Когда твой путь станет моим

Когда Чжан Юшэнь в третий раз свернул с проезжей дороги на уходящую в лес тропку, чтобы срезать путь, Сяо Янцзы наконец догадался, в чём дело: — Ты уже бывал здесь? Чжан Юшэнь кивнул. Подумал и добавил зачем-то: — Несколько лет назад. Несколько лет назад он действительно был здесь — в последний раз. Ехал домой. Растерянный, отчаявшийся, одновременно жаждущий скорее увидеть отца и боящийся того, что придётся ему рассказать. Убегал из дома он уже другой дорогой — той, что вела на запад. — Хорошо, — обрадовался Сяо Янцзы, прервав поток воспоминаний. — Когда знаешь дорогу, идти гораздо приятнее. Будь Чжан Юшэнь в хорошем настроении, непременно сострил бы: разве радость путешествия не в том, чтобы открывать для себя незнакомые места? А к ним должны вести незнакомые дороги, это же ясно. Но сейчас было как-то не до поддразниваний. Останавливало ещё и то, что недавно они уже свернули не в ту сторону и заблудились, убив на это целый день. И вышли обратно лишь тогда, когда Чжан Юшэнь вдруг узнал очертания холмов вдали и понял, где они находятся. А ещё он волновался. Может быть, отец не искал его, рассылая портреты или описание внешности, но здесь, в родном городе, наверняка известно, что он исчез. И узнают сразу. Столько знакомых. Кто-нибудь обязательно доложит. Отца сейчас не должно быть в усадьбе, в это время года он обычно уезжал в Чаньлян, а без матери, может, и возвращаться бы не стал, но… Неважно. Ему не следует идти дальше. Он столько прятался — глупо вот так, самому возвращаться туда, где его знают и, вероятно, даже ждут. Но… но… Чжан Юшэня тянуло вперёд, как рыбу, попавшуюся на крючок, и он не мог сопротивляться этой тяге. Когда на дороге начали встречаться люди, он накинул капюшон куртки и опустил голову, скрывая лицо. Сяо Янцзы, до тех пор ни о чём не спрашивавший, начал недоверчиво поглядывать на него. — Ты прячешься? — не выдержал он наконец. — Может, нам лучше пойти другой дорогой? — Здесь нет другой дороги. Если не хочешь задержаться дня на три-четыре. — Ладно. А что, эмм… Что будет, если тебя кто-то увидит? Хотел бы он знать. — Надеюсь, ничего. Или мне придётся быстро убегать. — Ты же не совершил ничего дурного, правда? Чжан Юшэнь рассмеялся. Сяо Янцзы наверняка имел в виду какое-то преступление вроде воровства или убийства. Чжан Юшэнь всего лишь проявил непочтительность к родителям. Считать ли это дурным? — Меня не будут преследовать. Просто… один человек может захотеть меня увидеть. И я не уверен, смогу ли ему отказать. В прошлый раз я сбежал. — А-а, — протянул Сяо Янцзы, явно ничего не поняв. Но переспрашивать не стал, и на том спасибо. Чем ближе они подходили к центру Даньцзина, миновав уже окружающие его поля, тем оживлённее становилась дорога. Чжан Юшэнь украдкой разглядывал встречных людей из-под капюшона, но никого не узнавал. Может, он зря беспокоится? Столько времени прошло… Нет, напомнил он себе, это для него прошедшие годы были полны новых мест, лиц и событий. А для тех, кто всю жизнь проводит в одном городе, не отходя за полсотни ли от дома, даже дважды встреченный — уже знакомый. Улицы Даньцзина Чжан Юшэнь помнил так хорошо, что мог бы пройти по ним с закрытыми глазами. Он сразу повёл Сяо Янцзы к гостинице «След даоса», где останавливались небогатые путники, у которых в Даньцзине не нашлось ни родных, ни знакомых, и мелкие торговцы. Путешественники побогаче селились в «Горной сливе», где в чайной на первом этаже каждый день заключались сделки на внушительные суммы серебром, а то и золотом. Им с Сяо Янцзы «Горная слива» была не по карману, конечно. В гостинице Чжан Юшэнь стоял в стороне, отвернувшись, пока Сяо Янцзы договаривался с хозяином насчёт еды и комнаты. Голос был незнакомый. Раньше здесь заправлял старик Су. Неужели умер? Сыновей у него не было, значит, гостиница досталась кому-то чужому. — Поедим сейчас? — спросил Сяо Янцзы. — Я проголодался. Чжан Юшэнь кивнул. Они не обедали, решив дойти до Даньцзина без остановок, и порядком устали. До очередного храма оставалось два дня пути, и Сяо Янцзы, как всегда, нёсся вперёд со всех ног. Чжан Юшэнь не смел его останавливать, но про себя считал дни, оставшиеся до конца путешествия. Выходило совсем немного, а они ещё и торопились. Они устроились за дальним столом у стены, Чжан Юшэнь сел спиной к залу. Снимать капюшон всё равно не рискнул. Сяо Янцзы с интересом осматривался по сторонам. Было на что посмотреть: все стены и потолок покрывала роспись разнообразными сценами из жизни мудрых даосов. Чжан Юшэнь знал, что её сделал служивший при императорском дворе художник, высланный из столицы из-за каких-то интриг и благополучно спившийся в Даньцзине. Роспись была платой за еду и выпивку. Художник умер, когда Чжан Юшэнь был совсем маленьким, так что историю эту он знал лишь с чужих слов, но она была правдой: любой в Даньцзине это бы подтвердил. — Прошу, ваш ужин. Милый девичий голосок был смутно знаком. Чжан Юшэнь отвернулся, пока Сяо Янцзы благодарил девушку, расставлявшую на столе блюда. Лицо, связанное с голосом, никак не желало всплывать в памяти. Улучив момент, когда она сделала шаг прочь от стола, Чжан Юшэнь быстро обернулся и увидел заколку с цветком персика, густые волосы и маленький курносый носик. Лянь-эр, дочь старика Су! Она же была совсем малышкой! С ума сойти, его же не было всего… четыре года? Пять? Как быстро взрослеют юные девушки, подумать только. — Знакомы? — шепнул Сяо Янцзы, поймав его взгляд. — Да. Давно. Я её ребёнком помню, — на всякий случай пояснил Чжан Юшэнь. А то демоны знают, что Сяо Янцзы подумает о его знакомстве с юной Лянь-эр. Она, конечно, выросла красавицей, но Чжан Юшэнь помнил её забавной крошечной девчушкой с дырой на месте переднего зуба. Даже когда зуб вырос и Лянь-эр стала просто хорошенькой девочкой, ему и в голову не приходило смотреть на неё как-то иначе. — Хочешь, спрошу её о чём-нибудь? Чжан Юшэнь колебался. Лучше было проскользнуть через город незамеченным, словно его здесь и не было, не оставляя след из подозрительных разговоров. Столько лет всё было хорошо, зачем дёргать тигра за усы? Но с тех пор, как они приблизились к Даньцзину, Чжан Юшэнь не мог заставить себя поступать разумно. — Спроси, в городе ли господин Цзэн Цзисинь? Хозяин Яблоневой усадьбы. — Господин Цзэн? — удивлённо переспросила Лянь-эр, когда Сяо Янцзы передал ей вопрос. — Вроде бы нет. Кто-нибудь рассказал бы, если бы он вернулся. У достопочтенного брата к нему какое-то дело? — Не совсем. Спасибо за помощь. — Сяо Янцзы улыбнулся ей, отсылая. Дождавшись, когда она отойдёт достаточно далеко, он обернулся к Чжан Юшэню: — Это хорошо или плохо? — Хорошо. Наверное. В усадьбе без хозяев обычно оставался едва ли десяток слуг, да и те не слишком усердно следили за садом. Даньцзинь — спокойный город, головорезов, способных на дерзкое ограбление, здесь никогда не опасались. А если и случались кражи, то обычно в лавках или домах попроще. В Яблоневую усадьбу никогда не залезали настоящие воры. — Хочешь, прогуляемся? Здесь есть красивые места. — А ты разве не боишься, что узнают? Чжан Юшэнь боялся, но искушение было слишком сильным. — Мы не будем ни с кем общаться. Так, походим. Когда-то Чжан Юшэнь считал Даньцзинь слишком привычным и скучным. Но теперь ему ужасно хотелось пройтись по улицам — хоть самым грязным и запутанным. Хотелось показать Сяо Янцзы пруд, где он когда-то ловил тритонов и даже поймал двух, отвести в лавку с самыми вкусными во всей провинции ютяо и показать иву, выросшую, по преданию, из упавшей ресницы Гуаньинь (хотя о предании этом никто за пределами Даньцзиня не знал, и Чжан Юшэнь подозревал, что ива была самой обыкновенной, просто очень старой). Он не был здесь несколько лет и — кто бы мог подумать — соскучился. Если Сяо Янцзы и понял, что Даньцзинь — его родной город, то не подал виду. Слушал, смотрел, спрашивал о каких-то пустяках. Временами Чжан Юшэнь чувствовал себя как маленький ребёнок, старательно скрывающий тайну, о которой и так все знают и посмеиваются, глядя на его усилия. Но Сяо Янцзы не смеялся над ним. Наверное, ждал, что Чжан Юшэнь расскажет сам. Он подумал: вот уйдём завтра из города, и