Когда твой путь станет моим

Рынок в Даляне славился на всю провинцию, и не зря. Даже в обычные дни на нём было не протолкнуться между торговыми рядами, лотками с едой, бродягами, гадалками и попрошайками, добропорядочными хозяйками и бегающими детьми. Когда же близились праздники, количество людей возрастало многократно. Чжан Юшэнь с Сяо Янцзы задержались в Даляне, чтобы не встречать Чжунъюань в пути. До последнего храма, ждущего Сяо Янцзы, оставалось не так уж и далеко, они могли поторопиться и успеть, но когда Чжан Юшэнь поймал себя на этой мысли, то поспешно затолкал её поглубже. Им и так осталось немного путешествовать вместе, и он был бы последним дураком, если бы предложил сократить это недолгое время. Сяо Янцзы тоже согласился, что подождать будет мудрее, и они остались. Монахи из местного храма святой Юэ Лао были только рады, что Сяо Янцзы задержится у них; к тому же, Чжунъюань люди старались встретить у себя дома, и несколько комнат при храме, предназначенные для паломников, пустовали. Бродить по рынку с Сяо Янцзы было забавно. Он разглядывал красивые безделушки на прилавках с восторгом, подобающим не монаху, а какой-нибудь деревенской девчонке, впервые приехавшей на ярмарку. Чжан Юшэнь посмеивался, но тихонько и про себя. Любовь Сяо Янцзы к красивой ерунде выглядела почти трогательно, а учитывая, что ему нельзя было купить себе даже заколку для волос, если старая не сломалась, беднягу оставалось только пожалеть. Тут Чжан Юшэню пришла в голову потрясающая идея, и он, разглядев, чем Сяо Янцзы любуется особенно внимательно, оттёр того от прилавка. — Сколько это стоит? — Он ткнул пальцем в простую деревянную фигурку ласточки, болтающуюся на кожаном шнурке. — У молодого господина намётанный глаз, — расплылся в улыбке продавец. — Это дерево обладает особыми свойствами… — Я знаю, сколько она стоит, — невежливо прервал его Чжан Юшэнь. — Мне интересно, сколько у тебя хватит наглости накинуть сверху. С таким заходом его могли и в Диюй послать, конечно. Но торговец расхохотался, и они быстро сошлись в цене, весьма невысокой. Чжан Юшэнь отсчитал монеты и поймал брошенную торговцем фигурку за шнурок. — Красивая, — одобрительно сказал Сяо Янцзы. — Хорошо выбрал. — Ага. Нагнись-ка. И прежде, чем Сяо Янцзы опомнился, накинул шнурок ему через голову. — Что? Погоди, ты же не можешь… — растерялся Сяо Янцзы. — То есть я не могу, я же тебе говорил. — А я её тебе и не дарю, — перебил его Чжан Юшэнь и, пока Сяо Янцзы не успел смутиться, продолжил: — Она будет моя, а ты её для меня сохранишь. На память. Хранить чужие вещи у вас ведь не запрещено, если хозяин попросит? — Так всё равно нельзя, — пробормотал Сяо Янцзы, разглядывая ласточку у себя на груди. — Кто сказал? — Никто, но… — Если твой настоятель велит её снять, скажи ему, что это самое дорогое, что у меня есть, и я попросил тебя не спускать с неё глаз. Я же бродяга, того и гляди украдут. И ты пообещал. Нарушить обещание — грех. Неожиданно Сяо Янцзы рассмеялся: — Он не скажет. Я думаю, настоятелю Сяо это понравится. Это очень в его духе. — Да что у вас за настоятель такой, что свои же правила ломает? — не выдержал Чжан Юшэнь. — Он следит за порядком в монастыре или сам его нарушает? — О, ты не представляешь. Раньше у нас был целый список правил, вплоть до того, по каким дням можно есть мясо. — Сяо Янцзы потихоньку пошёл дальше вдоль прилавков, уже не так внимательно разглядывая их. — И когда настоятель был ещё совсем молодым, он взялся подвергать сомнению каждое из них. Оказалось, например, что мясо можно есть только на убывающей луне, потому что много лет назад в наших местах было суеверие, что забивать скотину и птицу лучше всего в полнолуние. Тогда, мол, взамен убитых вдвое больше народится. Добрые прихожане свежее мясо ели сами, а когда начинало портиться — несли жертвовать в монастырь. Или вот ещё: что за правило «Будьте добры друг к другу»? Мы сами должны друг друга любить, от сердца, а не соблюдая устав. Когда наставник Сяо стал настоятелем, он пересмотрел весь устав и оставил только три запрета. И братья, которые постарше, говорят, что хуже точно не стало. Чжан Юшэнь подумал, что, если бы он встретил этого настоятеля, тот наверняка бы ему понравился. И ещё он был рад, что Сяо Янцзы не стал долго спорить. Хоть что-то останется напоминать ему о Чжан Юшэне. Конечно, вряд ли он сразу выбросит из головы их приключения; будет вспоминать, может быть, молиться иногда. Но так было лучше. Надёжнее. У Сяо Янцзы были братья, любимый наставник, ну а теперь будет ещё и ласточка. С другой стороны площади зазвучала музыка. Чжан Юшэнь вытянул голову, чтобы разглядеть через чужие головы: на грубо сколоченном деревянном помосте сидела девушка с пипой, а вторая танцевала рядом, грациозно взмахивая рукавами. — Пошли, — толкнул он Сяо Янцзы, — там артисты выступают. Посмотрим? — Да! — тут же согласился Сяо Янцзы, и они начали пробираться сквозь толпу, пока она не стала слишком плотной, чтобы хоть что-то разглядеть. Им удалось пробраться почти к самому помосту. Танцовщица как раз прогнулась в спине, словно ива склонилась под ветром, и Чжан Юшэнь узнал её: — Гляди, это же та самая, из Юньшаня! Помнишь, она там выступала? Вот это повезло! — Они что же, впереди нас шли? — удивился Сяо Янцзы. — Да нет, скорее по прямой. Мы же с тобой круг дали. Надеюсь, они тут задержатся до праздника. Наверняка задержатся, центр провинции всё-таки. — Ты хочешь с ней познакомиться? — Ну… так. Может быть. — Чжан Юшэнь старался поймать взгляд красавицы, но тщетно. — Хотя бы посмотреть. А что? — Ничего. — Эй, я ни о чём неприличном не думал, честное слово! — Да что ты сразу… о самом плохом. Не буду больше ни о чём спрашивать. Чжан Юшэнь рассмеялся и обхватил его за плечи, не спуская глаз с танцовщицы. Но вскоре музыка закончилась, и она упорхнула с помоста в расставленный позади тряпичный шатёр, уступив место силачу, пальцами гнувшему подковы, — огромному, медлительному и, кажется, скорбному разумом детине. Сяо Янцзы с удовольствием глазел и на него, а Чжан Юшэнь надеялся, что танцовщица ещё вернётся или хотя бы выглянет из шатра. И потом, чем ещё им было заняться? Так что они остались до конца представления и кинули несколько монет карлику, обходившему зрителей уже не с шапкой, а с плетёной корзинкой. — Завтра мы будет играть пьесу о Муляне, — объявил напоследок высокий парень, чуть раньше лихо жонглировавший деревянными шарами. — Прошу уважаемую публику оказать честь и посетить представление. Мы будем счастливы поведать вам эту знаменитую историю о сыновней любви и истинном благочестии. Говорил он это, глядя куда-то поверх толпы, и Чжан Юшэнь, проследив за взглядом, увидел изящный паланкин, стоящий у края площади. Занавески были приоткрыты, но лицо за ними он не рассмотрел. Судя по паланкину и одежде слуг, какая-то состоятельная, но не слишком богатая горожанка. А парень шустрый. Когда только успел. Внезапно сзади раздался шум. Чжан Юшэнь оглянулся — люди расступались в стороны, недовольно гомоня. Когда волна толкотни приблизилась, Чжан Юшэнь увидел пятерых стражников, прокладывающих дорогу сквозь толпу. Он быстро дёрнул Сяо Янцзы за рукав, чтобы не попасть под раздачу. Такие могли и палкой приложить, если замешкаешься. Парень на помосте тоже замолчал; музыкантша за его спиной поднялась на ноги, прижимая к себе пипу. Стражники подошли к помосту и остановились, разойдясь полукругом. — Девица Тао Цуйхуа! — громко объявил один из них, скорее всего командир. — Она здесь? Музыкантша невольно обернулась, и стражник махнул рукой, посылая остальных к шатру за помостом. — Стойте! — воскликнул жонглёр, тоже оглядываясь. — По какому праву? Что вам нужно? — Девица Тао Цуйхуа обвиняется в причинении вреда чиновнику девятого ранга Бай Даси. Магистрат отдал приказ содержать девицу под стражей, пока её вина не будет доказана или опровергнута, — важно изрёк стражник. — Если кто из вас имеет сведения, относящиеся к этому делу, обязан немедленно доложить. Раздался женский вскрик, и двое стражников подтащили к командиру упирающуюся девушку. Чжан Юшэнь замер: это была та самая танцовщица, за которой он наблюдал прежде. — Она ни в чём не виновата! — воскликнул жонглёр. — Цуйхуа, не бойся. Кто её обвинил? Какие у вас доказательства? — Это уже не ваше дело. Уведите, — кивнул командир своим подчинённым. Толпа, жадно глазеющая на новое зрелище, расступалась неохотно, кого-то особенно нерасторопного даже огрели палкой, вызвав возмущённый крик. Чжан Юшэнь дёрнулся было следом, но Сяо Янцзы удержал его: — Погоди, не надо. Если хочешь узнать, что случилось, расспроси лучше её друзей. Наверняка им что-то известно. Остальные артисты теперь тоже выбрались из шатра и стояли, глядя вслед стражникам, уводившим их подругу. Девушка с пипой и ещё одна, которую Чжан Юшэнь раньше не видел, испуганно глядели на жонглёра — видимо, он был у них главным. Здоровяк неловко топтался на месте, карлик что-то быстро говорил, размахивая руками, парень, глотавший меч и ложащийся на утыканную наконечниками копий доску, — Чжан Юшэнь с трудом вспомнил его с прошлого раза, когда смотрел представление, — молча стоял рядом. Жонглёр сжимал кулаки, лицо у него было злое, но такое, какое бывает от отчаяния, а не от дурного нрава. Наконец он что-то сказал, и девушки отошли, а остальные начали складывать шатёр. Подходить к ним здесь, посреди площади, на глазах у зевак, которые не упустят возможность подслушать разговор, было глупо. Так что Чжан Юшэнь с Сяо Янцзы подождали, пока артисты соберут свои пожитки, и пошли следом. Оказалось, что те остановились на постоялом дворе у реки, не самом лучшем, но, видимо, выбирать им не приходилось. Девушки скрылись внутри, а мужчины остались во дворе. Жонглёр уселся на старое седло, оставленное кем-то у стены, остальные стояли рядом с напряжёнными, серьёзными лицами. Никто не разговаривал. — Эй, — окликнул их Чжан Юшэнь, входя на двор; жонглёр поднял голову и подозрительно посмотрел на него. — Та девушка, которую арестовали. Она ведь ваша подруга? Ты знаешь, за что её? Жонглёр окинул его неприязненным взглядом: — Если молодой господин желает послушать сплетни, пусть идёт на площадь. — Да при чём тут сплетни! Мы помочь хотим. От этих слов неприязнь на лице жонглёра превратилась в откровенную насмешку: — Правда? Молодой господин хочет поиграть в героя? Мы так благодарны. Кто же спасёт бедняжку А-Хуа, если не сей юноша, для которого её беда — отличный повод покрасоваться перед друзьями. — Молодой господин, — вмешался Сяо Янцзы, одновременно положив ладонь на локоть Чжан Юшэня, который уже собирался огрызнуться на ёрничающего парня. — Вы, конечно, можете отвергать любую помощь. Но прежде подумайте — вы действительно считаете, что сможете спасти девушку своими силами? И жонглёр как-то вдруг сдулся. — Да ни в чём я не уверен! — выпалил он. — Я не знаю, почему её арестовали! Наверняка кто-то совершил преступление, а стражники, вместо того чтобы искать настоящую преступницу, схватили А-Хуа, потому что она простая девушка и её некому защитить. Но она никому не причиняла вреда, мы все можем в этом поклясться. Она добрая и честная, она даже гроша бы чужого не взяла. Выбежавшие во двор девушки, уже без своих инструментов, замерли у порога, глядя то на друзей, то на Чжан Юшэня с Сяо Янцзы. Карлик махнул им рукой, подзывая. — Меня зовут Люй Йонвэй, — представился жонглёр. — Это малыш Чу, братец Бали, Чэн Бэйбин и Жу Синци с Мэй Линъюэ. Девушки всегда держатся вместе, можете спросить их, если желаете. Жу Синци с Мэй Линъюэ поклонились. Первая была той, что играла на пипе; вторую Чжан Юшэнь прежде не видел и не знал, чем она занимается. — Мы тоже ничего не знаем, — сказала Мэй Линъюэ. — Они вошли так неожиданно! Спросили, кто из нас Тао Цуйхуа, она обернулась. Они схватили её и утащили. И всё. Даже не сказали, в чём она провинилась. — Кто такой Бай Даси? — спросил Чжан Юшэнь. — Их командир говорил, что она как-то ему навредила. Жу Синци нахмурилась: — Бай Даси… — Чиновник девятого ранга. — Да откуда же нам знать, — развела она руками. — Мы с чиновниками не знаемся. — Не тот ли это парень, что увивался за ней? — внезапно вспомнила Мэй Линъюэ. — Такой высокий, с пухлыми губами. Он всё пытался позвать Цуйхуа на ужин или покататься на лодке, а она отказывалась. — Вот мерзавец! — с отвращением сплюнул Люй Йонвэй. — Видимо, решил, что она будет сговорчивее, если посидит в тюрьме. Как же, какая-то бродячая танцорка — и отказала господину чиновнику! — Но он должен был указать, какой вред она ему причинила, — возразил Чжан Юшэнь. — Надо бы проверить. — Господин, я ещё вспомнила, — тихо сказала Мэй Линъюэ. Почему-то она не поднимала глаз, когда разговаривала, словно он и впрямь был знатным господином, способным обидеть за неосторожный взгляд. — Может быть, это ничего не значит… Те стражники, которые