Когда твой путь станет моим

За годы скитаний Чжан Юшэнь понял, что путешествовать лучше всего с небольшим обозом. Повозок пять-шесть, не больше. Это означало, что есть другие охранники кроме него и не надо всё время быть настороже. Есть с кем поболтать, если захочется, а хотя бы в одной повозке найдётся место, чтобы не сбивать ноги. И в то же время нет шума и постоянных задержек, как в большом караване. Что ж, одна повозка, запряжённая мулом, тоже неплохо. По крайней мере, в неё можно сложить вещи и идти налегке, по очереди с Сяо Янцзы ведя мула за повод. Мул был старым и смирным, а за уход за ним обещали заплатить дополнительно. Хотя всё равно выходили сущие гроши. Но о цене договаривался Сяо Янцзы, а он не хотел брать слишком много с сирот. Он, наверное, бесплатно бы их сопроводил, но надо же было что-то есть. Сироты, две сестры Фан, тихо сидели в повозке и даже не высовывались из окна. Старшей на вид было уже за двадцать, младшая — сущее дитя, прижимающее к себе тряпичного зайца. Личико девочки было скрыто под небелёным платком, намотанным почти до подбородка. Причину Чжан Юшэнь понял, когда девочка залезала в повозку: накидка сдвинулась, и под ней мелькнули красные, изъеденные язвами щёки. — Молодой господин, не бойтесь! Это не заразно! — тут же бросилась к ней старшая сестра. Плотная, даже пухленькая, с забавными круглыми щеками, она была похожа на взволнованную хомячиху и забавно пришепётывала, когда говорила. Услышав её в первый раз, Чжан Юшэнь чудом не рассмеялся. Если бы не сдержался, вышло бы очень неловко. — Лекарь сказал, это от душевного потрясения. Батюшка, когда умирал, позвал её попрощаться, взял за руку — и умер. А руку-то и не разжал. Она, бедняжка, всю ночь с ним просидела, с уже остывшим. С тех пор язвы по всему телу и пошли. Но вы не подумайте, батюшка не от них умер. Простудился, а лечиться не захотел, всё работал и работал, пока не слёг. А после не встал уже. Я каждый день мажу ей кожу мазью, которую дал лекарь, и так хорошо помогает! Только на лице немного осталось… Она так умоляюще частила, оправдываясь, что у Чжан Юшэня язык не повернулся возразить. Он только постарался не прикасаться к тому, что трогала девчонка. Чёрт знает, от какой простуды умер их отец. — Ты не сказал, что она больная! — шёпотом упрекнул он Сяо Янцзы, как только сёстры устроились в повозке и мул тронулся с места. — Вряд ли это имеет значение, — как ни в чём не бывало отозвался тот. — Она же сказала, что это не заразно. — Откуда тебе знать, что она не врёт? — Сама госпожа Бай прикасается к ней без страха. А она понимает, что если заболеет, то о девочке никто не позаботится. — Ну может быть, — буркнул Чжан Юшэнь, слегка успокоившись. Сёстры Фан ехали в монастырь Спокойных вод в уезде Лишань. Их отец, пока был жив, ежегодно отправлял туда щедрые пожертвования, и монахи усердно за него молились. Уговорил сестёр на этот благочестивый шаг дядюшка со стороны матери, тоже давно почившей. Сам дядюшка был так добр, что остался присмотреть за домом, трактиром и чайной, оставшимися сёстрам в наследство. Чжан Юшэнь не стал намекать, что после возвращения из паломничества сёстры рискуют обнаружить, что дом и прочее наследство проданы, а для старшей уже найден муж. Не его это дело. На выезде из города их остановили стражники. Чжан Юшэнь привычно напрягся, краем глаза рассматривая доску с портретами разыскиваемых преступников. Первое время он боялся, что отец станет искать его так — чтобы притащили с позором, как вора или мошенника. Но не случилось. Может, и не искал вовсе. — Скажите барышням, чтобы вышли и позволили осмотреть внутри, — заявил стражник, когда Сяо Янцзы рассказал, куда они едут и кто находится в повозке. — Положено так. Сяо Янцзы постучал по дверце, дождался, пока занавеска отодвинется в сторону, и передал просьбу. — Да-да, конечно! — засуетилась Фан Байчжи, распахивая дверцу. — Ох, прошу прощения. Вылезала она спиной, цепляясь за дверцу и нашаривая ступеньку ногой в потёртой туфельке. Чжан Юшэнь поймал довольный взгляд стражника, устремлённый на пышные округлости пониже этой самой спины. Спустившись на землю, госпожа Фан пошатнулась и тут же улыбнулась им: — Пожалуйста, смотрите. Сестрёнка, выходи, не пугайся. Она у меня маленькая, впервые так далеко от дома… — Не стоит, госпожа. — Стражник быстро глянул в открытую дверь повозки и тоже расплылся в улыбке. Смотреть в лицо Фан Байчжи у него получалось с трудом, взгляд всё время соскальзывал вниз — спереди её формы были не менее аппетитны, чем сзади. — Прошу прощения за беспокойство. Вас только двое? — Двое. — Проезжайте. Фан Байчжи одарила его ещё одной улыбкой и не без труда взобралась обратно. Сяо Янцзы неодобрительно кашлянул. Стражник неожиданно потупился, словно мальчишка, пойманный учителем за разглядыванием весенних картинок. Учитывая, что он был по меньшей мере вдвое старше юного монаха, выглядело это смешно. — Прошу простить. Нужно было убедиться, что барышни не разыскиваются. — Вы и женщин ищете? — удивился Сяо Янцзы. — Что же они натворили? Теперь стражник уже глянул на него с лёгким превосходством человека, знающего жизнь. — Женщины, я вам доложу, иной раз такое натворят, что и смотреть тошно. Вот, извольте, — он указал на доску с портретами. — Одна собственного мужа убила, порубила на куски и закопала в разных местах в саду, ещё в прошлом месяце. Руку так и не нашли, хотя перекопали там всё. Вторая обокрала семью, в которой работала, и ещё две рабыни сбежали из ивового дома. Вот и смотрим, чтобы из города не выпустить. Вы не беспокойтесь, по вашей барышне сразу видно, что это не про неё. У беглой служанки было родимое пятно на лице, для убийцы барышня слишком молода, а для девицы из ивового дома слишком, кхм… — Он замялся. — Слишком пышет здоровьем. Чжан Юшэнь фыркнул от смеха. Такую деликатность в описании выдающихся форм старшей сестры Фан можно было ожидать от образованного чиновника, а не от солдата. Кто бы мог подумать, что у этого здоровяка такая поэтичная натура. Больше их не задерживали. Мул шёл ровно и послушно, изредка тычась мордой в рукав Сяо Янцзы, который припас несколько сушёных яблок и скармливал ему по кусочкам. Барышни Фан сидели в повозке тихо, как мышки. Прямая дорога, хорошая погода, никаких забот. Чжан Юшэнь был рад, что напросился путешествовать с Сяо Янцзы. С ним всегда находилось, о чём поговорить, а если шли молча — и молчание не тяготило. Кто бы ему раньше сказал, что он подружится с монахом. К полудню они дошли до небольшой деревеньки среди рисовых полей. Купили еды, поболтали с пожилой женщиной, присматривающей за оравой внуков. Деревенские детишки вместо сладостей лопали яблоки, зелёные и страшно подумать, насколько кислые. У Чжан Юшэня от одного их вида челюсти сводило. Потом на небо набежали лёгкие облака, прикрыв палящее солнце, и стало совсем хорошо. Чжан Юшэнь думал: не работа, а удовольствие. Можно представить, что они богатые молодые господа, отправившиеся прогуляться за город. Не хватает только корзины с вином и угощениями. И, конечно, богатые господа не отправились бы пешком, а один на двоих мул никак не походил на породистого коня. И слуг не было. Не получались из них богатые господа, как ни крути. Сяо Янцзы улыбался, жмурясь, когда солнце выныривало из-за облаков, и не было сомнений, что он тоже наслаждается и дорогой, и погодой, и тем, что можно идти налегке, не спеша и не боясь, что на них нападёт какая-нибудь нечисть. Здесь же не было нечисти, да? Старуха бы предупредила. Ночевать они остановились на маленьком постоялом дворе в стороне от дороги. Людей внутри было мало, но Фан Байчжи всё равно заставила сестру низко пригнуть голову, замотанную платком, и быстро проскользнула в отведённую им комнату, пока мужчины договаривались насчёт ужина. Даже если язвы на лице девочки не были заразны, не каждый в это поверит. Чжан Юшэнь отнёс им еду и оставил устраиваться на ночь. Комнату сняли одну на всех, перегородив посередине ширмой. Дешевле, да и к женщинам никто не сунется, надеясь, что они не успеют поднять крик. Из уважения к добродетели сестёр Чжан Юшэнь с Сяо Янцзы сидели в общем зале до темноты, пока все постояльцы не разбрелись по комнатам, и лишь тогда пошли спать. Когда они поднялись в комнату, сёстры Фан уже спали за ширмой. Вдоль стен шмыгали распоясавшиеся мыши. Чжан Юшэнь хотел было запустить в них сапогом, да побоялся разбудить женщин. Так и пришлось засыпать под шорох маленьких