расскажу. В гостиницу они вернулись затемно. Чжан Юшэнь, пригнув голову, быстро поднялся по лестнице на второй этаж. Голосок Лянь-эр доносился откуда-то со двора, и он порадовался, что не столкнулся с ней. Она бы точно его вспомнила, эта малявка каждый раз, когда он приходил в «След даоса» с поручениями от отца, не отлипала от него, а потом кричала вслед: «Юшэнь-дагэ, приходи ещё!». Такая забавная была… Ожидая Сяо Янцзы, который задержался, чтобы перекинуться парой слов с хозяином гостиницы (неужели мужем Лянь-эр? или кто-то из родичей приехал помочь?), Чжан Юшэнь растянулся на своей кровати. Он уже достаточно себя изводил. Пора остановиться. Переночевать, потом позавтракать, прикрывая лицо капюшоном, и наконец оставить Даньцзинь позади. Рассуждения были сродни тем, которыми тешит свою совесть гуляка, уже приговоривший чашку-другую вина и твёрдо уверенный, что, если пожелает, прямо сейчас встанет и отправится домой, к жене и детям. Однако у любого гуляки есть опыт, подсказывающий, что и на этот раз он явится в родной дом лишь утром, пьяный и с пустыми карманами. Чжан Юшэнь тоже не обольщался на свой счёт. Он долго лежал неподвижно, дожидаясь, пока Сяо Янцзы заснёт, а потом ещё — собираясь с духом. Если всё будет хорошо, он вернётся до рассвета. Сяо Янцзы даже не узнает, что он уходил. Если нет — может быть, это последние мгновения, когда они путешествуют вдвоём, спокойно спят в очередной гостинице, чтобы назавтра снова тронуться в путь. Чжан Юшэнь хотел, чтобы этих мгновений было как можно больше. Уже встав, он вдруг понял, что до сих пор думал только о себе — но что, если Сяо Янцзы проснётся и не найдёт его? Он же пойдёт искать. И про интерес к Яблоневой усадьбе вспомнит. Он осторожно тронул Сяо Янцзы за плечо и дождался, пока тот проморгается, освобождаясь ото сна. — Юшэнь? Что-то случилось? — Ничего. Прости, что разбудил. Я просто… — Он не врал, но смотреть Сяо Янцзы в глаза было почему-то трудно. — Мне надо уйти. Скоро вернусь. А если не вернусь, ты, пожалуйста, не ищи меня. Иди дальше один. Я догоню, если… если смогу. — Стой. — Сяо Янцзы выпутался из-под одеяла и схватил его за руку. — Куда ты идёшь? Это опасно? — Нет. Просто я могу задержаться. Говорю, чтобы ты не волновался. — Ты так говоришь, что я уже волнуюсь. — Сяо Янцзы окончательно скинул одеяло и уже натягивал сандалии. — Я пойду с тобой. Чжан Юшэнь опешил. Он ожидал, что Сяо Янцзы попытается его остановить, но чтобы тот напросился с ним — даже не думал. — Зачем? Что тебе там делать? — В крайнем случае — помочь тебе выбраться. Я монах, мне люди верят. Куда мы идём, кстати? — Я, — подчеркнул Чжан Юшэнь, — собираюсь залезть в усадьбу господина Цзэна. В семейный храм. Сяо Янцзы удивлённо взглянул на него, но тут же потянулся за второй сандалией. — Прекрасно. Буду молиться, чтобы духи предков господина Цзэна на тебя не разгневались. «Да что они мне сделают?» — чуть было не ляпнул Чжан Юшэнь, но прикусил язык. Могли и разгневаться. Он заслужил. — Как хочешь, — сдался он, подумав, что проще будет оставить Сяо Янцзы снаружи за стеной, вроде как сторожить, чтобы никто не заметил. И спорить не придётся. Уж больно решительно тот был настроен. Ночные улицы были пусты. Даньцзинь, тихий городок, мирно спал — ни тебе подвыпивших гуляк, ни распутных девиц, призывно глядящих из окон цветочных домов. Раньше Чжан Юшэнь считал, что это ужасно скучно. Теперь спокойствие и безопасность ему даже нравились. Не надо бояться, что какой-нибудь бандит пырнёт тебя ножом и ограбит, бросив умирать прямо посреди улицы, пока напуганные жители прячутся у себя в домах, не рискуя выбежать на помощь. Видел он такие улицы… Тот человек, с раной от ножа, уже истёк кровью, и никто даже не позвал стражу. Он, впрочем, тоже не стал. Побоялся, что его же и обвинят в убийстве. А мертвецу было уже всё равно. Из переулка навстречу им вывернули двое стражников, совершающих ночной обход. Равнодушно взглянули на Сяо Янцзы и прошли мимо. Воистину, подумал Чжан Юшэнь, хорошо быть монахом или хотя бы идти рядом. Никто не заподозрит тебя в чём-то дурном. Они прошли вдоль высокой стены, окружающей Яблоневую усадьбу, и остановились перед раскидистым дубом, росшим в нескольких шагах от неё. Нижние ветви, направленные в сторону стены, были аккуратно спилены, верхние же свободно простирались над ней. Чжан Юшэнь подпрыгнул, хлопнул ладонью по нависающей над дорогой толстой ветке. Она даже не шелохнулась. — Странно, что его не срубили, — заметил Сяо Янцзы. — Это старая традиция. В усадьбе растёт яблоневый сад. Огромный, больше сотни деревьев. Когда яблоки спеют, дети лазают по этому дубу воровать их. Сад охраняет старик Лю, ему уже лет восемьдесят, наверное. Если он застаёт воришек, то гонится за ними до стены. Особым шиком считается оставить у него в руках кусок одежды. — Чжан Юшэнь усмехнулся, вспоминая. — Потом дети хвастаются, кто нарвал больше яблок и кого чуть не поймали. В этой части сада больше нечего красть, а в главный дом так просто не забраться. — Если господин Цзэн не возражает, чтобы дети рвали яблоки, зачем вообще ставить охранника? — А если не охраняют, какой интерес? Сяо Янцзы тихо рассмеялся и покачал головой. — Ты тоже лазал за яблоками? — Один раз. — Чжан Юшэнь подпрыгнул и ухватился за ветку. — Было забавно. Но и вполовину не так интересно, как остальным детям, с которыми он дружил. Они могли хвастаться украденным и тем, как старик Лю едва-едва не схватил их, а если бы схватил — ух, что было бы! Им было легко представлять, что и кража, и опасность были настоящими. Для него это не имело смысла. Чжан Юшэнь подтянулся, закинул на ветку ноги и быстро оседлал её. Встал, балансируя и не держась руками. В усадьбе было темно и тихо. Только одно окно слабо светилось — кто-то из слуг не спал. Он ухватился за другую ветку, качнулся и прыгнул на стену. — Эй! — шёпотом позвал Сяо Янцзы. — А я? — А ты жди здесь. Смотри, чтобы стража не засекла. — Юшэнь! Чжан Юшэнь спрыгнул во двор и замер, оглядываясь. Очертания деревьев расплывались в темноте. Раньше ему казалось, что сад в темноте выглядит зловеще: изогнутые стволы, переплетённые ветви, шорох листьев на ветру… Потом он побывал в более опасных местах и понял, что зловещее — это когда не знаешь, кто набросится на тебя из-за деревьев: разбойники или нечисть. А яблоневая роща в усадьбе была безопасной, как монашеская келья. Чжан Юшэнь надеялся, что Сяо Янцзы не придётся объяснять стражникам, что он делает под дубом, по которому так удобно перебраться через стену усадьбы. Монаха не заподозрят в связи с ворами, верно? Чжан Юшэню стало немного стыдно, что он не подумал об этом раньше. Ну… Сяо Янцзы наверняка сообразит что-нибудь. Ему не нужно было видеть дорогу, чтобы добраться до семейного храма. Тот скрывался за зелёной стеной из жимолости, высаженной так плотно, что между кустами даже белка не пробралась бы. Чжан Юшэнь поднялся по ступенькам, осторожно приоткрыл двери — они зашелестели, но не скрипнули, как часто бывало. Наверное, недавно смазали. Масляная лампа тихонько светилась у алтаря; Чжан Юшэнь взял две свечи и несколько благовонных палочек, зажёг от огня. Таблички с именами высились за алтарём и по бокам. Он знал наизусть все имена и кем были эти люди при жизни, но одна табличка была новой, и Чжан Юшэнь не мог оторвать от неё взгляд. Он пришёл к ней — слишком поздно. Чжан Юшэнь опустился на колени и прижался лбом к полу. Выпрямился и опустился снова. И ещё. Он мог отбивать покаянные поклоны целую вечность, и этого было бы недостаточно. — Прости меня, — прошептал он. К глазам подступили слёзы, и на этот раз он не стал им противиться. — Прости меня. Пожалуйста, прости меня. Я виноват. Мне так жаль. Пожалуйста, прости меня… Самым горьким было то, что он знал: она простила бы его сразу, едва увидев. Это он сам никак не мог перестать себя винить. Чжан Юшэнь не считал, сколько поклонов положил, потерявшись во времени и тишине храма. Но позади под чьей-то ногой скрипнула половица, и он вздрогнул, снова осознав себя. Обернулся, не вставая, утирая залитое слезами лицо. — Прости, — сказал Сяо Янцзы, переступая порог и почтительно кланяясь в сторону алтаря. — Там