забрали Цуйхуа, они все были увешаны амулетами от нечисти. И сперва, когда увидели её, выглядели так, словно испугались. Только потом, когда её схватили и она стала просить отпустить её, тогда уже осмелели. Чжан Юшэнь с Сяо Янцзы переглянулись. — Надо найти этого господина Бай Даси, — сказал Сяо Янцзы. — Если он подвергся нападению нечистой силы, мы хотя бы будем знать, в какую сторону смотреть. Когда найдём, я скажу, что умею исцелять. Может быть, получится, как тогда с твоей ногой. И что мы избавились от призрака в Юньшане. Если поверят, то хотя бы пустят меня к нему, ну а там посмотрим, пострадал он вообще или нет. — От призрака? — округлила глаза Жу Синци. — Это отдельная история, — вмешался Чжан Юшэнь. — Потом расскажем. Хотя ему, конечно, польстило то, как заинтересованно она смотрела. Вот если бы Тао Цуйхуа глядела на него такими глазами, он бы ей рассказал и про призрака, и про Медовую пустошь… Может, и расскажет, когда её освободят. — Мы завтра придём, — сказал он. — Посмотрим, что удастся сделать. Для начала Сяо Янцзы расспросил братьев в храме, и те быстро вспомнили, кто такой Бай Даси и где он живёт. А также то, что недавно у него умерла жена. Видимо, горе не мешало господину Баю приставать к уличным танцовщицам. Затем Чжан Юшэнь перехватил инициативу и повёл Сяо Янцзы по трактирам и закусочным. — Мы что-то ищем? — не выдержал тот, когда они покинули уже третий трактир, не устроивший Чжан Юшэня. — Или кого-то? — Разумеется. — Чжан Юшэнь толкнул дверь четвёртого трактира, «Пьяной обезьяны». — Час назад должна была смениться стража. А куда они пойдут первым делом? О! Пришли. — Он подтолкнул Сяо Янцзы вперёд. — Сядем вон там, у стены. Хорошо, что народа нет. Они прошли мимо троих стражников, уплетающих лапшу с мясом, и расположились за небольшим столом, половина которого была залита чем-то липким. Юная служанка тотчас подбежала к ним, ловко уклонившись от руки стражника, потянувшегося к её бедру. — Что угодно господам? — Она улыбнулась Сяо Янцзы, и тот ответил такой же улыбкой. — Мне чая и каких-нибудь сладостей. — А мне вина, — громко сказал Чжан Юшэнь. — И куриные потроха, только имбиря побольше пусть положат, а перца поменьше. — Всё будет, господин. — Не смотри так, брат Сяо. Если хочешь, пей свой чай, но, как по мне, мы точно заслужили вино. — Я не спорю, — пожал плечами Сяо Янцзы. Чжан Юшэнь рассмеялся и умолк, прислушиваясь. Стражники разговаривали не слишком громко, но отдельные слова можно было различить. Он ждал чего-нибудь, за что можно будет зацепиться, и дождался. — Лисица! — воскликнул он. Стражники сразу замолчали и обернулись к нему. — Брат Сяо, ты слышал? Они говорят про лисицу-оборотня! — А тебе-то что? — буркнул тот, который только что упомянул «клятую лисицу эту, как бы на нас беду не навела». — Я же говорил, что меня прокляли, — сказал Чжан Юшэнь и поднялся, чтобы подойти к столу, за которым сидели стражники. — Вот поверите, мы с братом Сяо идём из Цзяньчжугоу, и ко мне всё время цепляется всякая дрянь. В Медовой пустоши тамошняя тень схватила за ногу, хорошо, что брат Сяо сумел вылечить. — Лица стражников из неприязненных быстро стали заинтересованными. — Потом в Юньшане призрак, мы от него избавились, конечно, но это, знаете, тоже не мышь сапогом прибить, он уже несколько человек успел прикончить. А теперь вы про лисицу говорите. Что, правда завелась? Брат Сяо, вот увидишь, она прямо к нам пожалует. Стражники переглянулись. — Да не пожалует уже, — нехотя сказал один. — Вообще, демоны её знают, лисица ли. А что, ты правда в Медовой пустоши был? Далеко? — Из Аньгуя в Цзяньчжугоу, а потом в Чанмэнь, — небрежно ответил Чжан Юшэнь, будто каждый месяц так ходил. — Это как раз до Чанмэня мы с братом Сяо вместе шли, нанялись сопроводить одного купчишку — поверите, жену на сносях потащил через пустошь, не пожалел. Как будто она у него лишняя. А меня потом обдурил при расчёте, чтоб его демоны в аду раскалённой кочергой драли! Стражники заулыбались, сдвигаясь, чтобы освободить ему место. Чжан Юшэнь уселся, помахал Сяо Янцзы — присоединяйся, мол, — и начал рассказывать о своём первом путешествии через Медовую пустошь, о парне, сожранном тенями, и о том, как во второй раз едва не попался сам. Красок не жалел, даже приврал немного. Сяо Янцзы молча кивал, когда Чжан Юшэнь упоминал его, и пил свой чай. — И вот я уже думал, что наконец-то мы остановимся в спокойном городе. Вижу, что на улицах порядок, люди в темноте без страха ходят. А вы говорите, лисица завелась. И давно? — Да не то чтобы давно. Мы, если честно, сами не знаем. — Стражник с узким лицом оглянулся, словно опасаясь, что где-то рядом притаился командир и за длинный язык его ждут неприятности. — Вчера десятник Юй раздал талисманы от нечисти и сказал, что на какого-то парня напала лиса-оборотень и выпила почти досуха. Только и сумел, что до ворот… — Не на какого-то, а на Бай Даси, — перебил его другой, щербатый. — Это же моей жены двоюродный племянник. И я точно знаю, что лиса, потому что звали монахов из храма Восьми бессмертных, и они сказали, что у Бай Даси истощена жизненная сила, а за один вечер так выпить только лиса может. — Да это же ты только сегодня нам сказал, а вчера-то не знали! Так вот, до ворот своего дома добрался, а там свалился и с тех пор больше не приходил в себя. А потом оказалось, что вечером он встречался с девицей из бродячих артистов. Они недавно в городе и каждый день на площади выступают. Ну, мы сразу на площадь, там и арестовали её. Хотя, если честно, ничего особенного я в ней не заметил. Была бы лисица — отвела бы нам глаза, разве нет? — Остальные закивали. — Ни шерсти, ни хвостов, девица как девица. — Ты ей под юбку, что ли, заглядывал, чтобы хвосты считать? — поддел Чжан Юшэнь, и стражники расхохотались. — Ну надо же. Этому Бай Даси повезло, что жив остался. Я слышал, что лиса и до смерти иссушить может. Брат Сяо, а в твоём монастыре про лис много знают? — Да. Если лиса не смогла напустить чары и сбежать, то она юна. А значит, особенно опасна для молодых мужчин, полных янской силы. — Сяо Янцзы многозначительно покосился на стражников. — Я бы советовал вам не снимать амулеты. Господину Баю действительно повезло, молодые лисы не умеют сдерживаться и часто выпивают людей досуха. Жаль, конечно, что я не могу его осмотреть. Может быть, сумел бы хоть чем-то помочь. — Так вы сходите к нему! — воскликнул стражник. — Скажете, что я нижайше просил о помощи. На улице Жэньхэ, второй дом с восточной стороны, с красными воротами. Я у вас в долгу буду, брат Сяо, если поможете. Бай Даси хоть и зазнался с тех пор, как экзамен на чиновника сдал, а всё же родня. — Разумеется, схожу, — кивнул Сяо Янцзы. — Постараюсь помочь по мере сил. Если моих скромных знаний на что-то хватит. Чжан Юшэнь от радости пихнул его под столом коленом, и Сяо Янцзы едва не расплескал чай. К Бай Даси Сяо Янцзы отправился с утра пораньше. Чжан Юшэнь проводил его, но в компанию набиваться не стал — одному монаху будет легче добиться доверия семьи Бай. В храме делать тоже было нечего. Он побродил по городу, снова вышел на площадь, где вчера выступали артисты. Сейчас на пустом помосте дремала чья-то коза. Пьесу о Муляне собирались ставить после полудня. Народа было меньше, чем вечером, но всё равно много: торговали овощами и готовой едой, в корзинах кудахтали куры, продавцы плавучих фонарей выставляли вперёд самые красивые. Под раскидистым клёном обмахивался веером уличный гадатель — несмотря на раннее время, солнце уже начало припекать. Когда Чжан Юшэнь проходил мимо, гадатель оживился, и веер в его руке заметался, как лист на ветру. — Молодой господин! — позвал он. Чжан Юшэнь, ожидая предложения погадать, даже не повернул голову, но следующие слова заставили его замедлить шаг: — Я вижу в вас смелость и решимость, но иногда следует проявить и осторожность. Если бы вы видели своё будущее, то не были бы так беспечны. Чжан Юшэнь обернулся и встретил насмешливый взгляд поверх веера. — И какое будущее ты у меня видишь? Гадатель указал глазами на землю перед собой. Чжан Юшэнь подошёл, сел. Веер с треском схлопнулся — за ним скрывалось молодое, красивое и в то же время умное лицо. Или хитрое. К такому человеку хотелось прислушаться, одновременно спрятав подальше кошелёк. — Руку, прошу вас, — торжественно произнёс гадатель. Только протянув руку, Чжан Юшэнь понял, что его обдурили. Ушлый гадатель хитростью заманил его к себе, ну а теперь хочешь не хочешь, а придётся платить. И ведь изобретательный какой. Наверняка у каждого молодого мужчины найдётся что-то, с чем он свяжет упоминание о смелости и осторожности, будь то состязания с товарищами или сватовство к понравившейся девушке. Гадатель меж тем рассматривал его ладонь, словно невзначай касаясь пальцем запястья. Этот приём Чжан Юшэнь тоже раскусил: следя за пульсом, несложно определить, какие слова или вопросы вызовут волнение, ну а потом останется лишь наплести с три короба, ничего точно не обещая. Однако молчание затягивалось. Чжан Юшэнь ждал. Вырывать руку было как-то неловко. Наконец гадатель отпустил его ладонь и поднял голову. — Не вижу смысла рассказывать, — спокойно произнёс он. — Будущее молодого господина интересно, но его волнует настоящее, не так ли? То, что молодой господин пытается сделать, смело, но бесполезно. И может очень плохо закончиться. Чжан Юшэнь напрягся. Это он услышать не ожидал. — Откуда тебе знать? — Оттуда, что я не только знаю, но и могу помочь. Не сейчас. — Гадатель оглянулся. — Буду ждать вас в начале часа Свиньи в первом доме от реки на улице Жаньцзян, с цветком вишни на воротах. Туда придёт кое-кто, чьё вмешательство может оказаться вам полезно. Только не трепите языком. Знатному человеку слухи не нужны. Чжан Юшэнь медленно кивнул, хотя вопросов у него стало ещё больше. Что за знатный человек? Зачем ему вступаться за Тао Цуйхуа? Неужели поклонник? Да и пусть. Он же ни на что не рассчитывал, просто хотел помочь. Если этот поклонник спасёт Тао Цуйхуа в своих интересах — ради бога. Она потом сама разберётся. Едва отойдя от гадателя, Чжан Юшэнь наткнулся на вчерашних стражников. Узнав, что Сяо Янцзы уже отправился к Бай Даси, те обрадовались и попросили ещё раз поблагодарить его. — А эта лисица, которую вы арестовали, — рискнул спросить Чжан Юшэнь. — Молчит? Стражники переглянулись. — Плачет в основном. Как обычная девка. А допрашивать её пока не стали. Дочка нашего магистрата вступилась, ну а она отцом крутит как хочет — любимица, они с женой еле-еле одного ребёнка у Нюйвы вымолили. Очень уж ей эти артисты понравились. Каждый день, считай, на площади торчит, когда они выступают. Так вот чей это был паланкин. Интересно, думал Чжан Юшэнь, знает ли магистрат, что его дочь не может отвести глаз не от труппы артистов, а от одного конкретного? Вряд ли. Иначе сразу посадил бы её под замок, любимица или нет, а артистов велел бы пинками гнать из города. Распрощавшись со стражниками, он всё же вернулся в храм, чтобы не разминуться с Сяо Янцзы, когда тот вернётся. Ждать пришлось недолго. Сяо Янцзы вернулся с бамбуковой корзиной, в которой обнаружились традиционные зелёные пирожки, полоски жареного теста, рисовые шарики и даже два жареных перепела, завёрнутые в бамбуковые листья. — Ты его исцелил, что ли? — спросил Чжан Юшэнь, разглядывая это богатство. — Нет... Соседи насовали. Сегодня же принято кормить монахов. А я сам пришёл, не надо даже в храм ходить. Чжан Юшэнь рассмеялся. — Ну и что там? — Всё так, как они сказали. — Сяо Янцзы покрутил рисовый колобок и осторожно отломил кусочек. — Он без сознания, а когда приходит в себя, то никого не узнаёт и... Зовёт ту девушку. Называет её А-Хуа. Его родители сказали, что он начал оказывать ей внимание сразу, как только она появилась в городе. — Таскаться за ней. — Видимо. Но она ему отказывала. А в тот вечер он был радостный и говорил, что, мол, теперь дело сладится. — Он помолчал, поднёс остатки колобка ко рту, потом опустил, передумав. — Знаешь, если честно... Действительно похоже на лисицу. Я не говорю, что это Тао Цуйхуа, — тут же поправился он, — но ведь к кому-то же он ушёл тогда. Может быть, лиса приняла её облик? Но по тому, как он это произнес, было видно, что он сомневается. И правда, если так посмотреть — откуда им знать, что это не Тао Цуйхуа? Они и видели-то её всего дважды. Она могла оказаться кем угодно. Хоть лисой, хоть куртизанкой, хоть невинной девой. То, что она понравилось Чжан Юшэню, не означало... Впрочем, если до сих пор не было доказательств её невиновности, то и вины — тоже. И поскольку Чжан Юшэнь хотел, чтобы Тао Цуйхуа оказалось обычной девушкой, ложно обвинённой, а не лисой-оборотнем, ему и следовало приложить к этому усилия. И всё же сам он не рассказал Сяо Янцзы о встрече с гадателем. Если в доме на улице Жаньцзян ждала опасность, Чжан Юшэнь не хотел