лапок и скрежет мышиных зубов, разгрызающих что-то твёрдое. Утром погода начала портиться. Облака из мягких белых хлопьев превратились в плотную пелену, сереющую с каждым часом. Когда очередная деревенька скрывалась из виду, сразу хотелось ускорить шаг, чтобы побыстрее дойти до следующей. Чжан Юшэнь прикидывал, успеют ли они перебраться через реку Мэй. До неё было рукой подать, но в грозу никто не станет перевозить людей и повозку, а после может оказаться, что берег размыт, и колёса увязнут. Вдвоём они с Сяо Янцзы повозку не перетащат, только если найдётся ещё хотя бы пара крепких мужчин. Или придётся ждать, пока земля высохнет, а это не раньше следующего дня, и то если ночью не будет лить. После полудня поднялся ветер. Мул беспокойно прядал ушами и порывался остановиться. Чжан Юшэнь накинул на голову капюшон куртки и сильнее потянул поводья. Мул слушался, но неохотно. Им повезло: дождь начался, когда они были всего в паре ли от небольшой рощицы. Чжан Юшэнь огрел мула по хребту ножнами меча, и тот почти вскачь дотащил повозку до деревьев как раз к тому моменту, когда первые капли ударили по пыльной дороге. — Мы уже приехали? — высунулась из повозки Фан Байчжи. — Можно выходить? — Нет, пережидаем дождь. Оставайтесь внутри. — Если начнётся гроза, лучше выйти из-под деревьев, — тихо сказал Сяо Янцзы. — Да вроде не так уж и льёт. — Чжан Юшэнь пытался рассмотреть, что творится с тучами там, откуда их гнал ветер. — Там просвет, по-моему. Сейчас немного стихнет, и пойдём дальше. Не будем долго тут торчать. Больше всего он боялся, что ливень размоет дорогу и повозка застрянет вдали от жилья. Но постепенно капли начали делаться всё меньше, а потом и вовсе сменились моросящей пылью. Чжан Юшэнь отряхнул мула от воды и снова вывел на дорогу. Ветер тоже утих. Но на горизонте собирались чёрные тучи, и было ясно, что это всего лишь небольшая передышка. Чжан Юшэнь подгонял мула, молясь, чтобы гроза не застала их в чистом поле. Если начнётся буря, повозку может опрокинуть ветром. А в лесу или роще — рухнуть дерево, перегородив дорогу. Как ни крути, всё плохо выходит. Вот удалось бы доехать до деревни или хоть какого жилья, как хорошо бы было… У реки должен стоять по крайней мере дом лодочника. И если он не дурак, то наверняка позаботился о ночлеге для тех, кто приехал слишком поздно или в непогоду. За отдельную плату, конечно. Они почти успели. Когда впереди показались очертания домов, небо заволокло такой чернотой, что стало темно, почти как в час Свиньи. Вновь поднявшийся ветер рвал одежду и бросал в лицо колючие сухие травинки. Повозка шаталась и поскрипывала, но сестры Фан, надо отдать им должное, не кричали и не жаловались. Это было очень кстати. Успокаивать напуганных женщин Чжан Юшэнь не умел. Мула он уже не жалея хлестал по хребту веткой, потому что упрямая скотина то и дело порывалась остановиться. Даже Сяо Янцзы пару раз огрел его посохом, хотя до этого, Чжан Юшэнь заметил, ни разу не ударил. Когда по земле застучали крупные капли, мгновенно превратившиеся в сплошную стену воды, они были уже меньше чем в половине ли от домов. Ливень заливал глаза; Чжан Юшэнь тащил мула почти вслепую, не видя дороги. Под небольшим навесом возле дома уже стояла чья-то повозка, на вторую места не хватало. Чжан Юшэнь подтащил мула к самому дому и крикнул погромче, чтобы было слышно за ливнем: — Госпожа Фан, приехали! Фан Байчжи выскочила под дождь, вскрикнула, пригибаясь, и обернулась за сестрой. — Идите! — крикнул Сяо Янцзы. — Я приведу девочку. Чжан Юшэнь плюнул на приличия и за руку потащил Фан Байчжи к входу в дом. Стучаться не стал, просто распахнул дверь ногой и затолкнул девушку внутрь. На них обернулся почти десяток человек. Видимо, не одни они собирались переправляться через реку. Дети, ползающие у очага, и две присматривающие за ними женщины могли быть семьёй лодочника, а вот молодая пара в дорожных одеждах с младенцем и девочкой чуть постарше — вряд ли. Как и двое хорошо одетых молодых мужчин, перед которыми стояло вино и несколько блюд с закусками. Ещё один мужчина, одетый просто, но добротно, вышел вперёд и поклонился новым гостям, и Чжан Юшэнь ответил ему, угадав хозяина дома. — Прошу, проходите. Садитесь к огню. — Несмотря на суровый вид, хозяин оказался любезен и предупредителен. — Желаете чаю? Горячий ужин? Барышне нужно просушить платье? — Благодарю, мы… — Чжан Юшэнь оглянулся на дверь. — Нас четверо. Если не затруднит, приготовьте горячий чай для госпожи. Дверь снова распахнулась: Сяо Янцзы внёс на руках младшую сестру Фан, закутанную в его собственный плащ. Он осторожно опустил её на пол, и Фан Байчжи тут же бросилась к девочке. — Всё хорошо, милая. Мы в безопасности. — Я пойду распрягу мула. Устрой их тут, — сказал Чжан Юшэнь Сяо Янцзы. Тот кивнул. Но не успел Чжан Юшэнь сделать и пары шагов, как одна из женщин вдруг закричала: — Она больная! Он обернулся. Видимо, Фан Байчжи, стянув с сестры плащ, зацепила и платок, и личико девочки, покрытое багровыми язвами, оказалось на виду. Она быстро уткнулась в плечо сестре, но было поздно: молодая женщина с младенцем уже вскочила на ноги, глядя со страхом и отвращением. — Она заразная! Немедленно уберите её отсюда! — Неправда! — воскликнула Фан Байчжи, обеими руками прижимая к себе сестру. — Это не заразно, поверьте, её осматривал лекарь! Она сильно испугалась, когда умер наш отец, вот откуда эта сыпь. Пожалуйста, не бойтесь. — Откуда нам знать, что это правда? А если мой ребёнок заразится, ты, что ли, его вылечишь? — Она не заразна. Ничего страшного, поверьте. Мы даже не подойдём к вам, — продолжала убеждать Фан Байчжи. Но сидящие у очага женщины уже подтащили к себе детей, и её слова явно не успокаивали их. — Если девочка больна, ей не следует здесь находиться, — вмешался один из состоятельных путешественников. — Лекари ошибаются, а мы не должны рисковать. От подобных болезней иногда вымирают целые деревни. — Но я каждый день прикасаюсь к сестре, и я чиста! — Фан Байчжи подняла голову, чтобы все видели её лицо. — Вот смотрите. — А что вы предлагаете? — не выдержал Чжан Юшэнь. — Выгнать девчонку в грозу? — Простите, молодые господа. — Хозяин дома виновато моргал, но спорить с гостями не собирался. — Простите, но вам лучше уйти. Внизу у реки есть сарай, он открыт… Если хотите, можете спрятаться там от дождя. Я принесу вам чай и еду. Только, пожалуйста… не нужно. Вы же видите. — Конечно, — влез вдруг Сяо Янцзы. — Мы понимаем. Не стоит беспокоиться. Мы переждём дождь в сарае. Даже не пытался призвать к милосердию. Понимал, видимо, что бесполезно. Хозяин благодарно поклонился, радуясь, что получилось избежать ссоры, а Сяо Янцзы поднял с пола плащ и протянул Фан Байчжи. Та закутала сестру и подтолкнула её к двери. Чжан Юшэню хотелось бы осудить хозяина за то, что выгоняет женщин под дождь, но, по правде говоря, он понимал его опасения. Кожные болезни бывают заразны, а Фан Байчжи могла и солгать, чтобы остаться под крышей. Чжан Юшэнь на его месте поступил бы так же. Наверное. Особенно если рядом свои дети, которые дороже любых незнакомцев. Сквозь стену дождя сарай был хорошо виден: тёмная постройка на самом берегу, к которой вела тропинка, уже превратившаяся в одну длинную лужу. Сяо Янцзы снова завернул младшую из сестёр в свой плащ, поднял на руки, Чжан Юшэнь накинул на старшую свою куртку, и они втроём побежали туда. Как и обещал хозяин, дверь оказалась открыта настежь. Внутри было сухо, на стенах висели рыболовные сети, стояли вилы, грабли и прочая хозяйственная утварь. Пахло сеном и рыбой. Чжан Юшэнь встряхнул куртку, отвернувшись от брызг. — Я распрягу мула и вернусь, — сказал он. Бедное животное, должно быть, уже промокло насквозь. — Вам принести что-нибудь из повозки? — Сверток из синей ткани, если вас не затруднит, — попросила Фан Байчжи. — И пару одеял. Они там слева сложены. Мокрый мул был так несчастен, что даже не упрямился и послушно позволил отвести себя под навес, где стояла чужая повозка. Чжан Юшэнь обтёр его тряпкой и дал сухарь, слегка подмокший в кармане. Две распряжённые лошади стояли тут же рядом, следили за ними искоса, склонив морды над кормушкой. Чжан Юшэнь пихнул одну из них в бок, чтобы подвинулась, и привязал мула рядом. Забрав из повозки синий свёрток и пару одеял, Чжан Юшэнь снова добежал до сарая. Наконец-то можно было стряхнуть в себя воду и перевести дух. Кожаная куртка защищала от дождя, но он успел промокнуть, когда отдал её