подошли стражники, я не знал, как объяснить… — При виде лица Чжан Юшэня его глаза расширились, и он отступил назад. — Боги… прости! Я не хотел тебя потревожить. — Ничего. — Чжан Юшэнь снова вытер глаза. Этих слёз он не стыдился. — Дай мне ещё немного времени. Надо было снова зажечь благовония взамен прогоревших. Чжан Юшэнь встал, повернулся к алтарю, ища взглядом сандаловую коробку с искусной резьбой, отполированную множеством прикосновений, и лишь краем глаза заметил мелькнувшую за спиной Сяо Янцзы тень. Он не успел даже что-то сказать: раздался глухой стук, и Сяо Янцзы упал на пол. А старик Лю, вновь вскинув толстый посох, шагнул внутрь храма, воинственно восклицая: — Попались! Стой на месте, один шаг — и сюда сбежи… Тут он наконец увидел Чжан Юшэня, и осёкся. Выпавший из его рук посох громко стукнул о пол. — М… молодой господин?! Чжан Юшэнь застыл, не в силах даже моргнуть, не веря собственным глазам. Этого не могло произойти. Какие-то несколько мгновений, глупое стечение обстоятельств. Так не должно было получиться. Только что ведь всё было хорошо! — Пресвятая Гуаньинь, никак это монах? — охнул старик Лю, и Чжан Юшэнь очнулся. Упал на колени, схватил Сяо Янцзы за руку: — Янцзы? Янцзы, ты меня слышишь? — но тот даже не дрогнул в ответ. — Янцзы? Под причитания старика Лю он прижал пальцы к безвольно болтающемуся запястью — пульс бился ровно. Но не слишком ли слабо? Провёл ладонью по волосам и с ужасом ощутил под пальцами тёплую влагу. Когда он поднял руку, в свете масляной лампы кровь на ней казалась чёрной. — Неужто убил? — застонал старик Лю. — Грех-то какой, монаха… — Замолчи! — прикрикнул на него Чжан Юшэнь. Надо было что-то делать, а он мог так мало — почти ничего. — Быстро беги в дом и пошли кого-нибудь за лекарем. Чтобы срочно привезли. Одна нога здесь — другая там! И скажи, чтобы открыли комнату, куда его положить. Я отнесу. Бегом! Старик Лю бросился к дому, даже не подняв свой посох. Чжан Юшэнь осторожно приподнял Сяо Янцзы, перевернул на бок. Остановился, прислушиваясь, но тот по-прежнему не двигался. Тогда Чжан Юшэнь поднял его на руки и медленно встал. Это оказалось трудно: он никогда не носил на руках взрослых людей, только на спине, и даже не представлял, насколько это неудобно и каким тяжёлым кажется тело. А с виду тощий, это кости, что ли, столько весят? Пошатываясь, Чжан Юшэнь шаг за шагом спустился по лестнице, прощупывая ногой каждую ступеньку, и направился к дому. Старик Лю успел перебудить прислугу и рассказать о случившемся, поэтому Чжан Юшэня встретила суета и бестолковый гомон служанок: — Молодой господин! — Ой, что делается! Неужели убили? — Старик Лю доигрался, я же говорила! — Тихо! — рявкнул Чжан Юшэнь. Он боялся, что не сумеет долго удерживать тяжёлое, расслабленное тело Сяо Янцзы и ещё больше навредит ему. — Какая комната открыта? — Все, молодой господин Цзэн, — тут же ответила служанка. Сюй Люши, она прислуживала матери и распоряжалась на женской половине. Сколько себя помнил Чжан Юшэнь, если мать была в усадьбе, то и Сюй Люши обязательно мелькала где-то рядом. — Тогда принеси воды и чистых тряпок, — приказал он, направляясь к ближайшим комнатам в левом крыле, где обычно останавливалась тетушка Ваньсинь, когда приезжала навестить их. — За лекарем пошлите, быстрее! Сюй Люши семенила следом; у самой комнаты обогнала, распахнула дверь и снова пропустила вперёд. Чжан Юшэнь опустил Сяо Янцзы на кровать, прямо на покрывало, вытканное журавлями. Голову придержал, укладывая на бок, чтобы подушка не касалась раны. Кажется, кровь уже не текла так сильно? Капель на полу не осталось… Он снял простую деревянную заколку, которой Сяо Янцзы скреплял волосы в пучок, и они рассыпались по подушке. — Вот, молодой господин, — другая служанка сунула ему под руку таз с тёплой водой. Эту он помнил с трудом. Кажется, она пришла в Яблоневую усадьбу незадолго до того, как он сбежал, и почти не показывалась на глаза хозяевам. — Позвольте помочь. — Я сам. — Старик Лю сожалеет, — шепнула Сюй Люши, когда Чжан Юшэнь осторожно стирал кровь с волос Сяо Янцзы, промывая тряпку в быстро краснеющей воде. — Простите его, молодой господин. Он думал, грабители. Молодой брат крепкий, он очнётся. — Скажи старику Лю, что я его не виню. Это Чжан Юшэнь был виноват. Решил забраться в усадьбу тайно, как вор, потащил Сяо Янцзы с собой. Зачем он согласился? Зачем оставил его на улице, ведь знал же, что там стража. В любой момент Чжан Юшэнь мог задуматься, понять, что это плохая идея, и уговорить Сяо Янцзы вернуться в гостиницу. Он мог. Но не стал. А теперь уже поздно. — Надо же именно сегодня, — пробормотала Сюй Люши, но Чжан Юшэнь не слушал её причитания. Пульс был ровным, Сяо Янцзы дышал, но никак не приходил в себя. Почему? Чжан Юшэнь мало знал о целительстве. Рану надо промыть и перевязать, глубокую — зашить, а если сломана нога или рука — привязать палку и молиться богам, чтобы срослось как надо. А если схватила нечисть и остались следы, то надо идти к монахам. Сяо Янцзы вылечил его ногу тогда, в Медовой пустоши. А если вот так, когда ударили по голове и человек никак не просыпается, тогда что? Пока он каялся и терзался сомнениями, сделано ли всё, что надо, пришёл лекарь Гунъе. Чжан Юшэнь хорошо его знал — он лечил и его, и маму. Отца — никогда, тот считал себя здоровым, а если что-то болело, пил настойку женьшеня и жёг благовония перед статуей Яо-вана. Увидев Чжан Юшэня, старый лекарь словно и не удивился. — Череп не проломлен, — сказал он, ощупав рану, пока Чжан Юшэнь поддерживал голову Сяо Янцзы. — Уже хорошо. Не волнуйся, этот брат скоро очнётся. Поверни его на бок. — Зачем? — После ударов по голове людей часто рвёт. Ты же не хочешь, чтобы он захлебнулся? Чжан Юшэнь почувствовал себя очень глупо. Он не знал. — Не позволяйте ему вставать весь следующий день. Никаких громких звуков и яркого света. Ни о чём не расспрашивайте, на вопросы отвечайте так, чтобы он не волновался — умственный покой не менее важен. Пусть спит, но проверяйте дыхание и пульс. И вообще, пусть кто-то постоянно находится при нём. Если начнутся судороги, сразу посылайте за мной. — Благодарю, господин Гунъе. — Завтра к вечеру я приду в любом случае. Надо будет давать ему отвар тяньмы, я составлю смесь, и ставить иглы. Это уже когда он проснётся, — добавил лекарь с такой уверенностью, что Чжан Юшэнь чуточку перевёл дух. «Когда», а не «если», звучало обнадёживающе. — До вечера пусть ничего не ест и пьёт только воду. Перед уходом лекарь Гунъе ещё раз пощупал у Сяо Янцзы пульс, оттянул веко, чтобы заглянуть в глаз, и, судя по лицу, остался доволен. Чжан Юшэнь не пошёл его провожать. Он сел на пол рядом с кроватью, чтобы наблюдать за Сяо Янцзы, как было велено. Левая рука Сяо Янцзы свисала с кровати; Чжан Юшэнь то и дело прикасался к ней, считая пульс. Кожа на запястье была совсем светлой и тонкой, как бумага. Неслышно приоткрылась дверь, служанка забрала миску с водой и окровавленные тряпки, принесла взамен таз и кувшин. Чжан Юшэнь кивнул ей в знак благодарности. Видимо, лекарь Гунъе сам распорядился, не дожидаясь, пока Чжан Юшэнь выйдет из комнаты. Он ведь знал, что старик Лю охраняет сад, сам рассказывал об этом Сяо Янцзы. Детишек тот лишь пугал, но взрослых, конечно же, принял за воров, осмелившихся влезть в семейный храм. И поступил так, как следовало сторожу. А Сяо Янцзы — откуда ему уметь передвигаться крадучись? Он же никогда ни от кого не прятался. Услышав тихий стон, Чжан Юшэнь замер. Сяо Янцзы пошевелился и застонал снова. Приоткрыл глаза, обвёл комнату мутным взглядом, не задержав его на Чжан Юшэне, словно тот был всего лишь одним из предметов, как стол или ширма. — Не двигайся, — поспешно сказал Чжан Юшэнь. Сяо Янцзы сглотнул. Потом ещё раз. Чжан Юшэнь вспомнил предупреждение лекаря Гунъе и успел придвинуть к кровати таз. Потом налил в чашку воды из кувшина, помог Сяо Янцзы прополоскать рот и лечь обратно. Сяо Янцзы всё пытался схватить его за руку и беспомощно водил взглядом по комнате вокруг. — Я… где мы? — В Яблоневой усадьбе. — Я помню храм. А что ты… Почему мы здесь? — Сторож ударил тебя по голове. Не трогай! — прикрикнул Чжан Юшэнь, когда Сяо Янцзы