втягивать в это Сяо Янцзы. Воспоминания о безжизненном теле на пороге храма и крови на пальцах всё ещё жили в нём. Здоровье Сяо Янцзы оставалось хрупким, если кто-то нападёт и ударит его по голове... Нет, Чжан Юшэнь сам разберётся с этим таинственным знатным поклонником. — Она никуда не ходила в тот вечер, — сказала Жу Синци, когда Сяо Янцзы повторил свой рассказ чуть позже, благоразумно опустив ту часть, где сомневался в невиновности Тао Цуйхуа. Артисты готовились ставить пьесу о Муляне, гримируясь на том же дворе, где состоялся прошлый разговор. Мулянем, конечно же, был Люй Йонвэй, Жу Синци — его матерью, а Чэн Бэйбин и малыш Чу раскрашивали лица, чтобы изображать демонов. — Тем более к этому Бай Даси. Он ей сразу не понравился, а когда начал приставать, и вовсе. — Кто-то может это засвидетельствовать? Что она никуда не ходила. Здешние хозяева или те, кто её видел. — Вряд ли. Мы тогда поздно закончили выступление, пришли уставшие и сразу легли спать. Мы с Линъюэ всё время были рядом с Цуйхуа, да кто нам поверит? — Значит, надо искать настоящего преступника, — решил Чжан Юшэнь. — Или тех, кто видел в тот вечер Бай Даси. Они могли увидеть и того, с кем он встречался. — Думаешь, это кому-то надо? — фыркнул Люй Йонвэй. — У них уже есть преступница, дело раскрыто. Твоих свидетелей просто пошлют куда подальше. — А сам что предлагаешь? Сидеть и ждать, пока её казнят? Люй Йонвэй вскочил на ноги. — Я собираюсь действовать, а не заниматься бесполезной суетой. Мы устроим Цуйхуа побег! — Ну нет, — быстро сказал Чжан Юшэнь, — я в этом участвовать не собираюсь. Даже если вас не поймают сразу, любой догадается, кто это сделал. Вы за городские ворота выйти не успеете. Всё равно что самим сунуть голову в петлю. Ему хватило той истории с беглыми рабынями, спасибо Сяо Янцзы. И ладно бы Тао Цуйхуа уже приговорили к казни, но её ведь даже ещё не судили. У них было время. Люй Йонвэй презрительно рассмеялся: — Так я и думал. Такие, как вы, готовы помогать, лишь пока самим ничего не угрожает. Как только оказывается, что придётся рискнуть собой, сразу в кусты. — Это какие — такие, как мы? — возмутился Чжан Юшэнь. — Те, у кого есть хоть капля разума? — Благополучные. У кого всегда есть и хлеба кусок, и подушка под головой. Страшно потерять, да? Что ты, что барышня Вэй. Поохать над судьбой бедной Цуйхуа или изобразить из себя спасителя — это вы можете, а представить, что ради чужого человека, может, придётся в бега удариться, рискуя свободой, — нет, на это вы не способны. — Благодаря барышне Вэй, между прочим, Тао Цуйхуа сейчас не допрашивают под пыткой! Мог бы хоть каплю благодарности проявить. И да, я не собираюсь нарываться на казнь ради того, чтобы поиграть в героя! Мы вроде бы хотели спасти девушку, а не помереть вместе с ней. Или, может, у тебя достаточно людей, чтобы справиться с охраной в тюрьме, а потом на воротах, когда их закроют? Как ты вообще собираешься это провернуть? — У меня, — гордо сказал Люй Йонвэй, — есть голова на плечах. И смекалка. Уж как-нибудь придумаю. Мы привыкли изворачиваться, чтобы не дать себя в обиду, знаешь ли. А ты не беспокойся, молодой господин, тебя просить о помощи больше не станем. Твоя жизнь, несомненно, дороже жизни малышки Цуйхуа. — То есть идей у тебя нет. — Юшэнь, — вмешался Сяо Янцзы, тронув его за локоть. — Оставь. Ссорясь, вы точно никому не поможете. С точки зрения Чжан Юшэня, разницы не было никакой, потому что помогать Люй Йонвэю в его идиотской затее он не собирался, но и про гадателя, обещавшего помощь знатного незнакомца, рассказывать не хотел. Во всяком случае, не при Сяо Янцзы. Но пока он подбирал слова, Люй Йонвэй уже ушёл, позвав за собой малыша Чу и Чэн Бэйбина, ну а братец Бали и так таскался за ним по пятам, насколько Чжан Юшэнь успел заметить. — Он у вас всегда такой? — неприязненно спросил Чжан Юшэнь, чтобы хоть как-то выпустить раздражение. — Удивительно, как жив до сих пор. — Не сердитесь, господин Чжан, — негромко сказала Мэй Линъюэ. — Люй Йонвэй родился в очень бедной семье и много страдал. Он с детства видел, как родители выбиваются из сил ради куска хлеба, а те, кто этот хлеб собакам швырял, проходили мимо, словно так и надо. И никто не помог ему, когда он остался сиротой. Поэтому он не очень любит тех, кто думает только о себе. Простите, я не про вас, конечно… — Ну и что, мы теперь все ему должны, раз он такой настрадавшийся? — буркнул Чжан Юшэнь, но уже не зло, потому что Мэй Линъюэ приняла бы эту злость на свой счёт, а она была очень милой и не заслужила нападок. Мэй Линъюэ пожала плечами, то ли соглашаясь, то ли тоже не желая спорить. Посмотреть пьесу о Муляне собралась такая толпа народа, что подойди Чжан Юшэнь чуть позже, не протолкнулся бы к первым рядам. Вернее, ко вторым — места впереди были традиционно оставлены пустыми для душ умерших, если те захотят посмотреть представление. Интерес зрителей подогревал и вчерашний арест Тао Цуйхуа. Она должна была изображать безликую грешную душу, страдающую в аду; сейчас душа осталась только одна — Мэй Линъюэ, и по её танцу было заметно, что чего-то не хватает. Палантин барышни Вэй стоял чуть в стороне от помоста, за открытой занавеской можно было разглядеть юное личико, напудренное так, что казалось кукольным. Чжан Юшэнь старался не смотреть в её сторону слишком часто, тем более что представление захватило и его. Мулянь, которого изображал Люй Йонвэй, был прекрасен в своём ужасе и отчаянии во время путешествия в ад, а позже — в радости от того, что душа его матери спасена. Братец Бали и Чэн Бэйбин изображали демонов: один вращал клинками, другой грозно рычал, и оба были так убедительны, что детишки, выбравшиеся сперва вперёд, бежали прятаться за материнские юбки. Мэй Линъюэ, изображающая страдающую в аду душу, была чудо как хороша, а в паре с Тао Цуйхуа, наверное, была бы ещё лучше. Когда на сцене появилась мать Муляня, она же Жу Синци, щедро расписавшая лицо морщинами, Чжан Юшэнь невольно отвел глаза. Да, он не Мулянь. Он плохой сын. Но его мать точно пребывает в раю, такая добрая, кроткая и любящая женщина не могла попасть в ад. И хвала богам хотя бы за то, что ей не надо уповать на помощь глупого сына. Когда мать Муляня наконец прошла своё последнее перерождение и предстала в образе молодой женщины, зрители одобрительно зашумели. Актёры раскланялись, и малыш Чу побежал обходить зрителей с корзиной для денег. Кто-то кинул на сцену цветок, за ним полетели ещё. Девушки принялись подбирать их, смеясь и кокетливо прикрывая лица. Чжан Юшэнь заметил, как к Люй Йонвэю подошёл мальчик лет десяти в нарядном синем халате и передал записку. Люй Йонвэй развернул её, улыбнулся и что-то сказал мальчишке. Тот развернулся и убежал, ловко просачиваясь между людьми. — Мне надо уйти, — объявил Люй Йонвэй, подходя к девушкам. — Справитесь без меня? Мэй Линъюэ кивнула и отвернулась, занявшись складыванием декорации, изображавшей адское пламя. Жу Синцы легонько хлопнула его по плечу веером: — Ой, иди уже! Доходишься ведь, а я предупреждала. Люй Йонвэй расхохотался, спрыгнул с помоста и начал пробираться через толпу следом за мальчишкой. Чжан Юшэнь взглянул в ту сторону — разукрашенного паланкина на площади уже не было. Однако. Магистрату и впрямь стоит получше следить за дочкой. Он запрыгнул на помост и подошёл к Мэй Линъюэ. — Давай помогу. Куда складывать? — Вот мешок, — отозвалась она, не глядя на него. И выглядела очень расстроенной. Ну ясно: бедняжка сама была влюблена в Люй Йонвэя, а он бегает на свидания к другой. Чжан Юшэнь хотел бы сказать ей, что это всё ерунда, скоро они уедут из города, а дочка магистрата останется, но не знал, как подобрать слова, чтобы не задеть её гордость. Поэтому помогал молча. Артисты вернулись на постоялый двор отдыхать перед вечерним представлением. Сяо Янцзы ушёл в свой храм посоветоваться с братьями насчёт лечения Бай Даси. Чжан Юшэнь вернулся на площадь, но на месте гадателя сидела молодая женщина с привязанным к спине ребёнком, разложив перед собой на куске холста деревянные бусы. Чжан Юшэнь обошёл всю площадь и несколько улиц рядом, но гадатель словно сквозь землю провалился. Он побродил по городу ещё немного, зашёл в чайную — просто убить время. В голову всё лезли мысли о Тао Цуйхуа. Сегодня её не станут допрашивать, в праздник дознания не ведут. А завтра? Хватит ли дочке магистрата упорства защищать её ради Люй Йонвэя? Хоть бы тот важный господин, с которым пообещал свести гадатель, оказался действительно влиятельным. А не каким-то мелким богачом, невесть что о себе возомнившим. Когда вернулся Сяо Янцзы, они отправились в храм сжечь немного денег. Чжан Юшэнь помолился за мать, Мин Ли и её ребёнка. Пусть он женился не по своей воле, но сейчас чувствовал ответственность за их посмертие. Вряд ли кто-то из родных, убивших Мин Ли, позаботился бы об этом. Сяо Янцзы сжёг немного денег для братьев, умерших, как он потом пояснил, от почтенной старости. Надо же, даже монахам в загробном мире нужны деньги. Чжан Юшэнь всегда считал, что они попадают сразу куда-то поближе к чертогам небожителей и ни в чём не нуждаются. Он думал: сказать или нет? Если с ним что-то случится, пусть Сяо Янцзы хотя бы знает, где его искать. А если не случится? И в прошлый раз он так же сделал, а в итоге Сяо Янцзы увязался за ним и получил по голове. Может быть, оставить письмо? Или попросить кого-то из артистов сказать, если он не вернётся до утра, ту же Жу Синци. Промучившись сомнениями, в итоге он так ничего и не стал делать. Не может же ему так не повезти дважды подряд. Веселиться в праздник не следовало, но и деньги артистам были нужны. Поэтому вечером девушки исполнили на площади несколько песен вроде «Плача о любимой» и «Тоски по родному дому», а Люй Йонвэй за их спинами показывал номера с горящими факелами. К вечеру начало темнеть, и факелы выглядели весьма впечатляюще. Сяо Янцзы с Чжан Юшэнем успели посмотреть только самое начало представления. Вскоре Сяо Янцзы снова отправился к Бай Даси, пробовать способы исцеления, о которых узнал в храмовых книгах, а Чжан Юшэнь, дождавшись, пока он уйдёт, тоже начал проталкиваться к краю площади. Час Свиньи был уже на подходе. Дом на улице Жаньцзян он нашёл, изрядно поплутав: извилистые улочки то и дело расходились надвое, а то и натрое, выводя к запертым воротам или речному берегу. На последней развилке он, вопреки кажущемуся очевидным выбору, свернул в узкий проход, поросший травой, и внезапно оказался прямо перед каменной табличкой, изображавшей покраску тканей, — указатель на улицу Жаньцзян. После этого найти первый от реки дом было уже легко. Из-за окружавшей его стены виднелась лишь крыша, на которой лежал толстый слой перепревшей листвы. Ворота с грубо нарисованными цветами вишни на левой створке были приоткрыты; Чжан Юшэнь толкнул их, приготовившись к скрипу, но створки качнулись легко и тихо, показывая, что дом не так заброшен, как кажется. И то верно: если какой-то знатный господин использовал его для тайных встреч, он наверняка позаботился и о том, чтобы соседи не слышали, как сюда кто-то ходит. Через внутренний дворик вела выложенная камнями тропинка, почти скрывшаяся в густой траве. В саду вокруг угадывалась былая гармония, и цветы, выделяющиеся в зарослях, явно были кем-то посажены. Теперь же дикие травы почти совсем заглушили их, придав саду запустелый вид. Здесь никто не жил по меньшей мере лет пять, а то и десять. И дом, когда-то нарядный и украшенный росписью под крышей, постарел и утратил былые краски. Дверь была заперта. Чжан Юшэнь постучал: сперва тихо, потом, не дождавшись ответа, увереннее. Вскоре с другой стороны зашуршал засов. — Молодой господин всё же решил прийти, — пропел гадатель, неизвестно чему радуясь. Ему-то в этом деле не было никакой выгоды. Или была — от того же знатного покровителя? Только за что? Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы Чжан Юшэнь мог протиснуться внутрь. В доме было темно, лишь несколько свечей освещали полупустую комнату с низким столом, вазу с поникшим цветком на нём, алтарь у стены и высокую ширму. Пахло тяжёлыми, приторными благовониями, сквозь сладкий запах пробивались терпкие сосновые ноты. На столе лежал тонкий слой пыли. Эту комнату нечасто использовали для встреч, и никто не заботился о том, чтобы поддерживать её в чистоте. — Молодому господину, — сказал гадатель, всё так же насмешливо блестя глазами, казавшимися совсем чёрными в тусклом свете свечей, — необычайно повезло. То, о чём ты тревожился, уже разрешилось, хотя никто пока об этом не знает. Впрочем, у нас мало времени. Сядь, — он указал на подушку перед столом, и Чжан Юшэнь почему-то послушался. — И жди. Только не спрашивай ни о чём. И на всякий случай... — Гадатель улыбнулся, обнажив мелкие острые зубы. — Я не буду подслушивать. Уйду во двор, а вы уж тут общайтесь. «С кем?» — хотел было спросить Чжан Юшэнь, но гадатель уже скрылся за неприметной дверью с противоположной стороны комнаты. В темноте Чжан Юшэнь её и не заметил. Сразу стало слишком тихо. Чжан Юшэнь покрутил головой — ничего не разглядел. Что гадатель имел в виду, говоря, что его тревоги уже разрешились? И почему он так улыбался, обещая не слушать? Что этот знатный господин собирается такое сказать? Дальняя дверь снова приоткрылась, и в неё проскользнула тонкая фигурка, закутанная в струящийся шёлк. — Молодой господин? — шёпотом позвала она. Тао Цуйхуа?! Чжан Юшэнь вскочил, но она сама метнулась к нему через комнату; шёлк всплеснул сзади, как крылья. — Молодой господин, вы пришли! Она выглядела бледной, но, хвала богам, вроде бы невредимой. На узком лице темнели огромные, как озёра, глаза, а ресницы трепетали над ними подобно крыльям бабочки. — Мне всё рассказали, — торопливо шептала она и тянулась к нему, словно желая обнять, но тут же стыдливо отдёргивала руки. — Как вы тревожились за меня, как пытались помочь. Ах, молодой господин, это ведь благодаря вам я теперь на свободе. — Как... — начал было Чжан Юшэнь, но Тао Цуйхуа мгновенно коснулась пальцем его губ. — Не надо. У нас мало времени, не могу говорить. Мне надо идти. Но прежде чем расстаться, позволь хоть немного побыть с тобой. Знаешь ли ты, как много я думала о тебе, как мечтала, что это ты, именно ты спасёшь меня... Она была живой и тёплой в его руках, и тот же сосновый запах путался в её волосах — вот откуда те ноты, таящиеся за сладостью благовоний. Чжан Юшэнь уже не помнил, о чём хотел спросить. Тао Цуйхуа приникла к его губам, округлые груди прижимались к нему, распаляя желание даже сквозь одежду, запах сосны и благовоний дурманил голову. Чжан Юшэнь запутался пальцами в её поясе, хотел было шепнуть: «Подожди», — но она уже увлекала его на постель. Тонкие девичьи руки оказались удивительно сильными. Чжан Юшэнь упал на спину, Тао Цуйхуа тут же оседлала его бёдра, запустила ладони под отвороты куртки. Её волосы шёлковым водопадом обрушились с плеч, заколыхались под сквозняком, тянущим от дверей. Для Чжан Юшэня она сейчас была прекраснее всех женщин на свете. Она склонилась над ним, приоткрыв губы в ожидании поцелуев, жаркая и жаждущая. У Чжан Юшэня кровь шумела в ушах, заглушая треск горящих фитилей и отдалённый детский плач. Дыхание Тао Цуйхуа коснулось его щеки, как дуновение тёплого ветра холодным весенним вечером, разжигая под кожей сладкое пламя страсти. Нет, что-то было не так. Чжан Юшэнь попытался ухватиться за эту мысль, когда очередной порыв сквозняка слегка остудил жар в голове. Детский плач. Откуда в этом доме ребёнок? Это Тао Цуйхуа его прятала? А почему никто из её подружек не сказал? И откуда такой сквозняк, ведь двери были закрыты? Тао Цуйхуа замёрзнет, когда скинет одежды, надо закрыть окно или что там... Ветер бился в стенах комнаты с такой силой, что Тао Цуйхуа пришлось оторваться от Чжан Юшэня и закрыться руками. Растрепавшиеся волосы хлестали её по лицу и груди. Чжан Юшэнь попытался приподняться на кровати, заслониться от ветра, но руки словно налились свинцовой тяжестью, и тело не слушалось. А разве в этой комнате была кровать? Чжан Юшэнь снова попытался подняться, но не смог. В свисте ветра ему чудился женский крик. Всё было не так, но он ничего не мог сделать, даже пошевелить рукой. Может быть, если немного отдохнуть... Да, сейчас он отдохнёт, полежит немного. Потом встанет. — А-Жань! Имя, которым его уже много лет никто не звал, подтолкнуло Чжан Юшэня, вырывая из спутавшей сознание усталости. И голос… как будто знакомый, но ведь этого не могло быть… — А-Жань, милый, услышь меня! Он открыл глаза и окунулся в парящее над ним лицо. Любимое, ласковое, навсегда теперь недосягаемое. — Мама?.. От уголков её глаз разбегались лучики морщин — как всегда, когда она улыбалась. А брови сходились друг к другу — как изредка, когда плакала. — А-Жань, милый мой, проснись! Я знаю, это тяжело, но ты должен проснуться. Постарайся для меня, прошу, для меня и А-Ли с малышом. Ты нам нужен! Пожалуйста, дорогой, открой глаза. Не спи. Проснись, А-Жань, тебе надо проснуться! Чжан Юшэнь не понимал, о чём она — он же не спал. Но если мама просила, как он мог не послушаться? Он представил, что просыпается ото сна, напрягся изо всех сил, дёрнулся и открыл глаза. И проснулся. Он лежал на полу; никакой кровати, конечно, не было. Куртка и рубаха на нём были распахнуты, обнажив шею и грудь. В комнате бесновался ветер, визжа и завывая, таблички и благовония разлетелись с алтаря по всему полу. А на бёдрах Чжан Юшэня сидела вовсе не Тао Цуйхуа — гадатель, растрёпанный, с распущенными волосами, отбивался от порывов налетающего на него ветра. Ногти на его пальцах вытянулись, превратившись в острые когти, во рту блестели клыки и мелкие острые зубы. Лисьи. Чжан Юшэнь попытался столкнуть его, но едва смог пошевелиться: тело стало тяжёлым, а движения замедленными, как под водой. Гадатель заметил, что Чжан Юшэнь пришёл в себя, оскалился — и тут же ветер завизжал так, что заложило уши, набросился на него с удвоенной силой. В мечущемся по комнате вихре Чжан Юшэню привиделись женские рукава. Лицо матери... Оно приснилось ему? Да, конечно, он же спал. Но там, во сне, ветер кричал женским голосом, и вот теперь... Он собрался с силами и рывком согнул ноги в коленях. Гадатель, не ожидая удара в спину, покачнулся, и Чжан Юшэнь спихнул его с себя, завалив на бок. Попытался прижать к полу, но гадатель без труда отбросил его руку. — Лежи. — Он не то скалился, не то улыбался, и выглядело это так жутко, что Чжан Юшэню хотелось кричать от ужаса ещё громче ветра. — Ну куда ты! Будь хорошим мальчиком. Такой сильный, вкусный... И глупый! Чжан Юшэнь увернулся от неожиданного, почти змеиного броска, и зубы клацнули у него над ухом. Лис рассмеялся пронзительным тявкающим смехом: — Играть с едой! Мне нравится! От второго броска уклоняться было уже некуда. Чжан Юшэнь едва успел подставить руку, и лисьи зубы впились чуть выше запястья, туда, где рукав куртки уже не защищал кожу. Руку пронзила острая боль, а лис, вместо того чтобы отпустить и накинуться снова, стиснул зубы сильнее. Чжан Юшэню казалось, что кости под его челюстями вот-вот переломятся. Боль была невыносимой, но она помогла: мысль, что его сейчас сожрут заживо, просто разорвут на части, пока он будет орать в агонии, придала сил. Чжан Юшэнь дёрнул руку в сторону, почти теряя сознание от боли, и сам рванулся вперёд, чтобы вонзить зубы в горло оборотню. Тот завизжал, забился, пытаясь вырваться, но Чжан Юшэнь вцепился в него здоровой рукой и вгрызся в мышцы и сухожилия, изо всех сил сжимая зубы. Отвратительная горячая кровь хлынула ему в рот, он пытался выплюнуть её, но часть всё же залилась в горло, и он сглатывал, потому что главное было — не разжимать зубы. Не выпустить. Даже когда когти начали полосовать его руки и грудь, раздирая одежду вместе с кожей, он не разжал челюсти. Ветер метался прямо над ним, не давая лису поднять голову; Чжан Юшэню то и дело казалось, что на него навалилась двойная тяжесть, не одно, а два тела сразу. Впрочем, это было ему только на руку: лис отбивался уже вполсилы, рвался и не мог встать, и когти его полосовали Чжан Юшэня уже не так яростно, промахиваясь и соскальзывая. Чжан Юшэнь через боль поднял раненую руку и вонзил пальцы ему в глаза, стараясь вдавить их в череп. Лисий визг стал тонким и пронзительным, захлёбывающимся. Он вырывался всё слабее и слабее, и Чжан Юшэнь, поняв это, наконец разжал зубы и сумел-таки скинуть лиса с себя. Навалился на него всем телом, прижал к полу, обхватил за голову и рванул что было силы, скручивая шею. Человеческое тело под его руками задрожало и начало съёживаться, теряя очертания. Несколько мгновений — и вот на полу уже лежала мёртвая лисица с взъерошенным, заляпанным кровью мехом. Ветер наконец-то стих, и в доме воцарилась мёртвая тишина. Чжан Юшэнь отвернулся, прополз несколько шагов на четвереньках, и его вырвало чёрной звериной кровью. Руки, на которые он опирался, дрожали. Он чувствовал себя слабым, как полудохлый котёнок, но знал, что, если позволит себе лечь, больше не встанет. Он поднялся на колени, затем, оттолкнувшись от края стола, на ноги. Нагнулся, чтобы поднять за шкирку труп лисы. Тот был лёгким и болтался в руке, как тряпка. Чжан Юшэнь доковылял до двери и вывалился на улицу. Дорогу он находил больше по наитию, чем по памяти. Из переулка налево, потом мимо кирпичной стены, заросшей плющом, вдоль канала... Кто-то шарахнулся с его пути, завизжала женщина. Чжан Юшэнь не хотел отвлекаться. Он и шёл-то с трудом: перед глазами то и дело сужалась темнота, оставляя лишь кусок мощёной дороги под ногами. Вцепившиеся в тушку лисы пальцы сводило от напряжения. Площадь впереди — значит, ямэнь левее. Нет, сейчас же праздник, магистрат должен быть дома. Вокруг гомонила толпа, крики то становились громче, то отдалялись, но Чжан Юшэнь не мог разобрать ни слова. От площади до нужного дома оставалось целых два квартала... Так много! Чжан Юшэнь был уверен, что не дойдёт. Но он мог сделать шаг, а потом ещё один, и ещё... Когда ворота, за которыми скрывался дом магистрата, выросли перед ним, он даже не поверил сперва. Но теперь-то уже всё. Теперь осталась самая малость. Он ударил по воротам кулаком. Вышло так слабо, что сам не услышал. Нашёл дверной молоток, ударил им по бронзовой пластине. Та отозвалась звонким гулом. Чжан Юшэнь бил и бил, пока рядом с воротами не открылась калитка и из неё не выглянул сухощавый старик в одеждах слуги. — Господин магистрат не велел... — начал было он, но увидел Чжан Юшэня и поперхнулся. Толпа за спиной загомонила ещё громче. — Дело. К магистрату. Срочно. Старичок отступил, бледнея. Чжан Юшэнь протиснулся мимо него и, шатаясь, пошёл через двор. Магистрат вышел ему навстречу на крыльцо. Или не магистрат, а кто-то из его домашних, но Чжан Юшэню было уже неважно. Он остановился перед крыльцом и наконец-то разжал пальцы, бросая дохлую лису на землю перед собой. — Вот ваша лисица. Что-то ещё надо было сказать. Что-то важное. — Девчонку отпустите. Теперь всё. Теперь можно было хотя бы прикрыть глаза. А о том, как дойти до храма, он подумает чуть позже — когда немного передохнёт. Проснулся он уже в храме, в их с Сяо Янцзы комнате. Сяо Янцзы сидел на краю кровати и читал. Увидев, что Чжан Юшэнь очнулся, он отложил книгу и схватил его за запястье: — Юшэнь. Ты как? Видишь меня? Говорить можешь? — Ммм, — протянул Чжан Юшэнь, не желая тратить силы, которых и так не было. Потом догадался: Сяо Янцзы хотел понять, в своём ли он рассудке. Или, как тот бедняга, будет пускать слюни по воображаемой любовнице. — Лисица. Я прикончил... эту... Лису. Сяо Янцзы облегчённо засмеялся, но Чжан Юшэню показалось, что на глазах у него выступили слёзы. — Да, я уже знаю. Все знают. Ты же через весь город с ней прошёл. Да? А, точно. — Мне поверили? — Ещё бы. Ты бы себя видел. Я был у Бай Даси, и вдруг вбегает слуга и орёт, что по городу идёт мертвец с мёртвой лисой. Я в жизни так быстро не бегал. Когда пробился через толпу, ты уже лежал без сознания. Всё лицо в крови, сам весь в крови, руки изодраны в мясо... Я думал, ты правда мёртв. — Это не моя кровь. — Ну кому ты врёшь? Я же сам тебя перевязывал, вместе с лекарем. Это когтями, да? — Я ему горло перегрыз. Сяо Янцзы замолчал. — Я мог заразиться? Чжан Юшэня вдруг посетила ужасная догадка: что, если, выпив кровь лиса-оборотня, он сам станет таким же?! — Я выпил его кровь... Потом сблевал, но не всё, наверное... — Говорят разное. — Сяо Янцзы снова взял его за руку, уже не щупая пульс, просто сжал его ладонь своей — Кто-то — что ты сможешь видеть духов или проживёшь дольше, чем обычные люди. Кто-то — что... Что ты испытаешь неземное блаженство, а потом станешь безумным и умрёшь. Но я думаю, это случилось бы сразу, а ты вроде не безумен, так что... Ты испытывал блаженство? — Смеёшься? Я чуть не сдох. — Ещё говорят, что если убить лису, то её чары распадутся, — быстро добавил Сяо Янцзы. — Может быть, с проклятием то же самое. Я поищу в храмовых книгах. Упоминание о духах напомнило Чжан Юшэню ещё кое о чём. — Я их видел, — пробормотал он и прикрыл глаза, пытаясь воссоздать в памяти тот полусон-полуявь. — Маму и... Я думал, это сон, но там точно кто-то был. Не мог же в доме подняться такой ветер. Я думаю... Это была Мин Ли. Она напала на лиса, когда мы дрались. И ребёнок плакал. И мама сказала, что мне надо проснуться ради А-Ли и её малыша. У неё же был ребёнок, помнишь? Я его признал. Мама знает, получается, что я женился. Если бы не она, этот ублюдок меня бы высосал, как Бай Даси. Хорошо, что мама знает. Она умерла, не дождавшись внуков; может, хотя бы маленький А-Сюэ утешит её в посмертии, пока Чжан Юшэнь не женится снова. Сяо Янцзы почему-то выглядел так, словно Чжан Юшэнь на его глазах снова