Фан Байчжи. Штаны давно уже были мокрыми насквозь, и в сапоги залило. Если бы они с Сяо Янцзы было одни, он бы не стеснялся раздеться до исподнего, но в присутствии барышень Фан это было сделать никак нельзя, и он скинул только куртку, а штаны так и остались неприятно прилипать к телу. Лодочник принёс котелок с горячей водой для чая и ещё один — со сваренной в мясном бульоне лапшой. Поев, Фан Байчжи и Сяо Янцзы натянули между стенами сарая одну из сетей и навесили на неё старые попоны, отгородив таким образом угол. Попоны страшно пылили, поэтому лишний раз их старались не дёргать. — Мы останемся здесь на ночь? — спросила Фан Байчжи, скрывшись за этой самодельной ширмой. — Если дождь будет лить до вечера, дорогу наверняка размоет. — Госпожа очень мудра, — ответил Сяо Янцзы, ухитрившись сделать это без всякой насмешки. — Безопаснее перебраться на другой берег утром, чтобы не застрять там на всю ночь. Я не заметил, чтобы с той стороны реки было какое-то жильё. — Если он закончится прямо сейчас, можем успеть доехать… — Сейчас надо высохнуть, — перебил Чжан Юшэня Сяо Янцзы. — Госпожа Фан, пожалуйста, дайте знать, когда устроитесь. Нам надо просушить одежду. — Да-да, конечно, — засуетилась Фан Байчжи. — Мы тоже развесим свою, сейчас. А-Янь, тебе надо на двор? Попроси у брата Сяо плащ прикрыться и беги скорее. — Не хочу. — Тогда садись. — Она понизила голос и что-то зашептала. — Пожалуйста, — жалобно попросила девочка, — не надо. — Как это не надо? — снова громко сказала Фан Байчжи. — Ты же хочешь быть красивой? Помажем тебе личико, и все язвы скоро исчезнут. Станет у тебя кожа чистая и белая, от женихов отбоя не будет. Видимо, мазь щипалась, потому что девочка хныкала, пока Фан Байчжи наносила её. Бедняжка, подумал Чжан Юшэнь, лучше бы мазь и правда подействовала. Обидно будет, если все эти страдания зря. Сяо Янцзы рядом тоже хмурился, прислушиваясь к возне за ширмой. Когда сёстры наконец закончили все свои дела и пообещали не выходить больше, Чжан Юшэнь уже порядком продрог. Скинув рубашку и штаны, он невольно поёжился: даже мокрая, одежда хоть как-то согревала, а без неё кожа сразу покрылась мурашками. — Сядь, — Сяо Янцзы накинул ему на плечи свой плащ. Тот хоть и был влажным, но всё же грел. — Я повешу. Очень холодно? — Т-терпимо. А ты? Сяо Янцзы, в насквозь мокрой рясе, улыбнулся: — Я не мёрзну. Сейчас одеялом укроемся, хорошо будет. Можно лечь пораньше, а завтра встать с рассветом. Может, нас первыми перевезут. Хорошо? Госпожа Фан, вы слышали? Вы не против? — Хорошо, хорошо, брат Сяо! А-Янь спит уже, устала, бедняжка. Сяо Янцзы сгрёб к стене несколько охапок сена, разровнял, примял как мог. Затем скинул рясу и повесил на прислонённые к стене грабли. — Давай постелем мой плащ, а одеялом укроемся. Чжан Юшэнь устроился на своей половине, поёрзал, избавляясь от колючих сухих травинок. Зарыл ноги в сено. Одеяло согревало, шум дождя по крыше и земле за дверью убаюкивал. Чжан Юшэнь не хотел спать, но, закрыв глаза, погрузился в лёгкую дрёму. Иногда сквозь неё пробивались раскаты грома, звучавшего так близко, словно молния вот-вот ударит в сарай. Чжан Юшэнь знал, что это только кажется, но всё равно вздрагивал каждый раз. Сяо Янцзы тихонько посапывал рядом. Он не ворочался, и Чжан Юшэнь сквозь сон подумал, что, наверное, в их монастыре есть какие-то правила на этот счёт. Спать только на спине, выпрямившись и положив руки на одеяло. Мужской же монастырь, ха. Потом он снова заснул. Проснувшись в очередной раз, уже в полной темноте, он услышал, как кто-то тихонько пробирается к дверям. Поняв, что это одна из сестёр Фан, он закрыл глаза и притворился спящим. Естественные потребности, никуда от них не деться. Дождь то ли прекратился, то ли стих настолько, что его было совсем не слышно. Хорошо. Если повезёт, за ночь и утро дорога подсохнет, и повозку можно будет подкатить к самому берегу. Не прошло и одного кэ, как Сяо Янцзы рядом вдруг сел, а затем поднялся и зашуршал, снимая с граблей свою рясу. Одевшись, он вышел из сарая. На какой-то миг Чжан Юшэнь успел посмеяться, представив, как он сталкивается с Фан Байчжи — до чего неловкая будет сцена! Но тут же понял, что Сяо Янцзы встал не случайно и специально выждал, пока Фан Байчжи закончит свои дела, прежде чем выйти наружу. Зачем? Чтобы поговорить наедине? Что у них за секреты? Чжан Юшэнь вспомнил, что это именно Сяо Янцзы нашёл сестёр Фан и договорился с ними о совместной поездке, и любопытство его стало ещё сильнее. А ещё он вспомнил, как вышел из храма и увидел Сяо Янцзы стоящим лицом к лицу с призраком убитой женщины. Сестры Фан были живы, но кто знает, были ли они людьми. Есть нечисть, которую не отличишь от человека, пока она сама тебе не покажется. Например, лисы-оборотни. Втираются в доверие к мужчинам, а потом выпивают их досуха. Говорят, девственников такие твари особенно любят. А Сяо Янцзы же дурак, он, даже узнав, что перед ним лиса, начнёт её увещевать и призывать исправиться. Чжан Юшэнь завернулся в одеяло, чтобы не испугать Фан Байчжи, если она всё-таки разминется с Сяо Янцзы, подкрался к двери и выглянул наружу. Тут же отшатнулся обратно и замер: Сяо Янцзы стоял совсем близко, ничего не делая, только переминался с ноги на ногу. Ждал, значит. Чжан Юшэнь постарался дышать потише и весь обратился в слух. Торопливые шаги по мокрой, сочно хлюпающей земле быстро приблизились и оборвались. — Брат Сяо! Я вас разбу… ой, простите, какая я невежливая. Я быстренько пробегу внутрь, будем считать, что мы друг друга не видели. — Госпожа Фан, — перебил её Сяо Янцзы. — Я здесь… не затем. Я хотел поговорить с вами. — Со мной? Зачем же ночью, да ещё тайно? — Она хихикнула. — Вы же монах, брат Сяо. А ну как нас заметят? Сяо Янцзы вздохнул. — Госпожа, я понимаю, что это не моё дело. Но вам не стоит мазать лицо маленькой госпожи так часто. Лучше дать язвам подсохнуть. На несколько мгновений воцарилась тишина. — Не волнуйтесь, брат Сяо, это хорошее лекарство, — ответила наконец Фан Байчжи. — Оно помогает, правда! Ещё недавно у А-Янь была сыпь и на шее, и ниже, сейчас осталась только на лице, и то немного. Спасибо вам за беспокойство. — Если язвы будут глубокими, они могут оставить шрамы. Маленькая госпожа вырастет красивой девушкой. Подумайте, каково ей будет с изуродованным лицом. — С А-Янь всё будет хорошо. — Я не собираюсь вас выдавать. Честное слово. Я просто волнуюсь за маленькую госпожу. На этот раз тишина затянулась так, что Чжан Юшэнь едва сдержался, чтобы не пошевелиться. Почему-то он был уверен, что малейшее движение выдаст его с головой. Ужасно хотелось поправить сползающее с плеча одеяло, но он сдержался. — Не понимаю, о чём вы, брат Сяо. — Да, конечно. Я не прошу верить мне. Просто… делайте это пореже. Её лицо и так выглядит довольно неприятно. Фан Байчжи громко фыркнула. — Как ты догадался? — По мышам. — Каким ещё… а. Чёртовы мыши. Надо было убрать горох на ночь. Я побоялась, что вы заметите. Она несколько раз сплюнула и вдруг заговорила другим голосом, чистым и ровным: — И чего ты хочешь за молчание? — Ничего, — мягко сказал Сяо Янцзы. — Я же сказал, я вас не выдам. И даже помогу, если будет возможность. Только, госпожа Фан… Если вы всё-таки попадётесь, помните, пожалуйста, что мой спутник ничего не знает. — И всё? Ты даже за себя не боишься, только за него? Или считаешь, что я вас сразу за собой потяну? Хорошо же ты думаешь о людях! — она снова фыркнула. — Тоже мне, святой братец Ло Юй нашёлся. — А? Братец Ло Юй — это же… Он осёкся, а Фан Байчжи вдруг взвизгнула от восторга: — Да ладно! Ты знаешь? Ты это читал? Ха-ха, поверить не могу! А ещё монах! — Замолчи! — умоляюще прошептал Сяо Янцзы. — Ты сейчас всех разбудишь. Фан Байчжи захихикала и сделала несколько шагов. Чжан Юшэнь быстро метнулся обратно к своей лежанке, упал на солому и притворился спящим. — Не бойся, брат Сяо, ничего я не скажу, — прошептала Фан Байчжи, входя внутрь. — И если не врёшь, то спасибо. Видать, хороший ты человек. — Идите спать, госпожа Фан. И всё-таки, пожалейте маленькую госпожу. Хотя бы не каждый день наносите… это какой-то сок, да? Или щелочь? — Ладно, ладно. Посмотрю. Она ушла за ширму, а Сяо Янцзы со вздохом опустился на солому рядом с Чжан Юшэнем. Повертелся немного, снова снимая рясу, к граблям идти не стал — пристроил где-то рядом, судя по звукам. Чжан Юшэнь подождал, пока он ляжет ровно, и шепнул почти в самое ухо: — А кто такой этот братец Ло Юй? Сяо Янцзы