потянулся к затылку. — У тебя там рана, но кость цела. Лекарь сказал, что тебе надо лежать. Постарайся заснуть. — Не здесь же. — Именно здесь. Спи. Я буду рядом. Сяо Янцзы прикрыл глаза; напряжённое выражение так и не ушло с его лица. Чжан Юшэнь залез в стоящий у стены сундук, достал тонкое одеяло и укрыл его. Потом снова опустился на пол. Лекарь Гунъе сказал следить — значит, он будет следить. Чтобы не уснуть, он прислушивался к посторонним звукам: доносящимся из дома голосам слуг, торопливым шагам мимо двери, крикам ночных птиц. Похоже, они перебудили всю усадьбу и слуги не стали снова ложиться спать, ожидая, что могут понадобиться. Да и светало уже, всё равно скоро вставать. Если бы он не пошёл в Яблоневую усадьбу, они с Сяо Янцзы сейчас спали бы в гостинице и всё было бы хорошо. Чжан Юшэнь прислонился головой к краю кровати и положил пальцы на запястье Сяо Янцзы. Если задремлет — проснётся сразу, как только тот пошевелится. Им лучше остаться в усадьбе хотя бы до следующего утра. Придёт лекарь Гунъе, скажет, можно ли Сяо Янцзы вставать, тогда и решат, что делать дальше. За день никто не успеет донести, что он вернулся, а если успеют — что толку? Они покинут Даньцзинь раньше, чем приедет отец. Если вообще приедет, а не прикажет отвезти Чжан Юшэня к нему. Но так даже лучше — пусть попробует. Только время зря потеряет. Чжан Юшэнь всё-таки задремал и очнулся, когда служанка постучала в дверь, прежде чем приоткрыть её. Тут же обернулся к Сяо Янцзы — не разбудили ли? Но тот спал, и рука его, кажется, стала теплее. — Молодой господин, — прошептала та, новенькая. Как же её звали? — Пойдёмте, пожалуйста. — Куда? — В главный зал. Прошу вас… очень надо. Что-то случилось? Пришли стражники, которые заметили Сяо Янцзы и решили, что усадьбу хотят ограбить? Чжан Юшэнь встал, размял затёкшие ноги и вышел за служанкой, бросив последний взгляд на Сяо Янцзы. Надо разобраться и вернуться побыстрее. Даже если Сяо Янцзы стало лучше, это не значит, что его можно оставлять одного. Суета среди слуг, попадавшихся им навстречу, казалась какой-то чрезмерной. Раньше в отсутствие хозяев никто так не старался. Неужели не стражники, а кто-то похуже? Возможно, утром им с Сяо Янцзы придётся уйти, несмотря на запрет лекаря Гунъе. Ничего. Можно нанять повозку, а до неё Чжан Юшэнь его на руках донесёт. Потом он вышел в главный зал, и мысли о стражниках вылетели из головы. Отец сидел на своём обычном месте — за низким столом на возвышении, под полотном с вышитыми цветами сливы. Эти цветы вышила мать, придя в усадьбу юной женой, и отец вывесил их на почётном месте, словно картину прославленного мастера или знамя знатного рода. Отец выглядел так, словно готовился принять какого-то просителя. Даже не гостя — перед тем он встал бы. Он смотрел на Чжан Юшэня, и этот взгляд был как копьё, пригвождающее к месту. — Наконец тебе хватило совести вернуться. В голове у Чжан Юшэня звенела пустота. Даже поздороваться — и то не находилось слов. Этого не должно было случиться. Отец, видимо, принял его молчание за нерешительность. Или стыд. Не дождавшись ответа, лишь вздохнул: — Что это за история с монахом? С ним всё хорошо? Из какого он храма? — Святой Юэ Лао, — с трудом выдавил Чжан Юшэнь. — Не помню, чтобы в Даньцзине такой был. — Он… не местный. Паломник. — Это хорошо. Передай, что мы позаботимся о нём. Услуги лекаря я оплачу. Об этом Чжан Юшэнь даже не подумал. Вообще-то, у него не набралось бы денег заплатить лекарю Гунъе. Даже если бы не понадобилось покупать лекарства. — Иди спать, — велел отец. — Поговорим, когда ты будешь в состоянии слушать. Чжан Юшэнь бездумно кивнул и вышел из зала. До выхода из дома было не больше сотни шагов, до ворот усадьбы — ещё дважды по столько же, но Сяо Янцзы нельзя было вставать, а вынести его тайно Чжан Юшэнь не мог, и это держало его в усадьбе крепче любых замков. Он чувствовал себя в ловушке, из которой не было выхода. Что теперь будет? Как и прежде, в нём всё ещё жила надежда, что отец выслушает и если даже не поверит, то хотя бы усомнится. Надо только подобрать правильные слова. Но в прошлый раз он произнёс всё, что только мог придумать, умолял и убеждал, и ничего не помогло. С чего он взял, что теперь что-то изменится? Зато в храм теперь можно пойти открыто. Что за насмешка. Если бы в прошлый раз он убедил отца в своей правоте — может, теперь не понадобилось бы идти в храм. Да и не было бы такого «теперь», не было бы нескольких лет бродяжничества и Сяо Янцзы. Он просто жил бы, как раньше, и не чувствовал себя чужаком в родном доме. Сяо Янцзы спал. Чжан Юшэнь прикрыл за собой дверь и опустился на пол рядом с кроватью. По крайней мере, ещё несколько часов ему не придётся ничего решать. Можно поспать, а потом… потом будь что будет. Сюй Люши разбудила его в начале часа Кролика. Отец всегда вставал рано. Сяо Янцзы спал, приоткрыв рот; лицо его порозовело, дыхание было спокойным и ровным. Но Чжан Юшэнь всё равно велел Сюй Люши прислать кого-нибудь, чтобы присматривали. Он умылся и переоделся — кроме того, что в дороге он порядком пропылился, на рукавах куртки засохли тёмные пятна крови. Старая одежда сидела непривычно — слишком мягкая, слишком тонкая. — Молодой господин, господин Цзэн желает, чтобы вы позавтракали с ним. Это была традиция: раньше, когда вся семья собиралась в усадьбе, они всегда ели вместе. Общая трапеза была радостной, мать протягивала то одну, то другую плошку, следя, чтобы никакое блюдо не осталось без внимания. И Чжан Юшэнь с отцом послушно пробовали всё, даже если были сыты. Сейчас они молча сидели за столом и ели рис с овощами. С тем же успехом он мог есть бумагу. Плошки с грибами, ростками бамбука, тофу и бобами стояли нетронутыми, и всё было… не так. — Мне сказали, ты был в семейном храме, когда произошло это… недоразумение с монахом, — наконец произнёс отец. Чжан Юшэнь кивнул. Отец нахмурился: — Отвечай как положено. — Да, отец. — У тебя будет весь день, чтобы помолиться в храме. Сюй Люши сказала, что монах твой знакомый. — Да, отец. — Что сказал лекарь Гунъе? — Что рана не опасна для жизни. Он придёт сегодня проверить, всё ли хорошо. — Оставляю это на тебя. — Отец допил чай и со стуком поставил чашку на стол. — Вечером поговорим. Чжан Юшэнь опустил голову. Есть не хотелось. Он отодвинул полупустую плошку с рисом и тоже встал. «Вечером», — сказал отец. Звучало как отсрочка от казни. Он вернулся в комнату Сяо Янцзы, и служанка сообщила, что тот шевелился во сне, но не проснулся. Чжан Юшэнь отослал её. Он ещё не придумал, как объясниться перед Сяо Янцзы, открыть сразу всю правду или только самое явное. Соблазн умолчать обо всех неприглядных деталях был велик, но Чжан Юшэнь боялся, что так или иначе кто-нибудь проболтается об их с отцом ссоре и её последствиях, и что тогда Сяо Янцзы о нём подумает? Что он ужасный, непочтительный сын? Хорошо, он действительно был непочтительным сыном, но лишь потому, что отчаялся добиться от отца веры своим словам. И не знал, к чему приведёт его побег. Через некоторое время Сяо Янцзы наконец пришёл в себя. Открыл глаза и чуть повернул голову. Чжан Юшэнь тут же встрепенулся, попытался поймать его взгляд — к счастью, на этот раз он был осмысленным. Сяо Янцзы огляделся вокруг и нахмурился. — Где мы? — спросил он, не помня, что один раз уже задал этот вопрос и получил ответ. — В Яблоневой усадьбе. Мы забрались в усадьбу, — добавил Чжан Юшэнь, чтобы не затруднять Сяо Янцзы новым расспросом. — Сторож ударил тебя по голове. Прости, я должен был подумать, что нас могут застать. Тебя осмотрел лекарь и велел не вставать с постели. Сегодня он придёт снова. Если хочешь спать, спи. Если тебе что-то нужно, спроси меня. Или слуг, если меня не будет рядом. — Ясно. — Сяо Янцзы поморщился. Видимо, болела голова. — У тебя всё хорошо? — Всё нормально. — Ты… вернулся? — Куда… — начал было Чжан Юшэнь, а потом понял. — Я… нет. Как ты догадался? — Я о разном думал. Но если ты распоряжаешься слугами, особо гадать не надо. — Я останусь здесь, пока тебе не разрешат ходить. У нас ещё два храма впереди, помнишь? — попытался пошутить он, но Сяо Янцзы не улыбнулся. — Подумай лучше. Семья — это… семья. Если