начал истекать кровью. — Давай... поговорим об этом позже. Не поверил. Ладно. Чжан Юшэнь не спорил, он-то знал, что они на самом деле приходили спасти его. Потом повторит, когда станет мыслить яснее. И вот ещё... — Ты скажешь, чтобы Тао Цуйхуа отпустили? Это же не она. — Уже. — Сяо Янцзы рассеянно погладил его по руке. — Ты два дня здесь лежишь. — Сколько?! Ох ты ж. Сяо Янцзы, наверное, переволновался. А что Тао Цуйхуа на свободе, это хорошо. Значит, магистрат ему всё же поверил. — Все очень хотят тебя расспросить, но я скажу, что ты ещё не пришёл в себя. Поспи, ладно? Когда будешь чувствовать себя лучше, я передам магистрату. Закрывая глаза, Чжан Юшэнь надеялся, что мама снова придёт к нему. Пусть хотя бы во сне. Но она не пришла. На следующий день он уже чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы связно говорить, но недостаточно, чтобы дойти дальше, чем до отхожего места. Можно было попросить лошадь у кого-нибудь из верующих, которых в храме стало подозрительно много, но магистрат пришёл к нему сам, вместе с помощником, сутулым бледным юношей. Из уважения к нему Чжан Юшэнь оделся и доковылял до низкого столика, чтобы беседовать достойно, а не валяться на постели, словно он при смерти. Он во всех подробностях рассказал, как попался на уловку гадателя, заманившего его в заброшенный дом загадочными, но, как Чжан Юшэнь теперь со стыдом понимал, совершенно неправдоподобными намёками. Вероятно, когда арестовали Тао Цуйхуа, гадатель заметил заинтересованность Чжан Юшэня и что он пошёл за артистами, ну а дальше не стоило труда сочинить историю о якобы известной ему проблеме и некоем знатном господине, о котором никому нельзя было сообщать. Почему он поверил? Кроме как на лисьи чары, Чжан Юшэнь не знал, на что списать свою доверчивость (ну и на глупость, конечно, но очень не хотелось). Бледный юноша записывал каждое его слово, а магистрат с интересом разглядывал комнату. Это был тот самый мужчина, к ногам которого Чжан Юшэнь бросил тушку лиса, — значит, и правда сам тогда вышел встречать, и теперь вот явился, не посчитал ниже своего достоинства лично ехать к какому-то бродяге. Про свою драку с оборотнем Чжан Юшэнь тоже рассказал всё, включая увиденную во сне мать и странный ветер, в котором слышался женский визг. Чтобы долго не объяснять, сказал просто: подумал, что это покойная жена. Да, похоронил совсем недавно. В Чжунъюань как раз жёг для неё поминальные деньги. — Воистину, души наших усопших родных помогают тем, кто должным образом вспоминает их, — благочестиво согласился магистрат. — Возможно, вам будет интересно узнать, что тело лисы было вскрыто и в желудке у неё ничего не найдено. Чжан Юшэнь нахмурился, не понимая. — Лисы едят, — подсказал Сяо Янцзы. — Если в город забрела молодая, сильная лиса и не поймала даже пару мышей за день, значит, она питается чем-то иным. Например, чужой жизненной силой. — А. Поэтому вы поверили, что она, то есть он, оборотень. — Нелишне было убедиться. — Магистрат встал. — Город выражает вам благодарность за избавление от опасного существа. Когда поправитесь, зайдите за вознаграждением. Мао Шуцзы выдаст. Бледный юноша поклонился сидя, не отрываясь от своих бумаг. — Нам опять заплатят, — сказал Чжан Юшэнь, когда магистрат ушёл. — Здорово. Давай охотиться на нечисть? Пока у нас неплохо получалось. Сяо Янцзы запер дверь и вернулся к нему, сев напротив, на место магистрата. — Почему ты не сказал мне, что идёшь туда? — спросил он с удручённым видом. — Потому что я опять бы всё испортил? — Потому что тебя нельзя бить по голове. — И что? Я бы мог подождать снаружи... — Тут Сяо Янцзы осёкся, видимо, вспомнил, чем это закончилось в прошлый раз. — А если бы он оказался сильнее? Я бы даже не знал, где тебя искать! Чжан Юшэню немедленно стало стыдно. — Прости. Я не подумал. Больше так не буду. Сяо Янцзы опустил голову и вздохнул. — Давай не будем охотиться на нечисть. Нам каждый раз просто везло, не может же так продолжаться вечно. Я тут подумал... Если ты вдруг захочешь остаться где-то надолго, осесть... Возле нашего монастыря есть город, я уже говорил. А ты умеешь вести торговлю, да и просто — красиво писать, считать, хорошо образован... Я спрошу у наставника, может быть, он знает, где там найти хорошее место. И дом. Я не решаю за тебя, — спохватился он, — не думай. Просто если вдруг захочешь... Если бы Чжан Юшэнь стоял, то, наверное, обнял бы его. А так только за руку схватил. Может, и хорошо, что не стоял. — Конечно, хочу! Если твой наставник поможет найти хорошее место, я ему в ноги поклонюсь. Сяо Янцзы повеселел. — Договорились. А теперь, может, ещё полежишь? Ты совсем бледный. Чжан Юшэнь действительно устал, пока разговаривал с магистратом. Он даже не стал возражать, когда Сяо Янцзы поддержал его под руку, помогая перебраться на кровать. — А этот магистрат интересный, — сказал он, вытянувшись на постели. — Сам пришёл, хотя мог прислать этого своего тощего. Или вообще велеть нам явиться в ямэнь, а как — не его забота. — Он хороший человек, — отозвался Сяо Янцзы. — Когда ты потерял сознание, он сперва велел позвать лекаря, а потом только занялся лисой. Говорят, его совсем недавно сюда назначили и он многое делает по-новому. Например, когда лису вскрывали, он лично присутствовал и смотрел. И повозку дал, чтобы отвезти тебя в храм. — Правда? Надо будет поблагодарить, когда пойдём за деньгами. До магистрата они дошли только через добрый десяток дней. Чжан Юшэнь, испытывавший слабость лишь из-за болезней, с удивлением обнаружил, что она не проходит так быстро, как он привык. Да, счастьем было уже то, что он не бредит, как Бай Даси (тот, кстати, после гибели лисы уже не звал Тао Цуйхуа, но и родных узнавать не начал — смотрел бессмысленно в потолок и ни на что не реагировал). Сяо Янцзы помогал выходить в сад вокруг храма, чтобы подышать свежим воздухом, но только очень ранним утром или поздним вечером — в остальное время вокруг ошивались зеваки, чтобы поглазеть на убийцу лиса-оборотня, а то и приставали с вопросами. Раздражало. Приходили Тао Цуйхуа и Мэй Линъюэ — вдвоём, чтобы никто не подумал дурного. Тао Цуйхуа благодарила его за спасение, Чжан Юшэнь уверял, что сделал бы это для кого угодно — но, разумеется, подбирал слова так, чтобы она поняла: не для кого угодно, а вот для неё — да. Чувствовал себя героем. Когда Тао Цуйхуа начала благодарить его снова, он вдруг понял, что она, скорее всего, думала, что он ждёт за свою помощь вполне определённую награду. Сразу стало как-то неловко. Чтобы сменить тему, он спросил, куда артисты собираются ехать дальше. Тао Цуйхуа рассказала, что они задержатся в городе ещё на несколько дней, потому что зрители приходят посмотреть не столько на представление, сколько на неё саму — девушку, которую едва не осудили как лису-оборотня. А потом направятся на север, к Вэйшаню и дальше в сторону Юаньхуэ. Туда же, куда собирались и они с Сяо Янцзы! По крайней мере, до Вэйшаня точно. Чжан Юшэнь, конечно же, сказал об этом, и Тао Цуйхуа с Мэй Линъюэ, тоже удивившись такому совпадению, зашептались, поглядывая на них с Сяо Янцзы. — Господин Чжан, а что, если вы с братом Сяо поедете с нами? У нас и место в повозке найдётся, чтобы... Если вы будете уставать. И в дороге безопаснее, когда много людей. Чжан Юшэнь уже готов был согласиться за них обоих (а с чего бы Сяо Янцзы стал возражать?), но вспомнил последнюю встречу с другими артистами и засомневался: — Не хотите сперва остальных спросить? Вдруг они не согласятся. — Почему? — удивилась Тао Цуйхуа. — Например, этот ваш Люй Йонвэй. По-моему, я ему не понравился. — Он просто любит поспорить, — вмешалась Мэй Линъюэ. — Он хороший человек, почему он станет отказываться? Но Чжан Юшэнь помнил, как каждое его слово Люй Йонвэй встречал то недоверием, то насмешкой, да ещё и привязался к тому, что Чжан Юшэнь, видите ли, не знал нищеты. Если так и дальше пойдёт, далеко они вместе не уедут. Поэтому они всё же условились, что девушки сперва спросят остальных, и если все согласятся, тогда они с Сяо Янцзы тоже. Честно сказать, Чжан Юшэнь на это особо не надеялся. Люй Йонвэй был у артистов главным; если он скажет, что спутники им не нужны, остальные его послушаются. И всё же представлять путешествие в компании с Тао Цуйхуа ему понравилось. Когда девушки ушли, Чжан Юшэнь позволил себе мечтательно улыбнуться и тут же заметил, как посмеивается Сяо Янцзы. — Они сами предложили! — Ну конечно, сами. Наконец почувствовал себя героем, спасшим невинную оклеветанную деву от казни? Чжан Юшэнь засмеялся. Было приятно думать, что в глазах Тао Цуйхуа он теперь герой. Лучше, чем вспоминать жадный взгляд лиса, его когти, рвущие тело, и вкус крови в горле. Руки и грудь у Чжан Юшэня до сих пор были перевязаны — заживали плохо и медленно, хотя Сяо Янцзы каждый день менял повязки и заново наносил лекарственную мазь. А ещё страшнее было вспоминать, что сказал тогда Сяо Янцзы. «Станешь безумным и умрёшь». Правда, Сяо Янцзы говорил ещё, что если сразу ничего не случилось, то можно не бояться, но вдруг он просто не знает? И Чжан Юшэнь будет потихоньку превращаться в зверя, сам того не замечая, пока однажды не накинется на него. Как бы понять, что вот оно, началось? Как успеть? И найдутся ли силы покончить с собой, прежде чем он совершит что-то непоправимое? Сяо Янцзы просить бесполезно: даже если бы тот не был связан обетом не убивать, всё равно скорее погиб бы сам, пытаясь помочь. Так что нет. Только сам. И о сомнениях своих — ни слова. Участь, постигшая несчастного Бай Даси, теперь казалось ему не самой худшей. По крайней мере, тот не навредил никому, кроме самого себя. К его удивлению, Люй Йонвэй не стал возражать против совместного путешествия. Чжан Юшэнь и Сяо Янцзы ещё раз наведались на постоялый двор к артистам, чтобы договориться, когда выезжать. Разговаривали в основном с девушками. Да, Чэн Бэйбин поздоровался с ними теплее, чем в прошлый раз, а малыш Чу даже поблагодарил за спасение Тао Цуйхуа, но в остальном на них просто не обращали внимания. А девушки с радостью остались поболтать, рассказывая истории про свои выступления в других городах. Угостили чаем; Чжан Юшэнь достал сладости, купленные по дороге. Он знал, что идёт в гости к девушкам — как же без сладостей? Если бы он шёл только к Тао Цуйхуа, купил бы ещё и подарок, пудру там или ленту. Но выделять её среди подруг было неуместно. Люй Йонвэй, хоть и не возражал, по словам Тао Цуйхуа, против новых спутников, не мог не съязвить: — Разве же мы можем отказать благородному спасителю нашей Тао Цуйхуа? Должны быть благодарны. — А я не напрашивался, между прочим, — огрызнулся Чжан Юшэнь. И даже готов был уйти, но внезапно вмешался Чэн Бэйбин: — Люй Йонвэй, что ты такое говоришь? Тебя тоже не заставляли. Сказал да, так держи слово. А Тао Цуйхуа коснулась кончиками пальцев руки Чжан Юшэня и серьёзно сказала: — Пожалуйста, не принимайте на свой счёт. Я очень хочу, чтобы вы поехали с нами. Вы ведь не передумаете? Как Чжан Юшэнь мог ей отказать? Дни до отъезда пролетели как один. Красоты Даляня Чжан Юшэня уже не интересовали, мыслями он был то в пути, шагая по просёлочным дорогам рядом с Тао Цуйхуа, то в Наньляне, где его ждала новая жизнь. Кем он сможет устроиться? В торговую лавку было бы лучше всего. Можно и помощником к какому-нибудь чиновнику, вон как этот бледный при магистрате, только чтобы порекомендовали честного, а то впутаешься в какие-нибудь нечистые делишки, сам того не зная, и голову потеряешь. В охрану, в конце концов, хотя идея зарабатывать на жизнь мечом почему-то перестала казаться привлекательной. А ещё... ещё он мог учить детей, уж на это-то любой образованный человек способен, а раз Чжан Юшэнь умеет держать не только кисть, но и меч, то и обучать может тому и другому. Богатые люди, конечно, нанимают опытных учителей, а кто попроще, тому и Чжан Юшэнь сгодится. За еду и кров, ну и пару монет сверху. Много ли ему надо. Самому дорогие вещи не нужны, подарки дарить некому. Сяо Янцзы посмеивался над его мечтательной рассеянностью, хотя переживаниями своими Чжан Юшэнь с ним не делился. Пускай — не рассказывать же, сколько надежд Чжан Юшэнь возлагал на помощь его настоятеля. Может, тому и не удастся найти хорошее место. Сяо Янцзы тогда будет неловко, что обещал и подвёл. Выезжать договорились в час Змеи. До следующей деревни, где артисты собирались остановиться на ночь, было всего несколько часов неспешного хода. Можно выспаться после вечернего представления, собрать весь скарб и не торопясь отправиться в путь. И всё равно останется достаточно времени, чтобы разложиться на новом месте, оповестить жителей деревни о вечернем представлении, отыграть его, а утром двинуться дальше. Если бы Сяо Янцзы с Чжан Юшэнем путешествовали вдвоём, они вышли бы пораньше и миновали эту деревню не останавливаясь. Но Сяо Янцзы не возражал против