дёрнулся так, что едва не подскочил на месте, прямо лёжа. Чжан Юшэнь зажал себе рот, чтобы не рассмеяться в голос. — Ты откуда… Ты подслушивал, что ли?! — Ага, — без малейшего раскаяния признал Чжан Юшэнь. — Ты слишком часто бегаешь по ночам к разным девушкам. Приходится следить, вдруг опять на призрака нарвёшься. Или ещё кого похуже. — Госпожа Фан обычная девушка, не говори глупостей, — прошептал Сяо Янцзы. — И давай спать уже. Мы хотели встать с рассветом, помнишь? Чжан Юшэнь вздохнул и натянул плащ до подбородка. — Я ещё завтра спрошу, — пообещал он. И про госпожу Фан, которая, возможно, совсем не госпожа Фан. Пусть Сяо Янцзы не думает, что так легко отвертелся. К утру тучи разошлись, оставив лёгкую жемчужную дымку на горизонте и свежий, бодрящий воздух. Чжан Юшэнь вышел на улицу, огляделся. Над рекой поднимался пар, словно она была горячей, как вода в котелке, трава на прибрежном склоне переливалась последними капельками влаги, и всё это было так красиво, что хотелось стоять и смотреть, не думая о грядущей суете: надо найти лодочника, позаботиться о завтраке, запрячь мула… Вот они уедут, размышлял он, а река будет точно так же течь и на следующий день, и после, и через сто лет. Что ей какие-то люди, мелькнувшие и исчезнувшие. Даже следа не останется. Наверное, поэтому в красивых местах хочется сделать зарубку на камне или построить что-то. Чтобы сохранилась память, что ты там был. Что ты вообще был на свете. — Красиво, — сказал Сяо Янцзы, тоже вышедший на улицу. — Как думаешь, хозяин уже поднялся? Если он не готов переправить нас прямо сейчас, можно не будить девушек. Пусть поспят ещё. Лодочник, многословно извиняясь, попросил их подождать, пока не переправятся двое господ, приехавших вчера раньше всех. Потому что они сразу уговорились, что будут первыми, и могут огорчиться, если узнают, что кто-то их опередил. А огорчение знатных господ — не то, что стоит вызывать простым людям. Чжан Юшэнь махнул рукой на его извинения. Знал он таких господ, которым главное не приехать первыми, а чтобы никто не обогнал. Ещё и познатнее, чем эти двое, у которых даже слуг не было. Зато благодарный хозяин тут же принёс с кухни две плетёные корзины, исходящие паром, и несколько лепёшек и пообещал собрать припасы в дорогу. Когда он вышел из дома, Сяо Янцзы выводил из-под навеса мула, а Фан Байчжи копалась в повозке, доставая и перекладывая поклажу. Чжан Юшэнь прищурился. Теперь её неуклюжая, суетливая походка обрела смысл, как и хомячьи щёчки при изящной линии подбородка. И вообще она была хорошенькая. Чжан Юшэнь давно это понял, только не засматривался до сих пор, всё-таки добродетельная барышня, да ещё в трауре. А теперь стало можно. — У нас ещё по меньшей мере час, — сказал он, протягивая ей одну из корзин. — Давайте поедим. — Спасибо, господин Чжан, — заулыбалась Фан Байчжи. — Если не возражаете, мы с сестрой поедим в сарае. Ей неловко лицо открывать. — Ну да, — ухмыльнулся Чжан Юшэнь, — и тебе бы не подавиться. Ты не бойся, сестрёнка. Мы тебя в обиду не дадим. Она замерла, глядя на него исподлобья. Надо было как-то повежливее, что ли, растерянно подумал Чжан Юшэнь. Он же подбодрить хотел, а не напугать. — Что, монах всё-таки растрепал? — Нет, конечно. — Чжан Юшэнь даже обиделся за Сяо Янцзы. — Я подслушал. — Вот ведь… — Она глянула в сторону навеса, где Сяо Янцзы возился с мулом, гладя его по морде. — Ну и что? Тоже ничего за молчание не спросишь? — С чего ты взяла, что я из таких? — Даже не знаю. — Она смерила его взглядом. — Молодой наёмник, денег мало, берёшься за любую работу. На дом и жену ещё долго не накопишь, на ивовых девушек денег жалко. А тут что ни пожелаешь — всё получишь. Разве нет? — И что? Я из-за этого обязан быть ублюдком? Она пожала плечами: — Ты можешь. Кто осудит? — А ты можешь нас обокрасть, мне уже проверять кошелёк? — Как это она так повернула, что он ни в чём не виноват, а уже оправдывается? Ну змея, недаром говорят, что ивовые девушки только на вид нежные да ласковые. — И вообще, у меня есть жена. То есть была. — Ладно, ладно, не злись. — Фан Байчжи примирительно улыбнулась. — Я просто… редко встречала других. — Оно и видно, — буркнул Чжан Юшэнь. Он не злился, конечно. Даже жалел её. Но слушать такие обвинения было обидно. Не знает его — так помолчала бы. Фан Байчжи взяла у него корзинку, не касаясь пальцев. — Сильно её любил? — не глядя ему в глаза, спросила она. — Свою жену. Зачем он вообще это сказал? — Нет. Я её… — «Не знал» звучало глупо. — Не успел узнать как следует. Но она была хорошей девушкой. Пусть думает, что их поженили родители. Мало ли мужей впервые остаются с женой наедине лишь в супружеской спальне. — Ясно. Ей будет непросто найти мужа, думал Чжан Юшэнь, глядя, как Фан Байчжи семенит к сараю, держа корзинку обеими руками. Без родителей, без приданого, с младшей сестрой на попечении — если продолжит называть малышку сестрой. Кто её возьмёт? Какой-нибудь крестьянин, которому нужна работница и мать, способная родить здоровых детей. Или мужчина побогаче — в наложницы. Тоже не худший вариант. Вообще, Чжан Юшэнь считал, что в хороших ивовых домах девушкам живётся неплохо. Да, принимают мужчин, не выбирая, красавец или урод, зато сыты, хорошо одеты, не увядают раньше времени от тяжёлой работы и многочисленных родов. Не гнут спину на полях, не таскают тяжёлые корзины с дровами и тюки с сеном, не боятся неурожая и голода. А ведь обычные женщины тоже себе мужей не выбирают, за кого родители просватали — с тем и живут, и побои терпят, и вторых жён. Наверное, Фан Байчжи продали в плохой ивовый дом, раз решилась бежать. — Девушки забрали свою половину, — сообщил он, подходя к Сяо Янцзы. Мул потянулся было к корзине с баоцзы и тут же получил шлепок по носу. — Наверное, сестрёнка Байчжи боится, что проглотит свои щёки. Ты разглядел, что там у неё? — Комки тряпок. — Сяо Янцзы набросил поводья на изгородь и протянул руку за корзинкой. — Надеюсь, ты ей не сказал, что обо всём знаешь? — Сказал, конечно. — Зря. Тебе же известно, что положено за помощь беглым рабам. Если её поймают и допросят, она признается, что мы знали и помогли им. Конечно, Чжан Юшэнь знал. Слегка утешало лишь то, что он перекати-поле — поди поймай того, кто сам не знает, в какую сторону подастся завтра. Это Сяо Янцзы было легко найти: сядь в монастыре и жди, когда он вернётся. Наверняка успел разболтать, из какого он ордена и где живёт. Его же хлебом не корми, дай поговорить про святую Юэ Лао. — А ты сам? Сяо Янцзы откусил горячий баоцзы и медленно прожевал, приоткрыв рот и шумно вдыхая воздух. — Она мажет девочке лицо какой-то едкой жидкостью, — проговорил он наконец. На остаток баоцзы уже подул, не стал сразу пихать в рот. — Слишком часто. Я боялся, что она её искалечит. Сейчас, может, это их спасение, но потом… Женщинам тяжело жить с некрасивым лицом. А ещё такие раны, которые близко к глазам, могут воспалиться, и она ослепнет. Или вообще умрёт. Госпожа Фан хочет сберечь сестру, я понимаю, но потом сама же будет жалеть. — Они не сёстры. — А? — На выезде из города, помнишь? Таблички с описанием тех, кого ищут. У них разные фамилии. И младшей уже десять лет. — Правда? Я думал… а, конечно. — Сяо Янцзы тихо рассмеялся. — Фан Байчжи специально дала ей этого кролика, чтобы все думали, что она совсем ребёнок. Она такая умная, да? — Да уж наверное, раз сбежала из своего ивового дома и нашла где-то одежду, деньги и даже мула с повозкой. И подружку прихватила. Такая не пропадёт. — Я очень надеюсь, что им повезёт. — Сяо Янцзы дожевал последний баоцзы и облизнул палец. — Раз мы не спешим, не буду пока запрягать Кроличка. Пусть пасётся. — Кого?! — Вот, смотри. — Сяо Янцзы ткнул в пятно на боку мула. — Похоже на кролика. — На навоз оно похоже. — Навоз бы дождём смыло. — Ладно, ладно. — Чжан Юшэнь погладил мула по морде. — Как хочешь, так и зови. Можешь ещё сказать, что уши кроличьи. — Это у тебя уши кроличьи, — буркнул Сяо Янцзы, ухмыляясь. — Слышат что не надо. — А я вот ещё думаю, она везде тряпок навертела или в некоторых местах своё? Ну, ты понимаешь. — Даже слушать не хочу, что ты там несёшь. Пойдём, Кроличек, от этого дурака. — Эй! — крикнул Чжан Юшэнь ему вслед. — А сестрёнка Байчжи знает, как ты его назвал? Это же её мул. Сяо Янцзы только рукой взмахнул. То ли давал понять, что ему всё равно, то ли чтобы Чжан Юшэнь отвязался со своими глупостями. Тот закинул пустую корзину под навес к лошадям и отправился к