потеряешь, как вернёшь обратно? Знаю, не мне говорить. — Он отвёл глаза, словно стыдясь проглянувшей в этих словах зависти. — Ты хороший человек, Юшэнь. Если ты покинул дом против воли родителей — значит, у тебя были причины. Но сын может увещевать родителей, если они не правы. У них тоже было время подумать. Может быть, у тебя получится. Разве не о том же думал и сам Чжан Юшэнь? Разве не эти мысли тянули его домой? Отец остынет, подумает и согласится наконец его выслушать. Если не поверит сразу, то хотя бы не станет отвергать всякую возможность его правоты. Он всегда был послушным и почтительным сыном, отец ведь это помнит… Может быть, он хотя бы простит Чжан Юшэня за то, что тот натворил. — Я… постараюсь, — пробормотал он, не очень-то себе и веря. — Только у меня не родители. У меня отец. Мама умерла. Сяо Янцзы протянул руку и сжал его запястье. Даже по этому пожатию чувствовалось, как он слаб. — Прости. Мне очень жаль. Это к ней ты пришёл в храм? — Да. Отец разрешил мне сегодня молиться там, так что я снова пойду, уже не тайно. Только сперва схожу в гостиницу за нашими вещами. Ты отдыхай. Если хочешь, я потом почитаю тебе что-нибудь. Только не очень серьёзное. Лекарь Гунъе сказал, что думать тебе тоже нельзя. Поищу какую-нибудь дурацкую книгу… из тех, что тебе нравятся, — не удержавшись, добавил он. Сяо Янцзы слабо усмехнулся. — Хорошо бы. Я буду благодарен. Юшэнь… а на самом деле как? Чжан Юшэнь так давно не назывался именем, которое ему дали родители, что произносить его теперь было почти непривычно. Словно чужое. — Цзэн Цижань. — Цижань, — повторил Сяо Янцзы. — Тебя очень ждали, да? — Да, мама никак не могла… У неё всегда было слабое здоровье. Теперь, наверное, отец женится снова. Он ещё не стар, а новые дети вырастут послушными и почтительными, не то что старший. Мама не обидится, она и раньше говорила, что отцу следует взять вторую жену или наложницу, но тот даже слышать об этом не хотел. — Отдыхай, — повторил Чжан Юшэнь. Он надеялся, что Сяо Янцзы снова уснёт, и верно: когда он обернулся у двери, глаза Сяо Янцзы были уже закрыты. «Я всё равно не могу уйти», — сказал он себе, словно оправдываясь. Сяо Янцзы нельзя вставать. Как можно его оставить? Конечно, его не выгонят, отец заплатит за лекарства и позволит оставаться в усадьбе столько, сколько нужно, но… он не может бросить Сяо Янцзы. Они друзья, с друзьями так не поступают. Вот почему Чжан Юшэнь останется. У него нет выбора, не так ли? В храме он уже не рыдал. Зажёг благовония, помолился, как положено. Потом дошёл до гостиницы, за вещами. Потом бродил по саду, пока Сюй Люши не нашла его, чтобы сообщить, что Сяо Янцзы снова проснулся. Тогда он попросил её принести какую-нибудь книжку про любовь, мать когда-то с удовольствием их читала. И поглупее. Надо же было выполнять обещание. Сюй Люши смеялась, Сяо Янцзы краснел и уверял, что он не такие книжки имел в виду, но слушал с интересом. Это был хороший день. Почти такой же хороший, как другие дни их путешествия. Ближе к вечеру пришёл лекарь Гунъе. Посмотрел Сяо Янцзы в глаза, послушал пульс, воткнул несколько игл в кожу головы, локти и кисти рук. Заставил выпить чашку мутной жидкости и оставил порошок с указанием, как готовить из него отвар. Порошок пах довольно приятно, но на вкус, как пожаловался Сяо Янцзы, был горьким. В целом лекарь остался доволен, велел и дальше отдыхать, а вставать только по сильной надобности. Чжан Юшэнь пообещал за этим проследить. Потом одна из младших служанок заглянула в комнату и тихонько сообщила: «Молодой господин, господин Цзэн ждёт вас за ужином», — и хрупкая иллюзия распалась. Отец снова ел молча. Не из принципа: когда начинал кто-то другой, отец подхватывал разговор и дальше уже говорил легко и с удовольствием. Но раньше всегда первой заговаривала мама. Теперь мамы не было, они с отцом сторонились друг друга, и даже если бы Чжан Юшэнь смог что-то сказать — привычной беседы не вышло бы. — Твоё место занял Мо Юй, — всё же заговорил отец, когда слуги унесли пустые блюда. — Менять это я, конечно, не буду. Мо Юй был его ровесником, способным и старательным. Они с Чжан Юшэнем дружили. Предполагалось, что Мо Юй станет его помощником, когда Чжан Юшэнь унаследует семейное дело. — Ты многое пропустил, — продолжал отец. — Ознакомишься со счетными книгами. У нас появились новые связи и планы. О них я расскажу сам, когда закончишь. Но это потом. Сперва главное. Съеденный за ужином кисло-сладкий соус омерзительным комом поднялся к горлу и застрял там. Чжан Юшэнь сглотнул. — Завтра мы отправимся в усадьбу Трёх источников. Ты покаешься перед Мэн Даляо и попросишь его не держать зла на нашу семью. Если в память о нашей дружбе он будет милосерден, я наконец смогу избавиться от этого бремени и снова смотреть ему в глаза. Разве он не знал, что так будет? Комок в горле закаменел, сковав гортань. Чжан Юшэнь не был уверен, что его не стошнит. — Я говорил правду, — выдавил он, глядя в стол. — Пожалуйста, поверь мне. Отец молча встал и вышел из обеденного зала. Чжан Юшэнь очень хотел вернуться в комнату Сяо Янцзы, но не решился. Вместо этого он отправился в свою комнату и лёг спать. То есть лежать, глядя в потолок. Завтра он скажет отцу: «Я никуда не поеду. Я не сделал ничего, за что следует просить прощения. Я говорил тебе правду — это Мэн Даляо должен просить прощения у меня и у нашей семьи». И на этот раз он сможет сказать это так, чтобы отец поверил. На этот раз всё будет иначе. Чжан Юшэнь повернулся на бок, прижался щекой к жёсткой подушке. Завтра до рассвета он может прийти к Сяо Янцзы и спросить, как тот себя чувствует. Если хорошо — они уйдут. Отец будет спать, слуги не остановят. А потом выберутся из города, и всё. Если Сяо Янцзы будет тяжело идти, Чжан Юшэнь его понесёт. До гостиницы недалеко, а Сяо Янцзы не такой уж и тяжёлый. Это на руках было трудно, на спине-то Чжан Юшэнь его сможет нести сколько угодно. Он перевернулся снова, всё казалось неудобным — и подушка, и постель. Скинул одеяло, чтобы стало прохладнее. Завтра он поступит правильно. Так, как надо. Утром, едва рассвело, они с отцом выехали со двора. Отец не смотрел на Чжан Юшэня, и тот не мог найти ни единого слова, чтобы сказать ему. Три дня пути прошли как в тумане. Или, скорее, как в зимней реке — когда в ледяной воде немеет тело и собственные движения ощущаешь как чужие, словно кто-то извне управляет руками и ногами, заставляя барахтаться из последних сил. Но в этом нет никакого смысла, потому что ничего уже не нужно, хочется сдаться, закрыть глаза и позволить холоду затопить тебя целиком. В этот раз некому было схватить его за шиворот, вытаскивая из ледяной воды, и Чжан Юшэнь погружался в неё, чувствуя, как холод проникает всё глубже, к самому сердцу, сковывая крепче железных цепей. Он ехал на лошади рядом с отцом — без слуг, торопясь и пренебрегая привычным для людей их положения комфортом. Что-то ел, когда они останавливались. Вся еда была одного вкуса, и, встав из-за стола, он не чувствовал, сыт или нет — лишь то, что в горло больше не лезет ни крошки. Две ночи подряд он смотрел в темноту. Возможно, засыпал. Или нет. Ночи были невыносимо долгими, мысли ходили по кругу и если прерывались кратким забытьём, то он не помнил этого. Казалось, что всё происходит — не с ним. Что он двигается, как кукла, подчиняясь чьей-то чужой воле, и собственное желание остановиться, возразить, повернуть обратно гаснет, столкнувшись с этой волей. Чьей? Чжан Юшэнь не знал. Не хотел думать. На третий день перед ними выросли ворота усадьбы Трёх источников. Отец слез с лошади и пешком пошёл к воротам, словно приехал не как друг хозяина усадьбы, а как проситель. «Я могу прямо сейчас развернуть лошадь и поехать обратно», — подумал Чжан Юшэнь, но знал, что не может. Отец вернулся, снова сел на лошадь. Ворота отворились почти бесшумно, открывая ровную дорогу в обрамлении цветущих кустов. Всё было знакомым, но словно ненастоящим. Деревья, павильоны, дорожки и цветники — Чжан Юшэню казалось, что он едет внутри картины, изображающей впечатавшиеся в память пейзажи. Ученики в синих одеждах появлялись на дороге и исчезали. Чжан Юшэнь не смотрел. Не хотел