задержки, а Чжан Юшэнь тем более. Они пришли на постоялый двор загодя, чтобы не оказалось, что все уже готовы и ждут только их. Сборы были в самом разгаре. Женщины носили свёртки и бамбуковые коробы, складывая их в крытую повозку так, чтобы занимали как можно меньше места. Рядом Чэн Бэйбин возился со своими мечами, ножами и доской с наконечниками копий, пытаясь засунуть всё в один короб. У него не получалось, и он раз за разом доставал всё, раскладывал на траве и пытался снова. Малыш Чу забегал то с одной, то с другой стороны, давая советы. Единственным, кто ничего не делал, был братец Бали — он сидел на бревне и щёлкал семечки, наблюдая за остальными. Чжан Юшэнь и Сяо Янцзы последовали его примеру. Семечек не было, но, по крайней мере, они не путались под ногами у занятых делом людей. Тао Цуйхуа, улучив минуту, подскочила к ним, сияя улыбкой: — Хорошо, что вы пришли раньше. Мы как-то вдруг так споро собрались, даже быстрее, чем думали. Почти всё уже сложили. Дождёмся Люй Йонвэя, и можно будет трогаться. — А он где? — удивился Чжан Юшэнь. Разве тот не должен был руководить сборами? Он же тут главный. — А у зазнобы своей, — хихикнула Жу Синци, тоже подошедшая поболтать. — Сегодня совсем задержался, как бы не пришлось от её папаши бегом удирать. — Вы про барышню Вэй? — Про кого же ещё. — И вы... всё равно уезжаете? Конечно, Чжан Юшэнь понимал, что всерьёз между Люй Йонвэем и барышней Вэй ничего быть не могло. Но если им было уготовано всего несколько тайных встреч — разве не желал бы Люй Йонвэй задержаться ещё хотя бы ненадолго? Чжан Юшэнь решил, что не будет на него огрызаться. Человек вот-вот расстанется с любимой девушкой, тут у кого угодно настроение испортится. Впрочем, когда Люй Йонвэй наконец появился, расстроенным он не выглядел. Скорее довольным. — Собрались? — спросил он, оглядывая двор. — Давайте скорее. — Что, неужели гонится кто-то? — хохотнула Жу Синци, подмигивая Чжан Юшэню. Люй Йонвэй широко улыбнулся: — Пока нет. Жу Синци не унималась: — А подарочек-то хоть барышне оставил? — Зачем ей мои подарки, — отмахнулся Люй Йонвэй. — У неё и так всё есть. — На память, — не удержался Чжан Юшэнь, хоть и зарёкся влезать в разговор. — Чтобы смотрела и вспоминала о тебе. — Подарил я ей гребешок, — нехотя признался Люй Йонвэй. — Простой. Да она его выкинет небось. — Это ты зря. Она наверняка уже с ним не расстаётся. — Ну пока ещё она думает, что мы увидимся вечером. Надеюсь. — Ты с ней даже не попрощался? — Зачем? Чтобы она нам тут проблемы устроила? Она богатая избалованная девица, скажет папеньке, что желает нас задержать, — и придётся сидеть в городе, пока ей не надоест. — Да что ты, наверняка она не такая, — возразил Чжан Юшэнь, хотя барышню Вэй в глаза не видел. Но она вступилась за Тао Цуйхуа, и отец её показался Чжан Юшэню благородным человеком. Вряд ли он бы плохо воспитал дочь. — Да неважно. Реветь бы начала, просить остаться, тоже радости мало. Было бы хоть ради чего. Вся красота нарисованная, если умыть, то даже наша Мэй Линъюэ покрасивее будет. И в постели холодная, как ледышка, ничего не умеет. Если бы знал — не тратил бы время. К ивовым девушкам и то приятнее сходить. То, как спокойно и открыто он это говорил, показалось Чжан Юшэню отвратительнее, чем сам смысл его слов. Ладно бы они были наедине, хотя и то — не пристало мужчине грубо говорить о девушке, с которой встречается. Но так, откровенно, когда слышат все вокруг и знают, о ком это, и Жу Синцы, даже закатывая глаза, всё равно посмеивается над барышней Вэй, которая, наверное, всего лишь оказалось слишком неопытной... — Так ты с ней не просто встречался? Вы прямо... Делили ложе? Люй Йонвэй удивлённо взглянул на него и расхохотался. Жу Синци тоже прикрыла рот, притворяясь, что прячет смех, да и остальные заулыбались. — Ну ты даёшь! Парень, ты что, до сих пор с девушками только за руки держишься? Не даёшь никому сорвать свой цветочек? Теперь понятно, почему тебя лиса выплюнула. — Отравилась, — хихикнула Жу Синци. Чжан Юшэнь не был девственником, на что они намекали, но объясняться с этим... — А если будут последствия? Если она... понесёт? Ты просто сбежишь и не узнаешь? — Ну и что? Разберётся как-нибудь. Женщины знают, как избавиться... — тут Люй Йонвэй прервался, видимо, вспомнив, что вслух о таких вещах говорить не следует. — Найдёт способ, в общем, если захочет. Или повинится папеньке, мол, гуляла по саду, съела яблочко, а семечко возьми да и прорасти. — Он засмеялся собственной шутке. — Выдадут быстренько замуж, да и всё. «Я ждала тебя, я так тебя ждала! — звенел в ушах Чжан Юшэня растерянный голос. — Тебе было всё равно, что со мной станет?» Он сам не понял, как шагнул вперёд и со всей силы ударил Люй Йонвэя кулаком в лицо. Тот не удержался на ногах, упал навзничь. Рядом вскрикнула Мэй Линъюэ. — Какого хрена?! — промычал Люй Йонвэй, прижимая ладонь к лицу. — Спятил?! — Ну ты и тварь. Больше Чжан Юшэнь ничего сказать не успел: сильные руки сжали его горло и рванули вверх, поднимая над землёй. Чжан Юшэнь захрипел, задёргался, вцепился в чьи-то пальцы, пытаясь разжать их, — братец Бали, неужели это братец Бали схватил его? — но они были словно железные и не поддавались. Жу Синци снова закричала, Чжан Юшэнь не разобрал, что именно. Он пытался опереться ногами хоть на что-то, но тщетно. Казалось, что шейные позвонки вот-вот разорвутся. Или ещё раньше чужие пальцы проломят ему гортань. Люй Йонвэй, всё ещё держась за лицо, поднялся на ноги. — Отпусти его! — разобрал Чжан Юшэнь крики Жу Синци. — Отпусти, дурак, ты же его убьёшь! Люй Йонвэй, скажи ему! Сбоку мелькнула чёрная ряса — кажется, Сяо Янцзы тоже схватил братца Бали за руки, пытаясь разжать их. У Чжан Юшэня темнело в глазах. Он перестал царапать неумолимо сжимающиеся на горле руки и потянулся назад, чтобы схватить братца Бали за голову, а лучше — за глаза. Если бы удалось надавить на них, братец Бали мог бы отпустить его. Но тщетно. Пальцы лишь скользили по лысой голове. — Отпусти! — закричала и Тао Цуйхуа. — Люй Йонвэй, что ты стоишь?! Скажи ему! Тебя он послушает! Люй Йонвэй смотрел на Чжан Юшэня не отрываясь. Изучающе. — Такой благородный господин, — протянул он. — Герой. Хорошо быть героем, когда ты самый сильный и с мечом, да? Он говорил что-то ещё; Чжан Юшэнь не слышал. Звон в ушах заглушал все звуки, мир сузился до лица Люй Йонвэя с беззвучно шевелящимися губами. Руки больше не слушались, и он бессмысленно дёргал ими, уже не надеясь достать братца Бали. В груди невыносимо давило и болело. Вспомнилось, что рассказывали о повешенных, и на миг он малодушно понадеялся, что шея сломается раньше, чем наступит мучительная смерть от удушья. Как так получилось, неужели он умрёт сейчас, на глазах у всех? Почему никто ничего не делает, неужели они так и будут смотреть, как он умирает?! Внезапно руки на его шее разжались. Чжан Юшэнь упал на колени, хрипя и втягивая воздух, закашлялся — горло резала острая боль. Когда в глазах слегка прояснилось, он поднял голову. Братец Бали растерянно топтался над ним; стоило ему снова потянуться к Чжан Юшэню, как посох в руках Сяо Янцзы с размаха ударил его по предплечью, а затем в живот. Братец Бали обиженно взвыл и попытался поймать посох. Сяо Янцзы отскочил, но недалеко. — Отойди от него. — Братец Бали, братец Бали, отойди! — наперебой кричали девушки. — Оставь их в покое, братец Бали! Чжан Юшэнь попытался на четвереньках отползти прочь. Братец Бали возмущённо замычал и бросился следом. Что было дальше, Чжан Юшэнь не видел. Рука братца Бали скользнула по его спине, потом по щеке хлестнул подол рясы, раздался глухой удар, сдавленный вскрик и звук падения. Потом братец Бали взвизгнул и отрывисто закричал. Крик перешёл в кашель, затем в хрип, а потом вдруг смолк. И воцарилась тишина. — Братец Бали? — дрожащим голосом позвала Жу Синци. Ответа не было. А потом раздался громкий, отчаянный визг. Чжан Юшэнь, шатаясь, поднялся на ноги. Братец Бали лежал ничком, упав головой на ту самую доску с торчащими из неё наконечниками копий, которую Чэн Бэйбин только что отставил в сторону, отчаявшись уложить в короб. И по утоптанной земле под его шеей медленно расплывалось красное пятно. Сяо Янцзы стоял перед ним, сжимая в руках посох. Чжан Юшэнь тронул его за плечо — тот не шелохнулся. Тогда Чжан Юшэнь обошёл его сам, заглянул в лицо и отшатнулся: бледный как смерть Сяо Янцзы смотрел прямо перед собой, на раскинувшегося на земле братца Бали. От вида его помертвевшего лица Чжан Юшэню стало страшно. Жу Синци зажала себе рот рукой, затрясла головой, что-то бормоча. Тао Цуйхуа с Мэй Линъюэ вцепились в руки друг друга и застыли, как испуганные суслики. — Замолчи! — крикнул наконец Люй Йонвэй, хотя Жу Синци уже не визжала. — Молчи! Бэйбин, что стоишь?! Помоги же! Люй Йонвэй и Чэн Бэйбин перевернули братца Бали на спину. С первого взгляда было видно, что ему уже не помочь. Острые лезвия пронзили глаз и щёку, и кровь уже перестала течь из ран — сердце братца Бали больше не билось. Сяо Янцзы попятился. Чжан Юшэнь схватил его за руку. — Я убил, — прошептал Сяо Янцзы, не сводя глаз с тела братца Бали. — Я его убил. Чжан Юшэнь вспомнил рассказ про три запрета монастыря святой Юэ Лао и хотел было сказать, что это не считается, потому что Сяо Янцзы спас ему жизнь, но из горла вырвалось только сипение. — Сто раз тебе говорил, не разбрасывай свои ножи где попало! — закричал Люй Йонвэй на Чэн Бэйбина. Тот опустил голову, растерянно и беспомощно глядя на мертвеца. — А вы! Что вы наделали?! Вы его убили! Кто дал вам право?! — Он меня убивал! — просипел Чжан Юшэнь через боль. — Он меня убивал, а ты смотрел! — Он никогда никого не обижал! Ты сам виноват! Тут на крыльцо выбежал хозяин постоялого двора, привлечённый криками, и Чжан Юшэнь понял, что этим утром они из города не уедут. Удивительным стало то, что магистрат Вэй лично пришёл на постоялый двор, а не приказал доставить всех участников и свидетелей убийства в ямэнь. И даже тело сам осматривал: велел распахнуть на братце Бали халат, проверил тело и руки, на которых остались следы от ударов посохом, затем тщательно исследовал раны на голове и шее. Что он собирался там увидеть, подумал Чжан Юшэнь, он же не лекарь? Но осмотр магистрата удовлетворил, и он, выпрямившись, велел накрыть тело циновками. Служанка тут же принесла воды, омыть руки от скверны. Опрос свидетелей проходил там же, во дворе. Стражники, пришедшие с магистратом, развели всех, кто присутствовал при убийстве, подальше друг от друга, чтобы не могли сговориться и соврать. Это было настоящим облегчением — Чжан Юшэнь уже успел подумать, что артисты могут выгораживать своего друга, солгав, что Чжан Юшэнь первым набросился на братца Бали. Тому было уже всё равно, но если они захотят, чтобы Чжан Юшэнь с Сяо Янцзы заплатили за его смерть как за намеренное убийство… Но лгать никто не стал. Тао Цуйхуа с Мэй Линъюэ, всхлипывая и стараясь не смотреть на укрытое циновками тело, подтвердили, что братец Бали напал на Чжан Юшэня, когда тот ссорился с Люй Йонвэем. Что говорили остальные, Чжан Юшэнь не слышал, но Чэн Бэйбин выглядел таким виноватым, словно он специально подложил ту злосчастную доску на место, куда упал братец Бали. Чжан Юшэнь ему сочувствовал и надеялся, что парня никто не станет винить. Очевидно же, что это было случайностью. Больше всего он беспокоился за Сяо Янцзы. Тот сидел между двумя стражниками, глядя в землю перед собой, и с тех, пор, как их развели на пару десятков шагов друг от друга, ни разу не взглянул на Чжан Юшэня. Ни слова не сказать, ни хотя бы взглядом поддержать. Чжан Юшэнь весь извёлся. Магистрат, которому вынесли удобный стул с подушками, начал опрос с тех, кто только видел драку, но не участвовал в ней, отпуская их одного за другим, а Чжан Юшэнь с Сяо Янцзы сидели и ждали. Может, в этом и была задумка. Чем дольше накручиваешь себя, страшась обвинения, тем быстрее во всём сознаешься. Но они и так не собирались ничего утаивать. Когда магистрат наконец велел подвести к нему Чжан Юшэня, он старался держаться спокойно. Ему всего лишь надо было рассказать, что братец Бали действительно пытался убить его. Не просто напугать, а задушить или сломать шею. Сяо Янцзы спас ему жизнь. А падение было случайностью. — Молодой господин Чжан. Жаль, что нам снова пришлось встретиться при таких неприятных обстоятельствах. — И мне, — просипел Чжан Юшэнь. Магистрат нахмурился, размышляя, а потом обернулся к помощнику. Как же его звали? В прошлый раз магистрат ведь называл имя. — Дай молодому господину бумагу и тушечницу. Вы ведь можете писать? Чжан Юшэнь кивнул. Бледный юноша передал ему лист бумаги и тушечницу с кистью. Писать на весу было невозможно, поэтому Чжан Юшэнь опустился на колени и пристроил тушечницу на земле рядом. — Из-за чего вы подрались с Дай Шуяном, известным как братец Бали? У братца Бали было настоящее