повозке — спросить, не нужна ли помощь. А дальше всё пошло так гладко, словно минувшим вечером они исчерпали весь запас неудач, отмеренный на дорогу. Не прошло и часа, как лодочник перевёз их на другой берег, и даже мул стоял на плоту смирно, как будто катался через реку каждый день. Дорога была мокрой и с небольшими лужами, но повозка шла ровно, не застревая в грязи. Хотя Чжан Юшэнь на всякий случай наломал веток с первых же кустов, которые им встретились. Если придётся вытаскивать, то положат под колёса, а не понадобятся — всегда можно выбросить. Последний постоялый двор, на котором они заночевали перед Лишанем, оказался весьма приличным. Хозяева не обратили внимания на замотанную в платок девочку, а поскольку людей было немного, удалось снять сразу две комнаты за небольшую плату. Фан Байчжи раскошелилась на бочку с горячей водой и, счастливая, торопливо набивала рот лапшой, шепча сестре о том, как славно они искупаются в ароматной воде. И вымоют волосы! Тряпки из-за щёк она вынула, пользуясь тем, что стол для ужина они выбрали в самом углу, да ещё и отвернулась, якобы присматривая за сестрой. Чжан Юшэнь всё пытался рассмотреть, какое у неё стало лицо, но смог увидеть только одну гладкую щёку. — Посторожить тебя, чтобы никто не вошёл? — С какой стороны двери? — С какой пожелаешь. Сяо Янцзы кашлянул. Чжан Юшэнь сделал вид, что не понял намёк. Теперь, когда её тайна была раскрыта, Фан Байчжи позволяла себе и остроты, и даже кокетство, неуместные для скорбящей по отцу барышни. Конечно, только шёпотом и когда не слышали посторонние. Она всё больше нравилась Чжан Юшэню. Не так, конечно, чтобы ухаживать. Беглая рабыня из ивового дома — с такой связываться себе дороже выйдет. Но позубоскалить с ней было приятно. На всякий случай он проверил засов на дверях комнаты сестёр Фан. Тот был крепким, и потайного крючка, которым пользуются нечистые на руку хозяева, чтобы по ночам проникать в комнаты к постояльцам, тоже не нашлось. Конечно, безопаснее было бы ночевать всем вместе, но сейчас это уже выглядело бы подозрительно: на вынужденную тесноту не сошлёшься. Вечером, когда они пожелали сёстрам спокойной ночи и легли спать, Чжан Юшэнь подождал, пока Сяо Янцзы устроится под тонким одеялом, и приступил к расспросу: — Так вот, о чём мы говорили прошлой ночью… — Разве ты ещё не всё выяснил? — Не совсем. Так что за братец… Ли Юй? Нет, Ло Юй. С которым Фан Байчжи тебя сравнила. — Ерунда. Книжка глупая, я её даже не помню. — Так не помнишь, что сразу понял, на что она намекнула. — Почти не помню. — Фан Байчжи удивилась, что ты узнал имя, — рассуждал Чжан Юшэнь. Шёпотом, потому что перегородки между комнатами были тонкие, и, говори он в полный голос, в соседней комнате расслышали бы каждое слово. — И засмеялась. Неужели это была непристойная книга? Ты читаешь весенние сборники, Сяо Янцзы? Про какого-то похотливого монаха… — Да прекрати ты! — прошипел тот, шлёпнув Чжан Юшэня по руке. — Никакой не весенний сборник, что за чушь тебе в голову лезет! — Но непристойная? — Ну… чуть-чуть. Там вообще не об этом было. — Ага! — победно воскликнул Чжан Юшэнь. Восклицать шёпотом было сложно, едва горло не сорвал. — Всё-таки что-то непристойное было. — Боги, да отстанешь ты? — Нет. Ну что ты жмёшься, никто же не узнает. Ты же не девицу лапал, чтобы так стесняться. Книжки — это ерунда. — Всего одна. Это вообще случайность. — Сяо Янцзы вздохнул, и Чжан Юшэнь, беззвучно рассмеявшись, лёг поудобнее, готовый слушать. — Мы с братом У как-то раз поехали в Чэньлун. Это город в двух днях пути от нашего монастыря. Там есть лавка, где продают лекарства, которые мы готовим. Травы, мази, всякое такое. Раз в месяц братья отвозят новые и забирают выручку. Хозяин честный человек, никогда не обманывает. Так вот, мы поехали, а потом полил дождь и река разлилась. Пришлось остановиться в доме местного учителя, очень благочестивого человека. Но дело в том, что у него три дочери. Юные, но, как бы сказать… не совсем юные. Не дети, понимаешь? И они взялись меня дразнить. Не прямо, а так… куда бы я ни пошёл, они сразу там появлялись. Смотрели, хихикали, шептались о чём-то. А то одна подойдёт, спросит что-то совсем простое или странное, а потом убежит, и опять хихикают. — Это называется «кокетничают», — подсказал Чжан Юшэнь. — Я же монах! Зачем им… В общем, я почти всё время проводил в комнате, которую лао Сюэ отдал нам с братом У. Раньше там жила его старшая дочь, пока замуж не вышла. От неё остались всякие безделушки, и ещё книги, почти все — любовные истории. Их я, конечно, брать не стал, а эта показалась вполне достойной. Судя по тому, как старательно оправдывался Сяо Янцзы, достойной она всё же не была. — И что же в ней оказалось? Сяо Янцзы снова вздохнул. — Это оказалось… ну, почти то же самое. Знаешь, все эти истории, где героя несправедливо в чём-то обвиняют и преследуют, он страдает, а читатель переживает, откроется правда или нет? Вот такая это была книга. Ну конечно, Чжан Юшэнь знал. Сам когда-то зачитывался подобным. Отец не одобрял, для него книги делились на воспитывающие нравственность, полезные для дела и забивающий голову вздор. Поэтому Чжан Юшэнь прятал их в своей комнате и читал тайком. Про храбрых воинов, героев с волшебными мечами и прекрасных дев, которых эти герои спасали. А потом предавались с ними страсти, и это тоже описывалось очень подробно. Что греха таить, иногда он только эти описания и перечитывал… В последнем он, ясное дело, признаваться не собирался. Зато прекрасно понимал, почему Сяо Янцзы так смущался. Случайно у него получилось, ага. Открыл-то книгу случайно, а закрыть потом рука не поднялась. Разве Чжан Юшэнь его осуждал? Ни в коем случае. — Ну расскажи. Я уже сто лет книг в руки не брал. Интересно же. Сяо Янцзы поёрзал и закинул руки за голову. — В общем, это была история про одного императора, — медленно начал он. — Вымышленного, конечно же. У него был, мм… друг детства, с которым они были как братья. Когда император взошёл на престол, совсем молодым, его друг стал военачальником. И всё было хорошо, пока не началась война с южным царством. Название забыл. — Чжу? — Да нет, тоже выдуманным. Неважно. В общем, однажды императору принесли доказательства, что его друг сговорился с правителем этого царства, чтобы тайно провести его войско к столице, убить императора, а самому жениться на дочери правителя и стать наместником над бывшей империей. Была перехвачена переписка, нашлись свидетели, донесения шпионов, много чего. — Поддельные, конечно! — Да не забегай ты вперёд! — тихо засмеялся Сяо Янцзы. — Неинтересно же будет. Чжан Юшэнь ухмыльнулся. Он не мог не забегать вперёд: иногда, не в силах ждать, он даже открывал последние страницы книг, чтобы узнать, чем всё закончится. Хотя бы — кто из героев останется жив. И пусть Сяо Янцзы не стал сразу всё рассказывать, он не сказал «нет», а это означало, что Чжан Юшэнь угадал. — Военачальник всё отрицал, но не сумел опровергнуть доказательства. И император принял решение. Он не стал казнить бывшего друга, но его семья была изгнана, дом и имущество отошли в казну, а самого его выпороли кнутом, клеймили и запретили покидать столицу. Никто из жителей под страхом наказания не мог дать ему еду или деньги, не мог принять на работу или пустить к себе в дом. Он должен был провести остаток жизни как нищий, только без возможности даже выпросить подаяние. Все прежние друзья отвернулись от него из страха перед императором и никто не решался помочь. — Хороши друзья, — пробормотал Чжан Юшэнь. — Трудно, что ли, немного еды на помойку выкинуть? — Ну, слушай, может, за ними следили. — А как ты за всеми проследишь? — Не знаю! Мне рассказывать дальше или нет? — Да-да, конечно. — Ну вот, бедняга влачил самую жалкую жизнь, голодал, мёрз и терпел побои стражников. Но потом в провинции, куда сослали его семью, начался мор. Тогда он впервые дождался, пока император выедет из дворца, сумел пробраться к нему и бросился в ноги, умоляя позволить ему поехать к родным или им покинуть опасную провинцию. Император не разрешил. И вся его семья умерла. Ещё несколько мгновений назад Чжан Юшэнь посмеивался про себя над автором книги, навалившим на героя столько страданий, что даже самый жестокосердный читатель проникся бы сочувствием, но сейчас ему расхотелось смеяться. Слишком знакомо и больно отозвались последние слова. — Ну а потом, — продолжал Сяо Янцзы, не замечая перемены в слушателе, а может, даже