наткнуться на знакомое лицо. Они с отцом поднялись по лестнице — сколько раз он взбегал по ней со всех ног? — и вошли в зал Стойкости Духа, главный зал усадьбы, где принимали гостей и проводили торжественные церемонии. Внутри было всего несколько человек, и те при их появлении поспешили удалиться. Остался один. Посреди зала, на кресле, напоминающем трон, с искусной резьбой на спинке и подлокотниках. Чжан Юшэнь не смотрел. Словно если он не видел лицо — это мог оказаться кто-то другой. — Уважаемый учитель Мэн, — церемонно начал отец. Толкнул Чжан Юшэня, шепнул: «Кланяйся!» — и тот согнулся в поклоне. — Благодарю, что согласились принять. — Что на тебя нашло, Цзисинь, — рассмеялся тот человек, вставая. — Я рад тебя видеть. Отец выпрямился и тут же склонился снова. — Я ещё раз приношу тебе свои глубокие извинения за проступок моего сына. Прошу лишь, чтобы ты не держал зла и ради нашей дружбы простил этого мальчишку. Он просит прощения за своё непослушание, дерзость и ложь. На колени, — это он шепнул Чжан Юшэню, толкая его в спину. Чжан Юшэнь упал на колени, не почувствовав удар о твёрдое дерево. — Извиняйся. — Этот просит прощения, — услышал собственный голос Чжан Юшэнь. — За непослушание, дерзость и ложь. — Ну-ну, полно, — благодушно ответил Мэн Даляо, подходя к ним. — Я давно уже простил его. Ученики всегда совершают глупости, нам ли не знать. Вставай, мальчик. Цзисинь, поговорим за обедом? Попробуешь наши знаменитые грибы, я ведь тебе писал о них, да? Спорим, ты подобных нигде не ел. В какой момент отец и Мэн Даляо вышли из зала, Чжан Юшэнь не заметил. Может быть, тот жест рукой, который сделал отец, был знаком следовать за ними. Чжан Юшэнь предпочёл сделать вид, что не понял. Оставаться в зале Стойкости Духа было неуместно; он вышел во двор, прячась в тени стен от чужих взглядов и больше всего страшась, что окликнет кто-нибудь знакомый. Ноги сами вели его привычным путём к беседке за низкими разлапистыми клёнами: когда-то красиво окружённая молодыми саженцами, теперь она скрывалась за их листвой, потеряв своё очарование, и слуги не так внимательно следили за ней, как за остальными, позволяя опавшим листьям застилать деревянный пол. Чжан Юшэнь любил сидеть в ней, размышляя или читая книгу: никто не тревожил его, а вид на двор между стволов и ветвей позволял наблюдать за всеми, кто входил или выходил из зала Стойкости Духа. Ему нравилось видеть всех, оставаясь незамеченным, пока он сам не выбежал бы во двор, чтобы окликнуть кого-то из приятелей. Он думал, что видит всё, а к самому важному был слеп, пока не стало слишком поздно. Никого из тех, кто проходил по двору, Чжан Юшэнь не узнавал. Его соученики уже покинули усадьбу, новых он не знал, а слуг редко можно было заметить на переднем дворе в это время, обычно они приводили его в порядок рано утром. Хотя… возможно, тот мужчина в сером, торопливо поднявшийся по ступеням, был Чи Сихуанем. Если он успел отрастить усы. — Молодой господин Цзэн. Чжан Юшэнь вздрогнул и перевёл взгляд на мальчика в ученических одеждах. Сколько он уже тут сидит? — Глава Мэн велел передать, что господин Цзэн собирается в обратный путь и ждёт вас в зале Стойкости Духа. Мэн Даляо тоже знал о его любимом укрытии. У Чжан Юшэня не было от него тайн. — Скажи отцу, я встречу его во дворе. Он не мог заставить себя снова войти в зал Стойкости Духа. Просто не мог. Отец не стал ничего говорить об этом очередном непослушании, лишь посмотрел тяжело и в последний раз поклонился на прощание Мэн Даляо. Чжан Юшэнь сделал вид, что не заметил направленный на него взгляд, и поклон направил куда-то в сторону лестницы. Покидая усадьбу, он надеялся испытать облегчение хотя бы от того, что всё закончилось. Напрасно. Даже когда дорога уже вела его к дому, освобождение не пришло. Словно он забрал усадьбу Трёх источников с собой и нёс её тяжесть на своих плечах. Отец всё так же не заговаривал с ним, но Чжан Юшэня это не тревожило. Одно было хорошо: обе ночи он крепко спал. Размышлять больше было не о чем. Когда они вернулись, лекарь Гунъе уже разрешил Сяо Янцзы вставать и ходить по саду. Тот встретил Чжан Юшэня во дворе, стоя поодаль и деликатно дожидаясь, пока господин Цзэн передаст коня слугам и скроется в доме, на ходу отдавая распоряжения. — Ты не предупредил, что уезжаешь, — укоризненно сказал он, подходя к Чжан Юшэню. — Я спрашивал, но все говорили, что не знают, куда вы отправились. Это тайна или ты просто не успел… — тут он умолк и пристально всмотрелся в лицо Чжан Юшэня. — Что-то случилось? — Нет. Извини. Мы выехали рано утром, ты спал. — Ты расстроен. «Расстроен» было таким смешным и жалким по сравнению с опустошением, которое он чувствовал. Чжан Юшэнь невольно усмехнулся. — Нет же. Я… потом скажу, хорошо? Что тебе говорил лекарь Гунъе? Когда ты выздоровеешь? Сяо Янцзы почему-то отвёл взгляд. — Ещё несколько дней. Вообще, я уже могу вернуться в гостиницу и подождать там. Я, наверное, и так злоупотребляю гостеприимством твоего отца. — Нет, не надо! — У Чжан Юшэня даже рука дёрнулась схватить его, словно Сяо Янцзы собирался уйти прямо сейчас. — Останься, пожалуйста. Один гость для нашего дома пустяки, а ты даже не гость, ты же пострадал из-за меня. — Хорошо, хорошо, — прервал его Сяо Янцзы. — Как скажешь. Твой отец не будет возражать, если я попрошу пустить меня в библиотеку? Ты, наверное, будешь занят. — Конечно, куда угодно. Я сам тебя отведу. Сяо Янцзы закатил глаза. — Да не исчезну я, не бойся. Тем более — не попрощавшись. Чжан Юшэнь знал, что не исчезнет. Сяо Янцзы хоть и делал иногда глупости, но совсем не такие, как он сам; уйти не прощаясь, считая, что так будет лучше, было скорее в его духе. Но стоило лишь представить, как он останется в усадьбе один, — и Чжан Юшэню до смерти хотелось вцепиться в Сяо Янцзы, чтобы тот точно никуда не делся. Несколько дней. Всего несколько дней — три или четыре. Это немного. Он подождёт. — Поедешь в Ханьцин, — сказал отец. — Туда придёт обоз с шёлком. Примешь его и проводишь до склада. Все считают, что ты путешествовал по южным землям, как это принято у молодых бездельников. Я не одобрял, но разрешил. Будь любезен, придерживайся этого. Чжан Юшэнь что-то такое и предполагал. Признать, что сын оказался так дурно воспитан, что сбежал из дома, для отца было немыслимо. — Когда? — Через четыре дня. За это время ознакомишься с делами. Кое-что поменялось. — Отец умолк и взглянул на него, словно ожидая вопросов. Но Чжан Юшэнь лишь склонил голову, принимая распоряжения, и отец досадливо поморщился: — Хватит обижаться. То, что ты наконец решил взяться за ум, не значит, что всё останется как прежде. Тебе придётся снова заслужить моё доверие. Чжан Юшэнь склонился ещё ниже и снова ничего не ответил. Отец вышел из кабинета, оставив его сидеть перед бумагами, которые следовало изучить до вечера. Раньше Чжан Юшэнь от одного лишь намёка на его недовольство бросился бы исправлять свои ошибки: отец был справедлив и никогда не гневался без причины. Сейчас лишь смотрел, как захлопывается дверь. Словно за ней скрылся чужой человек. Выданные отцом бумаги он изучил, конечно. Всё было знакомо, даже слишком. Он вчитывался в ровные столбцы, в какой-то момент даже начал делать пометки, потом спохватился… подумал и продолжил. Надо делать что велено. Не вызывать подозрений и недовольства отца. Послушный и почтительный сын вернулся в родной дом. Сяо Янцзы, дорвавшись до библиотеки, проводил почти всё время в саду с книгой. Его привлекли описания торговых путей, сделанные торговцем и путешественником Лэй Вэнем. Чжан Юшэнь и сам когда-то ими зачитывался, не столько ради перевозки грузов, сколько из-за красочных описаний чужих земель и людей, живущих там. Про книгу они в основном и говорили. О том, что больше всего его тревожило, Чжан Юшэнь сказать не мог, а Сяо Янцзы, уловив его смятение, тоже не спрашивал. Ему всё ещё было неловко, что он так долго гостит в усадьбе, хотя Чжан Юшэнь и убеждал его в обратном. На третий вечер Чжан Юшэнь больше не смог ждать. — Несколько дней прошло. Как ты себя чувствуешь? — Хорошо, — быстро ответил Сяо Янцзы, опуская книгу. Даже слишком быстро. — Я уже готов уйти. Как раз