имя? Как странно — узнать об этом только после его смерти. «Мы не дрались, — написал Чжан Юшэнь. — Я ударил Люй Йонвэя. Братец Бали напал сзади и начал меня душить. Барышни просили его остановиться, но он не слушал. Брат Сяо ударил его, братец Бали отпустил меня, потом напал снова. Тогда брат Сяо оттолкнул его, и братец Бали упал на лезвия. Всё». Писать старался убористо, чтобы не тратить бумагу. Магистрат прочитал его ответ с явным удивлением. Чжан Юшэнь забеспокоился: что там было не так? Кто-то всё же наврал, что они с братцем Бали подрались? Он жестом попросил вернуть бумагу и дописал: «Я уже начал терять сознание. Братец Бали не собирался меня отпускать». — А из-за чего вы ударили Люй Йонвэя? О нет, Чжан Юшэнь не собирался становиться тем, от кого господин магистрат узнает про увлечение дочери. Каким бы хорошим и справедливым человеком тот ни казался, тёплых чувств к свидетелю семейного позора у него не будет. Пусть узнает от кого-нибудь другого. А если повезёт и барышня Вэй отделается лишь разбитым сердцем, то лучше ему и вовсе не знать. «Он недостойно поступил с женщиной». Брови магистрата снова поднялись. — С той, ради которой вы сразились с оборотнем? Звучало-то как: «сразился»! «Нет. С другой». Магистрат помолчал, разглядывая бумагу. — У вас красивый почерк, господин Чжан, — сказал он наконец. — Больше у меня вопросов нет. Тут Чжан Юшэнь понял: до сих пор магистрат считал его если не бродягой, то в лучшем случае малообразованным наёмником. А почерк выдал и образованность, и привычку много писать. И, видимо, доверия к его словам это обстоятельство сильно прибавило. Потом стражники отвели его обратно, а к магистрату подвели Сяо Янцзы. Магистрат спросил о чём-то. Сяо Янцзы замешкался с ответом, и один из стражников толкнул его в плечо. Магистрат жестом остановил его и спросил снова. Сяо Янцзы ответил — односложно, не поднимая взгляд. Чжан Юшэнь не слышал, о чём они говорили, и только по выражению лиц пытался догадаться: это расспрос или обвинение? Считает магистрат Сяо Янцзы убийцей или поверил, что это была случайность? Да какой из него убийца, он же монах, сам себя едва помнит от потрясения, за что его ещё наказывать-то… Магистрат закончил расспрашивать Сяо Янцзы, подумал немного и встал. — Я расследовал дело, — громко сообщил он. — Дай Шуян ввиду ущербности разума пытался убить господина Чжан Юшэня. Брат Сяо Янцзы предотвратил убийство. Смерть Дай Шуяна была случайной, не по злому умыслу. Брат Сяо Янцзы не понесёт наказание. Расходы на погребение Дай Шуяна будут возложены на его товарищей. После они вольны следовать куда хотят. И всё, так просто? Чжан Юшэнь поглядел на магистрата с возросшим уважением. Вот может же человек делать своё дело как следует: не тянуть, не мариновать свидетелей, как редьку в уксусе, допрашивая и переспрашивая, а сразу во всём разобраться. И бумагу лишнюю не тратил. И даже штраф не взял… а, ну да, Сяо Янцзы — монах, откуда у него деньги. Уходя, магистрат задержался возле Чжан Юшэня. — Верно ли я понял, что вы собирались покинуть Далянь? Чжан Юшэнь кивнул. — Это хорошо. Постарайтесь не задерживаться. Чжан Юшэнь напрягся. Что он имеет в виду? — Вы же сказа… — Вас здесь уже дважды чуть не убили, — усмехнулся магистрат. — Похоже, что наш город приносит вам несчастья. Не испытывайте судьбу. Неужели он догадался, что речь шла о его дочери? Чжан Юшэнь уважительно поклонился, благодаря за совет. Ну и за снисходительность. Когда человек, обладающий властью, не портит тебе жизнь, это уже ценно. Когда магистрат ушёл, Чжан Юшэнь наконец подошёл к Сяо Янцзы. — Ну? Идём? Тот поднял на него растерянный, непонимающий взгляд: — Куда? Я же… убил. Неужели он не слышал, как магистрат объявил своё решение? Всё так плохо? — Можем… идти. Сяо Янцзы заморгал, растерянно оглядел двор, словно только сейчас заметил, что магистрат и стражники ушли, а артисты сгрудились возле тела братца Бали и о чём-то переговариваются. — Совсем? Или надо ещё что-то? — Совсем. — Что у тебя с голосом? Ох ты… — он потянулся к горлу Чжан Юшэня, и тот невольно отдёрнулся. — Прости. Тебе больно, да? Чжан Юшэнь кивнул и потянул его за рукав к сумкам, которые они оставили возле бревна, когда ждали остальных. Сяо Янцзы поднял свою, закинул на плечо и снова остановился. — А как же мы… надо же что-то сделать? С похоронами. Это же я виноват. — Нет, — просипел Чжан Юшэнь, морщась от боли. — Не ты. С похоронами… решили. И, поскольку Сяо Янцзы не двигался с места, так и повёл его за рукав со двора. Слава богам, тот не сопротивлялся. Напоследок Чжан Юшэнь попытался поймать взгляд Тао Цуйхуа, но она стояла спиной. Что ж. Не судьба. За городские ворота они вышли в молчании. Сяо Янцзы смотрел на дорогу перед собой, но выглядел при этом так, словно шёл вслепую. В другое время Чжан Юшэнь попытался бы разговорить его, но сейчас больше, чем на пару слов, был не способен, и тоже шёл молча, проклиная Люй Йонвэя и своё больное горло. Чтобы остановиться и перекусить, пришлось подёргать Сяо Янцзы за рукав и указать на поваленное дерево возле обочины, а потом похлопать себя по животу. Сяо Янцзы посмотрел на него так, словно не до конца понял, но послушно сошёл с дороги. Чжан Юшэнь достал из сумки мясо и лепёшку, прихваченные с постоялого двора, сунул ему в руки и нарочито внимательно смотрел, пока Сяо Янцзы наконец не начал есть. Только потом присоединился. Вернее, попытался присоединиться — от первого же глотка горло сжало острой болью, и он закашлялся, выплёвывая недожёванный кусок лепёшки. Вот незадача. Как ему теперь есть? Он откусил совсем маленький кусочек и начал тщательно жевать. — Я больше не могу вернуться в монастырь, — произнёс Сяо Янцзы, доев свою долю. Чжан Юшэнь чуть было не выплюнул лепёшку снова. — Я ведь убийца. — Ты не... Сяо Янцзы вскинул руку, и Чжан Юшэнь умолк. — Я знаю. Это было случайно. И я... Скажу правду: если бы ради того, чтобы защитить тебя, мне пришлось убить, даже зная, что человек умрёт, я бы это сделал. Но в нашем ордене запрещено убивать. Совсем, без исключений. Я не могу в нём остаться. Вот и всё. — Твой наста... — Чжан Юшэнь закашлялся. — Наставник Сяо скажет то же самое. Он... — голос Сяо Янцзы упал до шёпота. — Ему будет очень тяжело узнать об этом. Я его подвёл. Знаешь, это ведь он меня воспитывал. Ему было меньше, чем мне сейчас, когда он меня нашёл — это он меня нашёл, — и у него всегда было для меня время. Он учил меня, играл со мной. Я думал, что вырасту и стану таким же, как он. А теперь... Я не знаю, что делать. Чжан Юшэнь остро пожалел, что под рукой нет письменного прибора, и попытался как можно сильнее расслабить горло. — Ешь, — едва слышно выдохнул он. — Не думай. Вернёшься. Узнаешь. Сяо Янцзы кивнул, но вид у него по-прежнему был отсутствующий. Словно он слушал Чжан Юшэня, но не слышал его. Это пугало. И вызывало отчаяние. У Чжан Юшэня даже голоса не было, чтобы попытаться убедить Сяо Янцзы, что тот ни в чём не виноват. Что он такое говорит — уйти из монастыря? Это же его дом. Он с такой любовью рассказывал о нём, о братьях, о наставнике. Разве он сможет уйти? А если придётся, разве сможет примириться с этим? Он же не такой, как обычные люди, он вообще жизни вне монастыря не знает. Их путешествие не в счёт, тут всего лишь надо идти от храма к храму, не заботясь о том, где переночевать и как заработать денег на еду. Нет, ему никак нельзя уходить. Пусть они только вернутся в этот монастырь, а там Чжан Юшэнь всё объяснит настоятелю Сяо. Если тот хотя бы вполовину такой замечательный, каким Сяо Янцзы его описывал, он поймёт. Следующие три дня были кошмаром. Чжан Юшэнь не мог говорить, Сяо Янцзы мог, но не хотел. Он всё так же смотрел лишь на дорогу, не обращая внимания ни на что больше — так непохоже это было на него прошлого, которого интересовало всё вокруг, от красивых ворот чьей-то усадьбы до уточек-мандаринок в пруду, мимо которого они шли. Теперь ему словно было всё равно. Чжан Юшэнь подозревал, что Сяо Янцзы почти не спит по ночам. Когда он засыпал, Сяо Янцзы лежал с закрытыми глазами, но не спал, и утром вставал первый. На прямой вопрос отвечал, что всё в порядке. Врал. Ничего у него не было в порядке. Из-за больного горла Чжан Юшэнь не мог есть твёрдую пищу. Приходилось довольствоваться жидкой похлёбкой или кашей. Теперь с хозяевами постоялых дворов, где они останавливались, общался только Сяо Янцзы и, кажется, чуть оживал, когда нужно было позаботиться о Чжан Юшэне, объясняя, что ему нужна жидкая пища и что он не может разговаривать сам. Чувствовать себя бесполезным было неприятно, но в то же время Чжан Юшэнь радовался, что эта забота немного отвлекает Сяо Янцзы от переживаний. Он даже думал, не притвориться ли, что горло болит сильнее, чем на самом деле, чтобы Сяо Янцзы подольше заботился о нём. Но это было бы нечестно. Когда они дошли до храма в Вэйшане, Чжан Юшэнь понадеялся было, что Сяо Янцзы помолится, поговорит с братьями, и ему станет легче. Но у самых ворот Сяо Янцзы вдруг замер, словно мертвец перед высоким порогом. — Ты чего? — Я не могу. — Сяо Янцзы смотрел на приоткрытые ворота с такой тоской, словно за ними навсегда скрылся его самый родной человек. — Я убийца. Мне нельзя. — Даже войти... — Чжан Юшэнь закашлялся. Со вчерашнего дня такого не было, уже думал, что может говорить нормально, ну нет же. — Нельзя?! — Можно. Но я... не имею права, — шёпотом закончил Сяо Янцзы. — Не могу. Чжан Юшэню хотелось орать. Не на Сяо Янцзы — просто. Как мог Сяо Янцзы думать, что он недостоин войти в храм своего ордена? Он спас Чжан Юшэню жизнь! Он с такой любовью рассказывал про свой орден, про святую Юэ Лао, и из-за какой-то случайности — как он мог всего этого лишиться?! Что это за орден, где говорят о любви, о помощи, а потом отрекаются от своих братьев из-за того, в чём они не виноваты? — Тогда жди. Я сам. Во взгляде Сяо Янцзы мелькнуло удивление. Чжан Юшэнь не стал объяснять. Он решительно пересёк двор храма, поднялся по ступенькам и прошёл к алтарю. Зажёг благовония, опустился перед алтарём на колени. Он столько раз видел, как это делает Сяо Янцзы, что легко мог повторить. Во славу святой Юэ Лао, покровительницы путников. Да благословит она всех, кто ищет её помощи. В память о Вань Шуяне, с благодарностью от братьев ордена, который он основал. Пусть знает, что монастырь, где он был настоятелем, даёт приют всем, кто в нём нуждается. И за Сяо Янцзы, взмолился Чжан Юшэнь. Святая Юэ Лао, ты-то его знаешь. Вразуми его, сил нет смотреть, как он мучается. Если ты действительно такая добрая, как он рассказывал, разве ты не простишь его? Он же не виноват! Святая Юэ Лао смотрела на Чжан Юшэня сверху вниз, как ласковая мать на несмышлёного ребёнка, и молчала. На следующий день у Чжан Юшэня наконец-то перестало болеть горло, и он смог разговаривать, не срываясь на кашель. И он говорил — обо всём, что приходило в голову, лишь бы отвлечь Сяо Янцзы от дурных мыслей. Иногда тот не слушал, иногда отвечал невпопад, но чаще всё же откликался и хоть немного, но поддерживал разговор. Несколько раз даже улыбнулся — не так солнечно, как раньше, одними губами. Чжан Юшэнь не сдавался. Если ему всю дорогу придётся потратить на то, чтобы Сяо Янцзы повеселел, он будет только рад. Но даже последняя, самая длинная часть их пути закончилась слишком быстро. В Наньлян, от которого до монастыря святой Юэ Лао было рукой подать, они могли бы прийти к вечеру и переночевать там, но Сяо Янцзы настоял на том, чтобы задержаться раньше, в небольшой деревеньке. Чжан Юшэнь сперва не понял, потом догадался: в городе Сяо Янцзы все знали. Начали бы приветствовать, спрашивать, где он был, хорошо ли прошло паломничество. Так что в Наньлян они пришли рано утром, и Чжан Юшэнь сразу увидел холм, на вершине которого поблёскивали в лучах поднимающегося солнца крыши монастыря. Пока они шли через город, Чжан Юшэнь смотрел по сторонам, узнавая места, о которых слышал от Сяо Янцзы, и думал, что, если бы всё сложилось иначе, — тот сейчас рассказывал бы обо всём, на что падал взгляд. То и дело кто-то махал им или здоровался, Сяо Янцзы отвечал, но кем были эти люди, Чжан Юшэню оставалось лишь угадывать. Конечно, все здесь знали Сяо Янцзы. В небольшом городке иначе не могло быть. Дорога к холму, на котором стоял монастырь, сперва вела по задворкам города, затем спускалась через луг к реке и, преодолев её по деревянному мосту, исчезала в лесу. Она была широкой и утоптанной, с колеями от тележных колёс. Чжан Юшэнь вспомнил, как Сяо Янцзы рассказывал про свою мать, взбирающуюся на холм лесной тропинкой с младенцем на руках. Похоже, с тех пор многое изменилось. Чем ближе они подходили к монастырю, тем медленнее шёл Сяо Янцзы. У подножия холма и вовсе остановился, глядя на утоптанную землю так, словно она вот-вот провалится у него под ногами прямо в Диюй. Чжан Юшэнь тронул его за руку: — Идём? Сяо