радуясь, что его не перебивают, — случился новый заговор, его раскрыли, и император узнал, что эти же люди солгали ему в прошлый раз. И понял, что ошибся, а его друг был не виноват. Но он не мог воскрешать мёртвых. И усадьба той семьи уже была снесена, на её месте построили новый дом. Он не мог исправить то, что сделал, понимаешь? Вот это меня тогда потрясло. — Сяо Янцзы помолчал немного. — Бывает, что ты знаешь какую-то истину, потому что все её знают, наставники о ней говорили, и ты, конечно, тоже думаешь: да, это так. А потом из-за какой-то ерунды вдруг понимаешь, что она означала на самом деле, и как будто открываешь впервые. Вот у меня так было с этой книгой. Я думал: этот император, он же принял правильное решение. У него был выбор между доверием другу и гибелью своей страны. Конечно, доверие важно, но ведь любое предательство начинается с доверия. Он просто не имел права выбрать иначе. А потом уже не мог исправить то, что сделал. Я думал: ведь такое может случиться с каждым. Мы все принимаем решения, и все иногда ошибаемся. Хорошо, если ошибку можно исправить. Извиниться перед тем, кого обидел, возместить ущерб деньгами или работой. Но есть вещи, которые исправить нельзя. Никак, даже если ты всю жизнь на это положишь. И я понял тогда, почему нам запрещено убивать, даже защищаясь. Потому что смерть — это то, что нельзя исправить. Вот так, понимаешь… Всю жизнь знал об этом, а по-настоящему понял только из какой-то дурацкой книги. Он зашевелился, поворачиваясь. Чжан Юшэнь почувствовал это, но не поднял голову. Не хотел, чтобы Сяо Янцзы видел его сейчас. У него саднило глаза, и лицо, должно быть, выглядело довольно жалко. Потому что больше всего ему сейчас хотелось расплакаться. — Чжан Юшэнь? Я сказал что-то не так? — Нет. Я просто… — Он мотнул головой и закрыл лицо рукавом. — Я знаю, как это, когда не можешь ничего изменить. Втайне он хотел, чтобы Сяо Янцзы начал расспрашивать его. Чтобы можно было сказать: «Ничего, неважно, я не хочу об этом говорить». Но Сяо Янцзы молчал. А Чжан Юшэнь не смог, потому что на самом деле он хотел говорить об этом. — Я тоже решил однажды. Вернее, я думал, что это другой человек ошибся. Что меня несправедливо обвинили. Но на самом деле это я решил, как поступить. И мой… самый близкий человек умер. А я не знал. Даже не успел на её похороны. Я причинил ей столько боли, и даже не попросил прощения… Горло перехватило, и он вжался лицом в подушку, чувствуя, как жгут глаза горячие слёзы. Он давно уже не плакал, даже вторую половину траура провёл словно в оцепенении, хотя первые полгода слёзы подступали к глазам чуть ли не каждый день. А сейчас вдруг накатило так же, как в первые месяцы, когда всё, о чём он мог думать, было «её больше нет, нет и не будет никогда, я её больше не увижу». Если бы Сяо Янцзы начал его утешать или расспрашивать, он разрыдался бы вслух. Но Сяо Янцзы молчал, а несколько мгновений спустя Чжан Юшэнь ощутил прикосновение к плечу. Не поглаживание, не утешение — Сяо Янцзы просто положил ладонь ему на плечо и держал так, пока Чжан Юшэнь не смог снова дышать ровно, а глаза не перестало жечь. Он шмыгнул носом, прокашлялся и на всякий случай мазнул рукавом по глазам, чтобы не выглядеть как заплаканная девица. Сяо Янцзы тут же убрал руку. — Ну а что за брат Ло Юй? — спросил он, потому что молчать было как-то неловко. — Этот твой император раскаялся и ушёл в монахи? — Нет. Монах… был там такой персонаж, не с самого начала. Во второй части, когда у второго героя уже все умерли, он появился в старом храме богини Неба и помог ему. Потому что богиня велела не отказывать страждущим. Император был недоволен, но казнить монаха не мог, потому что боги выше любого смертного, даже сына Неба. В том месте, где я закончил читать, эти двое, монах с бывшим осуждённым, собирались отправиться в странствие, чтобы найти могилы его родных и похоронить как подобает. Потом вода спала, и мы уехали. Не знаю, что было дальше. Наверное, всё хорошо. Хотя там оставалось ещё раза три по столько, сколько я успел прочитать… — То есть Фан Байчжи решила, что ты так же всех убогих и несчастных защищаешь? — рассмеялся Чжан Юшэнь. — Ха! А так, если посмотреть, похоже. — Ну если считать тебя убогим… Но в чём-то Фан Байчжи была права. Не каждый стал бы помогать беглым рабыням, не требуя ничего за свою помощь. Только за сопровождение, и то сущие гроши. А Сяо Янцзы ещё и пытался выгородить его, Чжан Юшэня, чтобы не пострадал, если девушки всё же попадутся. Впрочем, дело это было бесполезное. Никто бы им всё равно не поверил. И всё же чего-то в пересказе Сяо Янцзы не хватало. Не стала бы Фан Байчжи так хохотать из-за одной лишь любви монаха к душещипательным историям. — А что там было неприличного? Сяо Янцзы вновь повернулся на спину и уставился в потолок. — Ничего. — Ага, конечно. — Чжан Юшэнь мысленно перебрал весь пересказ, вспоминая, где Сяо Янцзы запинался, явно что-то пропуская. — Герой прятался в борделе и тайком наблюдал за сестричками? — Нет! — Его приютила какая-то добрая женщина, пустила в свою постель, а потом её казнили? Нет, ты бы сказал. Богиня Неба спускалась на землю в плотском обличии? Эй, не пихайся! Если не скажешь — спрошу у Фан Байчжи. — Для твоего же блага — не спрашивай. — Почему? Что там такое страшное? Девушка была мёртвая, что ли? Или… — Он ещё раз вспомнил, где именно запинался Сяо Янцзы, и тут его осенило: — Там вообще не было девушки, так? Этот император со своим другом — они были не совсем друзья? Сяо Янцзы вздохнул. — Я подумал, что тебе такое не по душе, — словно оправдываясь, объяснил он. — Помнишь, когда тот торговец начал с тобой заигрывать, ты так на него рявкнул, словно хотел ударить. Торговца Чжан Юшэнь помнил, и в тот момент, о котором говорил Сяо Янцзы, действительно хотел ударить его. Хорошо, что не ударил. Позже, когда схлынуло отвращение, он и сам понял, что тот не желал дурного. То есть желал, конечно, не просто же так он всё время придвигался ближе, говорил мягко, словно мурлыча, и порывался взять Чжан Юшэня за руку, чтобы показать, как затягивать наруч — старый порвался несколько дней назад. Но он предлагал, а не требовал, и, наверное, не заслужил злость, с которой огрызнулся Чжан Юшэнь, понявший наконец, к чему все эти долгие взгляды и прикосновения. И наруч всё-таки стоило купить. — Да не то чтобы не по душе, — буркнул он. — Просто ко мне пусть не лезут. А так какая разница, что там у других. И не удержался, спросил о том, что пришло в голову ещё тогда, когда Сяо Янцзы признался, что ему негде было знакомиться с девушками, потому что он почти не покидал монастырь: — А у вас в монастыре такое было? Ну, чтобы монахи друг с другом. Потому что слухи о таких вот безгрешных монахах ходили те ещё. И о настоятелях особо. Сяо Янцзы как будто не удивился. — Иногда. Но это запрещено. Если двое братьев… испытывают друг к другу чувства, то либо один уезжает в другой храм, либо оба уходят. Совсем. Монахи прежде всего служат богам, а любящие — друг другу. Чжан Юшэнь не стал спрашивать, кому принадлежат эти красивые слова. Окажется ведь, что обожаемому настоятелю Сяо, и снова придётся слушать, какой тот замечательный. Как только не вознёсся до сих пор. Да и странно было говорить о таких вещах, лёжа в одной постели. Вдруг Сяо Янцзы тоже поддавался веянию южного ветра и теперь будет переживать, что Чжан Юшэнь начнёт от него шарахаться? Или наоборот: подумает, что Чжан Юшэнь сам таким интересуется, а на торговца тогда вызверился, чтобы никто не заподозрил. И так, и так неловко будет. Так что он решил больше ничего не говорить. И Сяо Янцзы тоже не стал продолжать. Чжан Юшэнь надеялся, что Сяо Янцзы всё-таки не обрезанный рукав и про него так не думает. Потому что с ним было так хорошо дружить. Хорошо идти вместе по дороге, хорошо разговаривать, и засыпать молча рядом — тоже хорошо. Он не хотел лишаться всего этого из-за одного глупого разговора. Когда до Лишаня осталось всего полдня пути, Фан Байчжи окрикнула из повозки: — Стойте! Остановитесь, эй, слышите? Сяо Янцзы удержал мула за повод. — Что-то случилось? — Нет. Стойте и не заглядывайте к нам сюда. Сяо Янцзы вопросительно приподнял бровь. Чжан Юшэнь пожал плечами. Из повозки доносилась возня и приглушённые голоса. А потом дверца распахнулась, и на землю выпрыгнула Фан Байчжи. Совсем не та Фан Байчжи. Она была стройной и гибкой, как молодая лоза, но под платьем выступали соблазнительные округлости. Тонкие, как