собирался тебе сказать. Чжан Юшэнь облегчённо выдохнул. Они успеют. Пока ещё рано считать, что всё закончилось, но первый шаг — вот он, впереди. — Тогда завтра утром. — Хорошо, — повторил Сяо Янцзы. — Мне нужно поблагодарить твоего отца. Могу я сегодня… — Не стоит. Если хочешь, напиши письмо. Я передам. — Ладно. — Соберись с вечера. — Хотя что ему было собирать — принесённый из гостиницы мешок лежал на полу, Сяо Янцзы из него даже запасная одежда не понадобилась. — Я тебя разбужу. Не говори пока никому. — Ладно. А ты хотя бы… — Что? — Ничего. Утром так утром. Как скажешь. — Ты точно можешь идти? — уточнил Чжан Юшэнь, обеспокоенный его тихим голосом и отсутствием вопросов. Если окажется, что Сяо Янцзы переоценил свои силы и не сможет долго идти, что тогда? Но Сяо Янцзы уверенно кивнул и даже встал. — Конечно, я могу идти. Смотри, вот! — он несколько раз присел, затем подпрыгнул. Чжан Юшэнь едва успел схватить его за плечо, лекарь Гунъе ведь особо предупреждал, что резкие движения могут навредить. — Всё в порядке, не бойся. — Не так же сразу! Лекарь Гунъе тебе что говорил? Не трясти головой! — Да, да, я помню, — смутился Сяо Янцзы и сел уже осторожнее. — Но идти я точно могу. — Ну хорошо. Тогда завтра утром. Я приду до рассвета, ложись пораньше. Этой ночью Чжан Юшэнь опять не спал. Дом стих уже к полуночи; хотелось бежать быстрее, чтобы выгадать время, но городские ворота были заперты на ночь, и миновать их всё равно не получилось бы. Пришлось ждать. Время тянулось невообразимо медленно. Пятна лунного света еле-еле ползли по стенам. Дорожный мешок был уже собран. На этот раз Чжан Юшэнь взял смену хорошей одежды и несколько дорогих вещей, которые можно будет продать. Всё — подарки родни и друзей, но не отца. Долго думал, что взять на память о матери: ценную или дорогую сердцу вещь страшно потерять, а что-то простое, вроде пояса или кошелька, жаль будет менять, когда придёт время. В конце концов он выбрал наручи, подаренные на пятнадцатилетие, почти новые — другие, любимые, тогда ещё были целы. И пару резных агатовых фигурок, чтобы носить на шее. Даже если одну потеряет, вторая останется. В середине пятой стражи он наконец позволил себе встать с кровати, где лежал, разглядывая потолок. Слуги обычно просыпались позже, кроме кухонных, но те были далеко. Если его не заметят сразу, никто не сунется в спальню, чтобы проверить, проснулся он или нет. Разве что по приказу отца, но Чжан Юшэнь надеялся, что тот не прикажет. После возвращения из усадьбы Трёх источников они встречались только за ужином, завтракать отец теперь предпочитал в одиночестве. Сяо Янцзы так быстро открыл дверь на стук, что Чжан Юшэнь заподозрил: он тоже не спал всю ночь. Не от волнения, а потому что обещал ждать с раннего утра. — Готов? — Да. — Сяо Янцзы подхватил с пола мешок с вещами, взял стоящий у стены посох. — Может, всё-таки скажешь, почему надо уходить так рано и тайно? — Потом скажу. Идём. Ступай тихо. — Чжан Юшэнь развернулся, взяв Сяо Янцзы за руку, чтобы вести за собой по тёмным коридорам, и невольно дёрнулся, когда тот вдруг остановился. — Это что? Твои вещи? — Сяо Янцзы удивлённо смотрел на его собственную дорожную сумку. — Ты… собираешься не просто проводить меня, а тоже уйти? Зачем?! Неужели он думал, что Чжан Юшэнь просто хочет вытолкать его за ворота усадьбы с утра пораньше и вернуться домой? Дурак, что ли? — Потом, я же сказал. Идём. Чжан Юшэнь знал, что всё получится, не может не получиться, и всё же, спрыгнув со стены усадьбы, удивился тому, какое облегчение испытал. Сяо Янцзы сбросил перед собой посох и хотел было прыгнуть следом, но Чжан Юшэнь настоял на том, чтобы поймать его и помочь спуститься на землю. Было просто возмутительно, как упорно Сяо Янцзы пренебрегал наставлениями лекаря Гунъе. Жаль, что до настоятеля Сяо далеко, а то бы Чжан Юшэнь непременно ему нажаловался. Им не пришлось долго ждать у ворот: вскоре после того, как они подошли к очереди из десятка телег и небольшой группы людей, тяжёлые створки распахнулись, и пешие путники торопливо устремились к ним, стараясь обогнать телеги, которые того и гляди перегородили бы дорогу. Снаружи ждала такая же толпа; стражники, тщательно проверявшие телеги, почти не обращали внимания на обычных людей, и высокий парень в доспехах мельком взглянул на Сяо Янцзы, прежде чем отвернуться. Хорошо путешествовать с монахом, в который раз подумал Чжан Юшэнь. Стоило им выйти за ворота, как в лицо бросился влажный утренний ветер с полей, совсем не тот, что веял внутри городских стен. И дышать стало легче. Чжан Юшэнь невольно ускорил шаг, потом вспомнил, что Сяо Янцзы лучше не переутомляться, и пошёл медленнее. Даньцзинь за его спиной растворялся в пыли, поднятой первыми прорвавшимися через досмотр телегами. Яблоневая усадьба, отец, счётные книги и обоз с шёлком оставались всё дальше и дальше, из забот превращаясь в память. Как раньше. Словно и не было нескольких последних дней. Они быстро свернули с проезжего тракта на узкую дорогу, ведущую через поля. Она была длиннее, но Чжан Юшэнь рассчитывал, что если отец и отправит кого-то за ними в погоню, то по главному тракту. А может, и не станет утруждаться. Решит, что сына уже не исправить, и забудет о нём навсегда. Дорога была нахоженной, со следами колёс, но даже в них пробивалась трава, а по бокам и вовсе густо цвело разнотравье, задевая идущих путников склонёнными цветами и длинными стрелками дикого лука. Через час Сяо Янцзы начал отставать и тяжело опираться на посох, смаргивая и щурясь от солнца. Не жаловался, но Чжан Юшэнь внимательно следил за ним и быстро подметил признаки усталости. Как только дорога приблизилась к реке, он решительно свернул к берегу. — Куда ты? — Сяо Янцзы остановился на дороге, делая вид, что не опирается на посох, а небрежно держит его. Так, что пальцы побелели. — Отдыхать. Сейчас согреем воды, заварим чай, у меня с собой сладости — вчера утащил с кухни. — Мы же почти ничего не прошли. — А ты торопишься? — приподнял бровь Чжан Юшэнь. — Сам же говорил, что тебя никто не подгоняет, сколько надо времени — столько и возьмёшь. Иди сюда. Хоть Сяо Янцзы и притворялся, что недоволен, на траву он опустился с видимым облегчением. Почти упал. Чжан Юшэнь спрятал ухмылку и пошёл за водой. Пологий, поросший травой и цветами берег у кромки воды сменялся гладким мелким песком; ступать на него было одно удовольствие. Можно было бы искупаться, подумал Чжан Юшэнь, зачерпывая воду. Можно… но лучше уйти подальше, на случай, если их всё-таки кто-то догоняет. Хворост он тоже собрал сам, предоставив Сяо Янцзы разжигать его, чтобы тот не чувствовал себя совсем бесполезным. Пока Сяо Янцзы возился с котелком, Чжан Юшэнь растянулся на траве, закинув руки за голову. Всё снова было хорошо. Он, Сяо Янцзы и дорога, ведущая к очередному далёкому храму. Всё как раньше. Вскоре Сяо Янцзы протянул ему чашку, и Чжан Юшэню пришлось сесть. Он достал из сумки свёрток с печеньем, развернул и положил на траву. Их кухарка, тётушка Яо, изумительно готовила. В первый год своих странствий Чжан Юшэнь часто вспоминал её стряпню. — Вкусно. Жаль, что я уже не смогу спросить рецепт, — сказал Сяо Янцзы, слизывая с губ крошки. — Цю Хэюань, один из наших братьев, любит готовить. Он был бы счастлив, если бы научился делать такие печенья. Вернее, мы все были бы счастливы. Оно с орехами, да? — Да. А ещё тётушка Яо печёт похожие с османтусом, тоже очень вкусно, — вздохнул Чжан Юшэнь. В детстве, когда его что-то расстраивало, печенье тётушки Яо творило чудеса. Сяо Янцзы тоже лёг на траву, и по тому, как он опирался рукой о землю, было видно, что он ещё слаб. Чжан Юшэнь на миг устыдился, что так рано заставил его уйти, но… у него не было времени. Назавтра отец стал бы искать его с самого утра. Он снял котелок с рогатины, поставил на землю, чтобы остывал. Потом, вместо того чтобы вернуться на своё место, сел рядом с Сяо Янцзы и коснулся его лба. — Я просто устал, — пробормотал тот, приоткрыв глаза. — Чуточку полежу, и пойдём дальше. — Хорошо. — Пока Сяо Янцзы не пытался встать, Чжан Юшэнь не видел смысла спорить. Только растревожит понапрасну. А сидеть рядом с ним в тишине было