьбе мечтала Мин Ли, когда встречалась со своим возлюбленным. Чжан Юшэнь повернулся к алтарю и согнулся в глубоком поклоне. Мин Ли сделала то же самое — бесшумно, придерживая ребёнка одной рукой. Что ж, они в одинаковом положении: Чжан Юшэнь тоже не думал, что женится на мертвячке. На самом деле, вообще не думал, на ком: родители подыскали бы достойную невесту, хорошо воспитанную и с приданым. А с другой стороны, велика ли разница? Он бы точно так же отвешивал поклоны с незнакомой женщиной. Живой разве что. Сделав последние поклоны, они распрямились и оказались лицом друг к другу. Несмотря на следы разложения, пятнающие лицо, вид Мин Ли уже не вызывал содрогания. Она была даже симпатичной. При жизни, наверное, и вовсе хорошенькой. Сяо Янцзы пододвинул к ним чаши с вином и накинул на запястья тонкий красный шнур. Где только взял? Держать чашу левой рукой было не очень удобно. Чжан Юшэнь выпил вино — хватило на два глотка. Мин Ли тоже поднесла чашку к губам, несколько капель пролилось на пол. А что делать дальше? Сяо Янцзы сказал, что, когда они поженятся, Мин Ли сможет упокоиться с миром. Однако она всё ещё сидела напротив, не думая рассыпаться прахом. Что ещё им оставалось сделать? Не переспать же? Только не это, взмолился про себя Чжан Юшэнь, он не сможет. Даже ради спасения своей жизни. Что же ещё? Он обернулся к Сяо Янцзы — тот тоже выглядел растерянным. Только Мин Ли ничего не волновало: она улыбалась и качала младенца, прижимаясь щекой к его головке. И тут Чжан Юшэня осенило: — Как ты его назвала? — А-Сюэ. — Она чуть повернула младенца, чтобы открыть его лицо. Чжан Юшэнь прекрасно обошёлся бы без этого. — Я не знала, какое имя тебе понравится. Если хочешь, выбери другое. — Мне нравится. Пусть будет Чжан Сюэ. Наш сын. Мин Ли рассмеялась, стиснула ребёнка в объятиях, как обычная счастливая мать. И начала расплываться, словно росчерк туши на влажной бумаге. Чжан Юшэнь моргнул несколько раз — и вот её уже не было. Ни её, ни ребёнка. Только красный шнур остался лежать на каменном полу. Хорошо, что он сидел, а то ноги бы подкосились от облегчения. — Твою мать, — потрясённо сказал он, даже не постеснявшись, что ругается в храме. — Получилось. — Ага, — слабо отозвался Сяо Янцзы, тоже не сводящий глаз с пустого места перед алтарём. — Получилось. С ума сойти. Чжан Юшэнь возмущённо повернулся к нему: — Ты что — не был уверен?! — Ну, вообще-то… не совсем. А что ещё было делать? Хорошо, что ты про ребёнка вспомнил. — Я уже думал, мне придётся… — Чжан Юшэнь оборвал себя — звучало как-то некрасиво по отношению к Мин Ли. — Ладно. Мы избавились от призрака. Жаль, не заплатят. Он протянул руку, и Сяо Янцзы подал кувшин с вином. Чжан Юшэнь налил в чашку, из которой пил во время свадьбы, протянул ему, а сам отхлебнул из горлышка. — Может, и заплатят. — Сяо Янцзы глотнул вино и закашлялся в рукав. — Завтра пойдём в ямэнь. Пусть узнают, в какой семье была девица Мин Ли, которая недавно умерла или просто исчезла. Ну и про вознаграждение спросим. Может, его уже назначили, только мы не знаем. — Хорошо бы. До рассвета оставалось ещё не меньше часа, но Чжан Юшэнь не мог представить, что ляжет и спокойно уснёт. Он глотнул ещё вина, протянул бутылку Сяо Янцзы — тот подставил чашку. Мин Ли обрела покой. За порогом храма спал город, избавленный от призрака. Героем себя Чжан Юшэнь не чувствовал. Благодарности тоже не ждал. Хотелось лишь убедиться, что Мин Ли и её ребёнка похоронили как положено. Ну и чтобы всё-таки заплатили. У него осталось не так уж много денег. Когда бутылка опустела, в окна уже лился слабый утренний свет. Сяо Янцзы пошёл открывать двери храма. Чжан Юшэнь подобрал бутылку и наклонился за чашками. Забирая вторую, всё это время стоявшую на полу, он почувствовал мимолётное сожаление — как будто теперь о Мин Ли совсем ничего не напоминало. Магистрат встретил их скептически, но монашеская ряса Сяо Янцзы придавала своему