Янцзы кивнул, словно очнувшись, и медленно двинулся вверх. Над широкими деревянными воротами вились, щебеча, ласточки; два гнезда лепились тут же, под верхней балкой. Сяо Янцзы поднял на них взгляд и улыбнулся. — Они здесь каждый год выводят птенцов. С тех пор, как построили монастырь. Я тебе говорил… Он не закончил и опустил голову, усмехнувшись, но Чжан Юшэнь догадался. Два десятка лет назад монахи не особо раздумывали над именем для подкидыша. Чжан Юшэнь подошёл к приоткрытым воротам, ожидая, что Сяо Янцзы войдёт первым, но тот не трогался с места. — Ну что ты? — Я... — Сяо Янцзы дернулся было к воротам, но остался стоять на месте. — Я не знаю. Может быть, мне уже нельзя. Чжан Юшэнь решил, что с него достаточно. — Если ты не войдёшь туда сам, я внесу тебя на руках. Выбирай. Сяо Янцзы изумлённо взглянул на него, но всё же сделал шаг вперёд. Чжан Юшэнь толкнул ворота — они легко поддались. Сяо Янцзы медленно подошёл и вновь остановился. Дальше дело было за малым: Чжан Юшэнь взял его за руку, распахнул ворота и попросту затащил Сяо Янцзы во двор монастыря. Со стороны большого храма, высящегося перед ними, доносились голоса, но двор был почти пуст. Лишь монах в чёрной рясе подметал мощёную площадку перед лестницей. Услышав шаги, он обернулся, и удивление на его лице мгновенно сменилось радостью: — Янцзы! Ладонь Сяо Янцзы задрожала в руке Чжан Юшэня. Он издал странный сдавленный звук, и когда Чжан Юшэнь обернулся, то увидел, что лицо Сяо Янцзы исказилось, словно от мучительной боли, и весь он дрожит. — Наставник, — всхлипнул Сяо Янцзы и, пошатнувшись, упал на колени. Метла ещё катилась, гремя, по камням дворика, а настоятель Сяо уже стоял на коленях рядом с Сяо Янцзы, обнимая его. Сяо Янцзы рыдал, уткнувшись в его плечо и крепко сжимая рясу в трясущихся кулаках. Прошло немало времени, прежде чем Сяо Янцзы сумел наконец успокоиться, поздороваться с наставником как положено и представить ему Чжан Юшэня. Настоятель Сяо оказался довольно молодым ещё мужчиной (Чжан Юшэнь так долго представлял его почтенным старцем, что пропустил мимо ушей упоминание, что, когда Сяо Янцзы подкинули к воротам монастыря, настоятель был совсем юным), ничем не выделявшимся среди остальных монахов, кроме того, что все его слушались. Один из них предложил Чжан Юшэню проводить его в кухню («Вы, наверное, хотели бы позавтракать, а наставник пока поговорит с Янцзы»), и Чжан Юшэнь, хотя не собирался оставлять Сяо Янцзы, всё же послушался. Там ему вручили миску каши и ещё горячую лепёшку. Проводивший его в кухню монах, представившийся братом У, возился с посудой, переставляя её с места на место, и поглядывал на Чжан Юшэня с явным любопытством. — А вы давно знакомы с Янцзы? — не выдержал он наконец. Чжан Юшэнь прикинул про себя. — Почти два месяца. Всего два месяца! А казалось, что не меньше года прошло с тех пор, как молодой монах во дворе трактира выпрямился, отряхивая руки от угля, и, улыбнувшись, сказал: «Я брат Сяо Янцзы из монастыря святой Юэ Лао. Можем ехать?» А Чжан Юшэнь не знал тогда, куда идти и что делать, и меньше всего ожидал, что пройдёт вместе с этим монахом такой долгий путь. Брат У почти перестал делать вид, что его интересуют исключительно чашки и плошки. — Мне показалось, Янцзы был чем-то расстроен. — Я не буду сплетничать, — сразу сказал Чжан Юшэнь. Брат У вздохнул. — Не подумайте дурного. Я беспокоюсь. Это Чжан Юшэнь мог понять. — Надеюсь, разговор с наставником ему поможет. — Тогда расскажите хоть что-нибудь. Всё лучше, чем молча ждать. Мы здесь все волновались за Янцзы, знаете ли. Надеюсь, его путешествие было успешным. Чжан Юшэнь подумал и начал рассказывать о том, как Сяо Янцзы заставил его жениться на призраке Мин Ли. В изложении Сяо Янцзы эта история наверняка оказалась бы не такой красочной, какой она была для Чжан Юшэня. Пока он рассказывал, на кухню заглянули ещё двое монахов, пришлось повторить для них с самого начала. Потом настала их очередь. Сяо Янцзы рассказывал про монастырь, но больше про настоятеля или про братьев; теперь Чжан Юшэнь слушал истории о том, каким Сяо Янцзы был в детстве и юности, и совсем не удивлялся. Именно таким он его и представлял. Любящим монастырь, как дом, и братьев, как семью, любимым и опекаемым. Все, кто был хоть на десяток лет старше, участвовали в его воспитании и обожали Сяо Янцзы, как младшего ребёнка в семье, — это звучало в каждом рассказе. Сяо Янцзы не сможет от этого отказаться. И они не смогут отказаться от него. Всё это просто недоразумение, и оно решится, как только Сяо Янцзы поговорит с настоятелем. Надо просто подождать. Ждать пришлось долго. Уже в горле стоял выпитый чай, уже Чжан Юшэнь успел поверить, что у Сяо Янцзы всё будет хорошо, разувериться и поверить снова. Один из братьев предложил показать ему монастырь; Чжан Юшэнь отказался, потому что если кто и должен был это сделать, то только Сяо Янцзы. Вместо этого отправился гулять сам, уточнив сперва, есть ли места, куда посторонним заходить не положено. Монастырь был большим, с несколькими храмами, домом для паломников и отдельным — для монахов. Низкие сосны, покрывающие холм, понизу заросли цветущими кустами рододендронов. В просветах между ветвями был виден лежащий в низине Наньлян — как на ладони, а с другой стороны холма — далёкие горы с примётанными снегом вершинами. Он нашёл место, откуда особенно хорошо смотрелись горы, и устроился на корнях кряжистой сосны. Вид был красивый. Всё вокруг было красиво, хотя монастырь оказался довольно скромным и по убранству заметно уступал другим, какие Чжан Юшэнь видел в больших городах — все в золоте, цветной росписи и изысканной резьбе. Вот, значит, каким был мир Сяо Янцзы. Сосны, чистые дорожки, храмы и голоса братьев. Город внизу и горы вдали. Если бы они не согласились тогда присоединиться к артистам, если бы Чжан Юшэнь не поругался с Люй Йонвэем, если бы они что-то сделали иначе, — город и монастырь на горе стали бы частью и его, Чжан Юшэня, мира. Под этой сосной его и нашёл Сяо Янцзы. Услышав, что кто-то идёт, Чжан Юшэнь обернулся и тут же вскочил на ноги. Глаза у Сяо Янцзы были красные и опухшие, нос тоже покраснел, но в остальном он выглядел гораздо лучше, чем в последние дни. — Ну что?! — Я… — Сяо Янцзы сглотнул, сжал губы; Чжан Юшэню показалось, что они дрожат. — Мне придётся уйти из монастыря. — Что?! Подожди, ты же сказал наставнику… — На пять лет, — прервал его Сяо Янцзы. — Через пять лет я смогу вернуться. Мгновенное облегчение — не изгнали! — быстро уступило место праведному возмущению: — Но ты же не виноват! Ты не хотел убивать! Почему тебя вообще наказали… — Потому что я убил. — Сяо Янцзы уже говорил спокойно, хотя его пальцы крепко сжимали края рукавов. — Юшэнь, это недолго. Всего пять лет. Это… почти ничто. «Не ничто, а целых пять лет», — не согласился про себя Чжан Юшэнь, но Сяо Янцзы говорить не стал. Конечно, это лучше, чем изгнание. Но пять лет! Это же почти четверть его жизни. Так много. — Я пойду соберусь… попрощаюсь, — добавил Сяо Янцзы. — Наставник Сяо хочет поговорить с тобой. Если не возражаешь. Чжан Юшэнь сразу почувствовал себя неуютно. О чём это им говорить? Но, разумеется, кивнул: — Конечно. Где мне его найти? — Я тебя провожу. Идём. Сяо Янцзы провёл его в маленький внутренний дворик одного из храмовых помещений. Настоятель Сяо ждал их; он кивком поблагодарил Сяо Янцзы, и тот сразу ушёл. Чжан Юшэнь уважительно ждал, пока настоятель обратится к нему. Впрочем, образ доброго и любящего наставника, едва ли не живого святого, сложившийся у него в голове по рассказам Сяо Янцзы, уже начал рассыпаться. Такой не выгнал бы своего воспитанника из монастыря на пять лет. — Молодой господин Чжан, — сказал настоятель Сяо. — Янцзы успел немного рассказать о вас. Жаль, что нам пришлось познакомиться… вот так. Чжан Юшэнь тут же забыл о том, что с настоятелем целого монастыря следует разговаривать уважительно. — Почему вы выгнали Сяо Янцзы? Он же не хотел убивать того парня. Он мне жизнь спас! Ему надо было стоять и смотреть, как меня убивают, да? Это было бы правильно? — Конечно, нет. — Тогда что же?! Настоятель поднял глаза к небу. — Первым правилом монастыря было запрещено убивать, — негромко сказал он. — Потом прибавлялись и убирались другие, но это всегда было неизменным. При любых обстоятельствах, даже защищаясь. Допустим, я решу, что Сяо Янцзы всё сделал правильно, и скажу ему: «Всё в порядке, ты убил. Но это ничего, возвращайся в монастырь и живи как прежде». Как вы думаете, молодой господин Чжан, он смог бы послушаться и продолжать жить здесь как ни в чём не бывало? Чжан Юшэнь не нашёлся с ответом. — Не смог бы, — кивнул настоятель, словно услышав его ответ. — Вот зачем нужны эти пять лет. Это не наказание. Это… — Искупление, — закончил за него Чжан Юшэнь. Настоятель улыбнулся, и в этот момент Чжан Юшэнь мог бы поклясться, что они с Сяо Янцзы действительно родственники. — Да. И ещё, только не говорите ему… Янцзы будет полезно узнать мир за стенами монастыря. Не в паломничестве, а обычную жизнь обычного человека. Я никогда не стал бы навязывать ему это, но раз так получилось — пусть воспользуется шансом. Большинство из нас стали монахами осознанно; те, кого привели родители в юности, хотя бы помнят детство в родном доме. Но Янцзы никогда не знал иной жизни, кроме монастырской. Он ведь вам рассказывал? — Да. — Идти по пути просветления — благо, но приходится признать, что мы все люди. Говорят: если слишком быстро бежать по пути дао, проскочишь мимо цели. Бывает, что человек на склоне лет осознаёт, что заставлял себя идти неправильным путём, но молодость уже прошла и того, о чём он мечтал в глубине сердца, у него никогда не будет. Я не желаю такой участи Янцзы. Если он вернётся через пять лет и твёрдо решит остаться в монастыре — я буду счастлив. Если решит уйти… тоже счастлив. Я хотел попросить вас присмотреть за ним, но, вероятно, обижу этой просьбой? Чжан Юшэнь невольно улыбнулся: — Ещё как обидите. — Тогда не стану, — улыбнулся и настоятель. — Я рад, что Янцзы встретил вас. Это явно было благословением святой Юэ Лао. И вот ещё… Насчёт того, что вас беспокоит. Кровь оборотня. Не переживайте. Всё будет хорошо. Янцзы правильно сказал: если бы она навлекла на вас проклятие, оно бы уже проявилось. Считайте, что боги охранили вас. Когда только Сяо Янцзы успел рассказать? У него и без того было о чём говорить с наставником: его путешествие, убийство, пять лет впереди, неизвестно где, вдали от родных мест и всех, кого он знал… А он всё же нашёл время, чтобы побеспокоиться о Чжан Юшэне. Заметил, значит, что тот переживает, хотя и старается не показывать. — Спасибо. Я действительно… боялся. Думал, он не знает. Настоятель понимающе кивнул. Он, конечно, знал Сяо Янцзы гораздо лучше. — Спасибо, — повторил Чжан Юшэнь. — Не бойтесь за него. Обещаю, я приведу его сюда через пять лет живым и здоровым. — Если он захочет прийти, — поправил настоятель, и Чжан Юшэнь уловил в его словах едва заметный страх. Нельзя прогнать близкого человека, даже ради его блага, и быть уверенным, что он поймёт и захочет вернуться. Можно только надеяться. — Приведу в любом случае, — сказал он. — Я же обещал. А дальше уж пусть решает. Настоятель ушёл — видимо, тоже попрощаться с Сяо Янцзы, пока тот собирался. Чжан Юшэнь вышел во двор перед главным храмом и нашёл себе хорошую чистую ступеньку, чтобы посидеть и подождать. Появилась мысль всё-таки зайти в храм, но Чжан Юшэнь решил, что без Сяо Янцзы не стоит, а тому, наверное, будет уже не до прогулок по монастырю. Ладно. Значит, через пять лет. Он был готов ждать сколько угодно долго, не жалуясь, потому что для него время было просто временем, ни на что более не нужным, а для Сяо Янцзы — прощанием с братьями и наставником перед долгой разлукой. Но Сяо Янцзы появился довольно скоро. На нём была простая одежда с чужого плеча, уже поношенная, а сумка на плече и посох остались теми же. — А одежда откуда? — спросил Чжан Юшэнь первое, что пришло в голову. Сяо Янцзы пожал плечами, неловко одёрнул рукава — новый наряд был ему непривычен. — У нас есть небольшой запас. Люди жертвуют для паломников. В дороге всякое может случиться. Странно выглядит, да? — Хорошо выглядит. Ты привыкнешь. Ну что, идём? Сяо Янцзы кивнул и медленно зашагал к воротам. На храм и братьев, которые наверняка наблюдали за ним из какого-нибудь окна, не оборачивался. Чжан Юшэнь закинул на плечо свою сумку и пошёл следом. Выйдя за ворота, Сяо Янцзы остановился. Чжан Юшэнь тоже, вопросительно поглядел на него: — Ну что? Забыл что-то? — Я не знаю, — прошептал Сяо Янцзы, глядя на дорогу перед собой. — Не знаю, куда идти. От его растерянного, беспомощного вида у Чжан Юшэня защемило в груди. Он взял Сяо Янцзы за руку и сжал его ладонь в своей. — Идём, — сказал он и шагнул вниз по склону, потянув Сяо Янцзы за собой. — Я поведу.