веточки, ключицы, лебединая шея, изгибы скул, вдруг появившиеся над гладкими щеками… Чжан Юшэнь хлопнул глазами. — Чтобы не удивлялись, — пояснила Фан Байчжи, подмигнув ему. — Я теперь буду вдовушкой. В городе так проще. Даже если догадываются, что никакого мужа не было, в глаза не скажут. И вот ещё, Юшэнь-гэ, давай ты будешь хозяином мула. Мы наняли — ты довёз. А монах для соблюдения приличий. Хорошо? — А ты всё продумала, я гляжу, — только и ответил Чжан Юшэнь, потрясённый, что такая красотка была рядом — а он бы и не догадался, если бы не подслушал тот разговор. И как она сумела так ловко прикинуться толстушкой? Сколько же надо было на себя навертеть под платьем? Ну женщины! — Конечно. У меня было полно времени, пока мы ехали. А А-Янь будет моей дочкой. Я больше не мажу ей лицо, — теперь она уже обращалась к Сяо Янцзы. — Спасибо. Ты был прав, я… измучила её. Так боялась, что нас узнают, больше ни о чём не думала. — Ты всё сделала правильно. Ты молодец. Мало кто решился бы взять с собой ещё и девочку. — Ах, так я ради неё и бежала. — Фан Байчжи оглянулась на повозку с такой нежностью, словно внутри было драгоценное сокровище. — Я-то уже привыкла. «Сладостный лотос» — не самое худшее место, клиенты часто бывают богатые, подарки оставляют. Хозяйка понимающая, даёт отдохнуть, если заболеешь, и сама следит, чтобы не ходили такие, кто любит мучить женщин. Многие девушки из других ивовых домов хотели бы попасть к нам. Но А-Янь — её купили совсем недавно. Семья разорилась. Она хоть и не из знатных, но воспитывалась как благородная барышня, чтобы потом можно было найти хорошего мужа. И вдруг — ивовый дом. Она бы не справилась, я знаю. Такие девочки потом либо чахнут, либо давятся поясами. Сколько раз бывало… Она такая растерянная была поначалу, как котёнок, не знала, как себя держать и чего от неё хотят. Хозяйка-то тоже с понятием, такую маленькую сразу к делу не приставляла, велела сперва обучить её как следует, показать ненавязчиво господам, которые приходят, чтобы заинтересовались. Есть такие, кто за первую ночь с красивой девочкой готов золотом платить. А-Янь пока остальным помогала: вино поднести, когда гости развлекаются, закуски, на пипе сыграть. Я ей то конфету дам, то волосы помогу заплести, и так привязалась… Фан Байчжи шмыгнула носом и аккуратно, кончиком пальца стёрла слезинку из уголка глаза. — Всё у вас будет хорошо, сестрёнка, — не выдержал Чжан Юшэнь. Он и раньше удивлялся смелости Фан Байчжи, удравшей из ивового дома, несмотря на жестокое наказание, ждавшее её в случае поимки. Но теперь, узнав, что она рисковала собой ради маленькой А-Янь, преисполнился истинного восхищения. — Если кто заподозрит, что это ты тогда с нами уехала, я скажу, что мы с барышней Фан по дороге того-этого и под платьем у тебя было за что подержаться обеими руками. Всё своё, настоящее! — Юшэнь-гэ! — засмеялась она, шутливо взмахнув рукавами. — Как ты можешь! Я же была в трауре! — Я очень старался тебя утешить? Она расхохоталась и нырнула в повозку. Чжан Юшэнь покосился на Сяо Янцзы: укорит или нет? Шутка была грубой, зато Фан Байчжи развеселилась. Стоило того. Сяо Янцзы улыбался. — За сколько ты с ней договорился, напомни? — спросил Чжан Юшэнь, когда они двинулись дальше. — Я тут подумал… Оставь ей мою половину. Женщине трудно заработать деньги, а у неё ещё девчонка на руках. — Я вообще-то только для тебя и договаривался, — отозвался Сяо Янцзы. — Тебе решать. — А. — Чжан Юшэнь потёр шею. — Ну… тогда всё и оставим? Нам же всё равно по дороге было. Лишнего не потратили. Сяо Янцзы усмехнулся. — Ты ругал меня за то, что я не взял деньги, когда сопровождал того торговца. — Так это другое! С него вообще надо было вдвое больше взять, с козлины. — Да. Но всё же. Когда мы встретились, я думал о тебе иначе. — Сяо Янцзы смотрел так, что Чжан Юшэнь не мог понять: то ли он насмехается, то ли что. От этого непонимания стало неловко. Приятно, но неловко. — Я рад, что узнал тебя лучше. Чжан Юшэнь вспомнил, как думал о Сяо Янцзы при первой встрече он сам — как о бесполезном шарлатане, — и прикусил язык. Признаваться в этом он не собирался. — Зато ты что тогда о деньгах не думал, что сейчас, — сказал он вместо этого. — Как будто еда с неба падает. — В крайнем случае, всегда можно попросить милостыню, — с серьёзным видом ответил Сяо Янцзы. — Монахам неплохо подают. — Да я лучше от голода сдохну. — Я же сказал, в крайнем случае. — То есть работать ты вообще не умеешь? — А работать будешь ты. Да и буду, подумал Чжан Юшэнь, пора уже. Мысль о том, что пора заканчивать с бродячей жизнью, всё чаще приходила ему в голову и уже не казалась чем-то отдалённым. Вот закончат они паломничество, Сяо Янцзы вернётся в свой монастырь, а он начнёт искать хорошее место для службы. Или хотя бы сносное для начала. В последней гостинице все вместе уже не селились. Чжан Юшэнь, изображая наёмного возницу, помог Фан Байчжи перенести вещи в комнату, почтительно кланялся и называл госпожой. Пока он возился, Сяо Янцзы рассказывал, когда и в какой храм благоприятнее обратиться для вознесения поминальных молитв. Фан Байчжи благочестиво кивала, не забывая поглядывать на хозяина гостиницы. Тот был довольно привлекательным мужчиной средних лет, управлялся с гостиницей один, без жены, и Чжан Юшэнь мысленно пожелал Фан Байчжи удачи. Закончив с вещами, он принял от Фан Байчжи глухо позвякивающий мешочек и, поблагодарив госпожу за щедрость, увёл мула. Его надо было продать вместе с повозкой. В городе сёстрам Фан он был ни к чему, а деньги как раз очень нужны. С Сяо Янцзы они условились встретиться сразу в храме, и, думая об этом, Чжан Юшэнь поймал себя на мысли, что ночлег в храмах уже воспринимается как должное. Словно он тоже паломник, а не просто так бродит вместе с Сяо Янцзы, потому что не подвернулось ничего интереснее. Покупатель на повозку и мула нашёлся быстро. Чжан Юшэнь от души поторговался, сбросив так мало, что заслужил в свой адрес злобное: «Чтоб тебе так после смерти погребальных денег жалели!» — и, совершенно довольный собой, спрятал деньги за пазуху. Мул был так себе и денег, за которые был продан, стоил с большой натяжкой. Но если покупатель это не понял, то какая ему разница? А если кто подскажет — через пару дней Чжан Юшэня уже не будет в городе. С Фан Байчжи они условились встретиться утром, так что Чжан Юшэнь потолкался на рынке, купил им с Сяо Янцзы еды и даже сладостей (хотя бы это они заслужили, раз уж про плату теперь речь не шла) и отправился в храм. Кроме Сяо Янцзы, там обнаружились ещё двое монахов, однако делиться Чжан Юшэнь не желал и позвал Сяо Янцзы прогуляться к реке. Всех подряд кормить — этак действительно скоро придётся просить милостыню, чтобы не умереть с голода. Да и обедать в красивом месте всегда приятно. Судя по укоризненному взгляду, Сяо Янцзы его хитрость разгадал. Но возмущаться не стал и, когда Сяо Янцзы разложил на траве их будущий обед, только поблагодарил. — Думаю, нам не стоит задерживаться, — сказал он, разламывая лепёшку. — Мало ли что. Если Фан Байчжи покажется кому-то знакомой, вспомнят, что она с нами приехала, а мы выдумаем не то, что ей надо. Давай завтра с утра попрощаемся и пойдём. Чжан Юшэнь с набитым ртом согласно промычал. Сяо Янцзы был прав. Город выглядел обычным, ничего интересного. Много людей, много шума, много пыли. И делать нечего. Здесь, у реки, между склонившимися к воде ивами, было свежо и тихо, но не сидеть же на берегу весь день. — Надеюсь, Фан Байчжи хорошо устроится, — продолжал Сяо Янцзы, подбирая крошки с колен. — Я думал, не сказать ли ей, что можно обратиться за помощью в наш храм, но не хотелось бы давать зацепку, где нас искать. Не думаю, что она сможет промолчать на допросе. Ай, молодец. Доброта добротой, а про себя не забыл, одобрительно подумал Чжан Юшэнь. И правильно. Когда тянешь кого-то из воды, не обязательно набрасывать верёвку себе на шею. — Что смешного? — Да ничего. — Чжан Юшэнь отхлебнул воды из бамбукового сосуда. — Просто представил, как в монастырь приходит ивовая девушка и говорит, что брат Сяо обещал о ней позаботиться. Вот суета бы поднялась! Твои наставники… а, нет, я забыл: настоятель Сяо был бы в восторге, да? — Ещё в каком, — фыркнул Сяо Янцзы. — Но он бы никогда не подумал обо мне дурного. Хорошо, когда есть кто-то, кто не поверит ни во что плохое о тебе, не без зависти подумал Чжан Юшэнь. Сяо Янцзы повезло с его наставником. — Видно, кто тебя