владельцу какой-никакой вес: не будет же монах лгать чиновникам. Так что он пообещал навести справки об умершей или пропавшей девице Мин Ли и, если такая найдётся, провести расследование её смерти. И плату за избавление от призрака тоже пообещал. Она, оказывается, действительно была. Выйдя из ямэня, Чжан Юшэнь направился прямиком в западную часть города, где они были вчера. Сяо Янцзы без вопросов последовал за ним. Тоже помнил, что именно там находились похоронные дома. В первом же доме Чжан Юшэнь купил бумажные деньги, платье и детскую вертушку. Сяо Янцзы добавил шкатулку, в каких девушки хранили украшения, пудру и румяна. — Думаю, тебе не обязательно носить по ней траур, — сказал он, поймав взгляд Чжан Юшэня, брошенный на светлые одежды. — Она ведь не была тебе женой, когда умерла. — Знаю, просто… — Чжан Юшэнь провёл пальцем по краю стопки бумажных денег, чтобы они зашуршали. — Хочется что-то для неё сделать. — Ты и так сделал больше всех. — Разве я? Это ты понял, что ей было нужно. — А ты захотел ей это дать. Чжан Юшэнь не стал говорить: «Я её просто пожалел». Прозвучало бы глупо. И Мин Ли заслуживала большего, чем просто жалость. — Надеюсь, её скоро найдут. Город небольшой, все всех знают. — Хочешь подождать и сжечь на её могиле? — Сяо Янцзы кивнул на бумажные деньги. — Или прямо сегодня, во дворе храма? — Давай сегодня. Вдруг она подумает, что я снова про неё забыл. На молодую луну приехал монах, которому предстояло поселиться при храме. Они с Сяо Янцзы обнялись, словно не виделись несколько лет, Сяо Янцзы засыпал его вопросами о монастыре, брат Мэн в ответ спрашивал, как тому далось путешествие в одиночку. Они так радовались друг другу, что Чжан Юшэнь почувствовал себя третьим лишним. Даже предложил уйти ночевать в гостиницу, но Сяо Янцзы не понял. Чжан Юшэнь не стал настаивать. Сяо Янцзы передал брату Мэну ключи от храма и списки имущества, которые они всё-таки закончили, а взамен взял обещание иногда зажигать благовония для Мин Ли. Семья Мин похоронила её как положено, солгав, что она умерла от лихорадки, но в открытом по настоянию магистрата гробе нашли тело ребёнка, завёрнутое в чей-то порванный халат и брошенное в ноги матери. Что стало с убийцами, Чжан Юшэнь не знал. Это было дело властей. Довольствовался обещанием, что табличка с именем ребенка тоже появится в семейном храме рода Мин. Он смотрел на Сяо Янцзы с братом Мэном и, стыдно признаться, завидовал. Они оба знали своё место в мире и знали, что нужны на этом месте. Заботились друг о друге. А он? Болтается между городами, как ветка, плывущая по реке, от одного берега к другому. И куда плывёт — непонятно. Сяо Янцзы нашёл его во дворе храма, под инжирным деревом — Чжан Юшэнь полюбил отдыхать в его тени, когда жара становилась совсем тяжёлой. — Завтра я собираюсь в Шуанмэнь, — сказал он, садясь на землю рядом. Чжан Юшэнь потянулся и тоже сел. — Дороги здесь спокойные, можно идти одному. Если хочешь, я узнаю, не собирается ли кто-то из горожан в паломничество, чтобы посоветовать нанять тебя, как в прошлый раз. Отсюда многие ездят в храм Водного дракона, это вниз по реке. — Спасибо. — Я… в любом случае, надеюсь, у тебя всё будет хорошо. Ты замечательный человек, Чжан Юшэнь. Даже если мы больше не встретимся, я всегда буду помнить дни, которые мы провели вместе. Кому-то за всю жизнь столько приключений не выпадает, да? — Он слегка усмехнулся. — Если окажешься в Наньляне, загляни в наш монастырь. Я буду рад тебя видеть. Он начал вставать, но Чжан Юшэнь ухватил его за рукав. — Погоди. Говоришь, ты собираешься в Шуанмэнь? — Он дождался кивка и быстро, пока хватило решимости, попросил: — Можно с тобой? Не по найму, просто… я не знаю, куда идти дальше. Шуанмэнь — почему бы нет? Сяо Янцзы засиял, улыбаясь, словно Чжан Юшэнь сказал что-то необыкновенно радостное и долгожданное. — Ну конечно! Конечно, давай пойдём вместе. Я так рад, что ты предложил!