воспитал. Нормальные монахи в обморок бы попадали, вздумай кто упомянуть их вместе с рабыней из ивового дома. Даже с самыми благими намерениями. Сяо Янцзы сосредоточенно вертел в руках полоску запечённого сладкого теста и молчал. На миг Чжан Юшэнь подумал, что неудачно пошутил и надо бы сменить тему, чтобы сгладить неловкость. Но удержался, и правильно сделал. — Я думаю… — сказал Сяо Янцзы, не отрывая взгляд от крошащейся сладости. — Я думаю, моя мать была рабыней. Чжан Юшэнь чуть не уронил сосуд с водой от неожиданности. Он же не знал, когда болтал всё это про ивовых девушек! Вот уж и впрямь неловко получилось. — Не знаю точно. Но наставник Сяо говорил, что, когда он меня нашёл, через город как раз шёл большой караван работорговцев. Ты же знаешь, дети рабов принадлежат их хозяевам. Некоторые женщины подбрасывают детей к чужим домам или храмам, чтобы выросли свободными. Редко, конечно. Им и самим не поздоровится, если хозяева заметят, что ребёнка нет, и ещё неизвестно, выживет ли он. Может, так и останется умирать под воротами или собаки разорвут. Но меня нашли у ворот монастыря, а Наньлян — маленький город, там бы знали, если бы у кого-то был ребёнок и вдруг пропал. Мне уже где-то год тогда был. — Сяо Янцзы умолк и разжал ладонь, словно удивившись, как мало осталось от хрустящего теста, почти наполовину раскрошившегося на землю. Сунул остатки в рот, облизнул пальцы. — Поэтому, ну. Кто я такой, чтобы осуждать. Если бы не любовь моей матери, я сам был бы рабом. Может, даже в ивовом доме. У рабов не спрашивают, чего они хотят. Чжан Юшэнь думал о том, как неправильно это звучало. Любовь побуждает женщин крепко обнимать детей, беречь их и не отпускать от себя. То, что от матери Сяо Янцзы любовь потребовала оставить своего сына и не знать больше, что с ним, жив он или мёртв, восставало против законов самой жизни — и, наверное, лишь самая любящая мать была на такое способна. — Я много думал о ней, — продолжал Сяо Янцзы, медленно отряхивая руки, хотя те давно уже были чистыми. — Мечтал, что её выкупит какой-нибудь богатый человек и она вернётся за мной. Но она так и не вернулась, и я даже не знаю, жива ли она сейчас. Столько лет прошло. И ещё я думал… Наш монастырь стоит на горе, чуть в стороне от города. Если идёшь из города, надо пройти через лес, а потом подняться на гору. Сейчас там хорошая дорога, но раньше была простая тропинка. Я представлял, как она шла ночью, в темноте, прижимая к себе ребёнка, вздрагивая от любого звука, боясь встретить и людей, и дикого зверя. И как возвращалась потом — с пустыми руками. Так жаль её. Она, наверное, была молодой. Было ли у неё что-то хорошее в жизни? Я вырос свободным и счастливым, а она? Чжан Юшэнь наконец не выдержал и взял его ладонь в свою, остановив безостановочное растирание пальцев. — Разве она не этого хотела? — Но ведь она об этом не узнала. — Сяо Янцзы послушно замер, не пытаясь высвободить руку. — Я хочу что-то для неё сделать, но не могу даже сообщить, что я жив. Это несправедливо. — Всё в этом мире несправедливо. Что тут поделаешь. Сяо Янцзы кивнул. Чжан Юшэнь жалел, что не умеет красиво говорить. И образован, и стихи когда-то понимать и слагать умел, а что толку, если не можешь найти слов, чтобы утешить человека, которому тяжело? Поменяйся они местами, Сяо Янцзы наверняка знал бы, что сказать. А он только молчать может и радоваться, что хотя бы глупость не ляпнул. — Давай возвращаться, — сказал Сяо Янцзы, как будто это не он только что сидел с потерянным видом и говорил словно сам с собой. — Я обещал братьям помочь с починкой крыши, а завтра уже не успею до ухода. Надо закончить до вечера. — Я помогу, — тут же предложил Чжан Юшэнь, радуясь, что неловкий момент прошёл. Починка крыши — это было ему знакомо. В этом он разбирался. Фан Байчжи шмыгала носом и всё порывалась всучить им хотя бы половину денег за мула. Вот уж чего Чжан Юшэнь от неё не ожидал. До сих пор она казалась ему умной и расчётливой, такая скорее начала бы выяснять, точно ли они не хотят ничего взамен. Вернее, не хочет ли он — в доброту монаха поверить было проще. — Я собираюсь остаться здесь, — сказала она, успокоившись наконец и спрятав кошелёк. — Найду другой дом, чтобы не жить в гостинице, и с лицом что-нибудь сделаю. Сломаю нос, например. Есть время подумать. Если не выйдет, поедем на юг. Там, говорят, в моде вуали. Или под солнцем похожу, чтобы кожа загрубела. Посмотрим. У женщин была куча способов рисовать себе новые лица, так что Чжан Юшэнь не сомневался: Фан Байчжи быстро слепит из себя совершенно другого человека. — Если будете возвращаться этой же дорогой — заглядывайте. Надеюсь, получится меня найти. — Фан Байчжи обернулась на гостиницу, в переулке за которой они стояли. Окна сюда не выходили, с другой стороны тоже была глухая стена, и можно было не опасаться, что благочестивую вдовушку застукают с двумя мужчинами. — Господин Вэй очень приличный человек и вдовец. Сын умер от лихорадки прошлой весной. Думаю, мы поладим. Гостиница не лучшее место, чтобы прятаться, но с этим как-нибудь разберёмся. — Удачи тебе, — тепло отозвался Сяо Янцзы. — И малышке. Передай, что мы желаем ей вырасти красавицей и найти себе хорошего мужа. Тебе тоже, кстати. Фан Байчжи хохотнула. — Да уж передам. Вам тоже удачи и доброго пути. «А почему бы и нет?» — подумал Чжан Юшэнь. — Только лишь удачи? Может, хотя бы поцелуешь на прощание? — Юшэнь! — укоризненно прошипел Сяо Янцзы, но Фан Байчжи широко улыбнулась: — Ну наконец-то! Я уж думала, так и будешь ходить и смотреть. Когда она припала к его губам, Чжан Юшэнь только подумал, что пожелание удачи уже начало сбываться и надо будет ей об этом сказать, чтобы посмешить ещё раз. А потом уже ни о чём не думал. Потому что такой поцелуй, пожалуй, стоил иной ночи в ивовом доме. И если Фан Байчжи… Нет, вот это уже представлять не стоит. Это ему не светит. Когда она отстранилась, по насмешке в глазах было видно: она точно знает все его мысли до единой. — Ну, монах, — она обернулась к стремительно краснеющему Сяо Янцзы, — а ты что? Это будет самый добродетельный поцелуй под небесами, клянусь ступнями Будды. Сяо Янцзы зарделся ещё пуще. — Благодарю, — сдавленно отозвался он. — Не надо. У Чжан Юшэня мелькнула шальная мысль. — Иди сюда. — Он за руку оттащил Сяо Янцзы в сторону под удивлённым взглядом Фан Байчжи. — Помнишь, ты рассказывал, что не дочитал ту книгу? Сяо Янцзы нахмурился. — Ну да… — А если Фан Байчжи дразнила тебя тем монахом — значит, она тоже её читала. И, наверное, до конца. Спроси у неё, что было дальше. — Зачем? — Разве тебе не интересно? Мне тоже расскажешь. — Из-за такого пустяка… — Да ладно, дай девочке возможность хоть так тебя отблагодарить. — «И посмеяться над тобой», — подумал Чжан Юшэнь про себя, потому что уже представлял, с каким удовольствием Фан Байчжи будет пересказывать монаху все непристойные сцены, какие только вспомнит. Сам ведь попросил. — Тем более, вы можете прямо в гостинице поговорить, с тобой не зазорно. А я на площади подожду. Закончите — найдёшь. Сяо Янцзы не выглядел особенно впечатлённым этой идеей, но всё-таки подошёл к Фан Байчжи и что-то тихо у неё спросил. Удивление на её лице быстро сменилось пониманием, и она глянула из-за плеча Сяо Янцзы на Чжан Юшэня, многозначительно приподняв бровь. Тот ухмыльнулся. Он знал, что ей понравится. На площади перед ямэнем, где торговали едой вразнос, а какой-то богато одетый юноша громко читал стихи (очень плохие; возможно, поэтому внимающей толпы вокруг не наблюдалось), Чжан Юшэнь устроился на земле под большим клёном и приготовился ждать. Фан Байчжи не подвела: Сяо Янцзы явился почти через половину часа, и вид у него был такой, словно он вернулся в родной монастырь и обнаружил на его месте ивовый дом. — Ну что? — радостно спросил Чжан Юшэнь, вскакивая и закидывая за плечо дорожную сумку. — Что она тебе рассказала? Сяо Янцзы скривился и махнул рукой: — Ерунда какая-то! Зачем это вообще написали? Там же всё совершенно не так… Нет, зачем я спрашивал? Лучше бы не знал! Чжан Юшэнь веселился, не скрываясь, и уже предвкушал, как будет приставать к Сяо Янцзы, подбивая его пересказать то, что он узнал от Фан Байчжи. Во-первых, ему самому уже стало интересно. А во-вторых, будет очень забавно замечать, где запинается Сяо Янцзы, стараясь не рассказывать то, о чём благочестивому монаху и знать неприлично. В том, что именно эти места Фан Байчжи пересказала с особым тщанием, он не сомневался.