уютно. — Юшэнь, — тихо позвал Сяо Янцзы, когда Чжан Юшэнь уже думал, что он заснул. — Знаю, не моё дело и ты не обязан отвечать… Но всё же, если можешь — почему? Ты вернулся домой, я знаю, ты этого хотел, иначе не пробирался бы тайком… И снова сбегаешь. Твой отец не стал выгонять тебя, значит, не так уж и разгневан из-за ссоры… — Не домой, — перебил его Чжан Юшэнь. — Я вернулся к матери. — Разве… — Сяо Янцзы замолчал. — Прости. Я сразу не понял. Чжан Юшэнь не был обязан объяснять — он знал, Сяо Янцзы говорил это искренне и не собирался расспрашивать больше, хотя ему наверняка было интересно. Но ведь это и есть дружба, так? Когда ни к чему не принуждаешь, но всегда готов выслушать. Он вспомнил, как Сяо Янцзы рассказывал про свою мать. Это ведь тоже было не то, чем делишься с любым встречным. — Мой отец… — начал он, глядя на затухающие угли. — Он когда-то очень дружил с мастером Мэн Даляо. В юности у них был один наставник. Потом их пути разошлись, отец унаследовал торговый дом, а мастер Мэн был из семьи, обучающей боевым искусствам. Но отец всё равно считал его своим лучшим другом и гордился этой дружбой. Мэн Даляо… не знаю. При мне он про отца не вспоминал, если к слову не приходилось. Если подумать, то и письма из усадьбы Трёх источников приходили нечасто. По праздникам, с довольно скромными дарами. «Важен не подарок, а дружба», — говорил отец, но разве друзья не пишут чаще, просто чтобы узнать, как дела? Да и в гости можно было бы приехать. — Когда мне было пятнадцать лет, отец отправил меня к Мэн Даляо, в усадьбу Трёх источников, на обучение. То есть я с детства занимался, конечно, отец нанимал учителей, но в Трёх источниках всё было гораздо серьёзнее. Не то чтобы я в этом сильно нуждался. Мы всё равно нанимаем охрану для сопровождения караванов. Но это было как жест уважения со стороны отца, наверное. Показать, что он так высоко ценит Мэн Даляо, что без его науки никуда. Я провёл там полтора года и действительно многому научился, а потом… — Он сглотнул. — Потом Мэн Даляо начал уделять мне больше внимания — не такого, как другим ученикам. Я не понял сперва. Думал, он по-особенному ко мне относится, потому что вспомнил про дружбу с отцом, ты же не будешь подозревать благородного человека, главу школы в чём-то дурном. А тем более — обвинять. Когда он стал настойчивее, я понял, что что-то не так, но думал: сделаю вид, что не замечаю, и ему придётся вести себя подобающе. Наверное… — Он умолк и усилием разжал пальцы, впившиеся в рукава куртки. — Наверное, я просто боялся пойти против него. Он учитель, друг моего отца, я не мог относиться к нему иначе, кроме как с уважением. Но перед новогодними праздниками, когда из усадьбы разъехались ученики, а я тоже собирался, но он попросил меня задержаться и помочь с выбором и покупкой новых стрел, он же знал, что я занимаюсь торговлей у отца… В общем, он дождался, когда мы будем одни, и принудил меня к… разным вещам. Непристойным. Силой. Произнося это, он невольно напрягся, ожидая, что скажет Сяо Янцзы: не поверит, смутится… спросит, почему Чжан Юшэнь не постоял за себя. Но Сяо Янцзы лишь медленно кивнул, не сводя с него глаз. Только ладони сжал, загребая в горсти траву. — Я всё равно не смог бы обвинить его. Среди его родни, его людей, учеников, которые его боготворили, — кто бы мне поверил? Поэтому я сбежал. Я думал: расскажу отцу, и он решит, что делать. Но Мэн Даляо, видимо, понял это и успел как-то связаться с отцом раньше, чем я добрался до дома. Не знаю, что он ему написал. Судя по всему — что я был плохим учеником, грубым и непочтительным, а когда учитель наказал меня за какую-то провинность, разозлился и пообещал оклеветать его. Это же странно, правда? Если бы я был плохим учеником, он мог меня просто выгнать. И зачем мне было лгать про такое, это же для самого себя позорно… — Отец тебе не поверил, — тихо сказал Сяо Янцзы. Чжан Юшэнь прикусил губу. Рассказ всколыхнул старую обиду, лишь слегка утихшую с годами. Хотя сейчас ему уже было жаль не столько себя нынешнего, сколько того, прежнего, бросившегося за помощью к самому надёжному в мире человеку и столкнувшемуся с обвинениями, на которые даже не смог ответить, так безумны они были. — Я никогда не видел отца в таком гневе. Он кричал, что я опозорил его перед человеком, чья дружба была для него священна. Что я сошёл с ума, когда придумал такое. Всё, что я пытался сказать, он не слушал. Высек меня хлыстом для лошадей и сказал, что, когда я смогу встать, мы вместе поедем к Мэн Даляо и я буду просить прощения за свою ложь. — Чжан Юшэнь невольно поёжился, словно спина ещё саднила. — Я даже представлять не хотел, что буду извиняться перед… этим! И как только смог встать — сбежал. Тогда ему казалось, что это ненадолго. Что нужно лишь потянуть время, а потом он найдёт нужные слова, отец прислушается, они помирятся, и всё станет как прежде. Но с каждым днём, проведённом в одной из деревень недалеко от Даньцзина, он всё больше и больше сомневался. Если отец не поверил тому, что он уже сказал, — что может его убедить? До сих пор Мэн Даляо ничем не запятнал свою репутацию, а ведь Чжан Юшэнь наверняка был не первым, с кем он это сделал. С чего бы ему теперь признавать свою вину? Чжан Юшэнь не знал, что делать, и не мог заставить себя вернуться домой: отец, если бы понадобилось, притащил бы его в усадьбу Трёх источников волоком. Деньги заканчивались; боясь, что отец начнёт его искать, Чжан Юшэнь бродил от деревни к деревне, придумав себе новое имя и историю о том, как оказался один вдали от родных краёв. Не задерживался надолго на одном месте, брался за любую работу, получая взамен еду и крышу над головой, в лучшем случае — несколько мелких монет. Туда, где могли заплатить больше, не совался, чтобы случайно не встретить знакомых или деловых партнёров отца. И мечтал, что однажды отец найдёт его и скажет: прости, я ошибся; я верю, что ты говорил правду. Но время шло, а никто за ним так и не явился. — А потом оказалось, что, пока я жалел себя и ничего не делал, умерла мама. Я узнал случайно и не сразу, похороны уже прошли. Понимаешь, я ведь даже не подумал о ней. Когда это всё случилось, она была в Шанси — там хороший фэншуй и целебный воздух, а она часто простужалась и кашляла, в последние месяцы даже с кровью. Обычно она возвращалась в конце весны, но тогда почему-то вернулась раньше. А дома такое. Я… я думаю, она из-за этого умерла. Из-за меня. Узнала, что я опозорил отца и сбежал, и не вынесла и… — он затих, изо всех сил стараясь не думать о том, что чувствовала мать в свои последние дни. Как больно было ей умирать, разочаровавшись в сыне, который даже не вернулся попрощаться. Слишком яростно эти мысли терзали его тогда, в первые несколько месяцев после её смерти. Он не сразу почувствовал, как Сяо Янцзы нащупал его ладонь и, сжав, притянул к своей груди. — Она не могла в тебе разочароваться, — произнёс он с такой уверенностью, словно давно и близко знал госпожу Цзэн. — Мать знает своего ребёнка, правда? Если твой отец рассказал ей в точности всё, что произошло, она не могла подумать, что ты соврал. А если только то, что считал правдой он сам, разве она не усомнилась бы? Она бы наверняка захотела расспросить тебя. И потом, знаешь… Если она вернулась раньше обычного — ты не думал, что она могла почувствовать себя плохо и вернуться как раз затем, чтобы попрощаться с вами? Многолетний кашель, да ещё с кровью, — это не просто простуда. Чжан Юшэнь опустил голову. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы слова утешения оказались правдой, но всё равно… — Меня там не было. Даже если так, она хотела увидеть меня перед смертью, а я бродил неизвестно где. На похороны — и то не пришёл. Единственное, что он смог тогда сделать, — выдержать траур. И то лишь благодаря сердобольной пожилой паре, у которой не было собственных детей, а дом обветшал. Они позволили Чжан Юшэню жить у них целый год за то, что он подновил крышу и помогал хозяину работать в саду. — Я тогда понял: чего стоит моя гордость, если из-за неё я не смог попрощаться с матерью? Если бы я мог вернуться в то время, когда она была жива, я бы перед кем угодно на коленях ползал и сказал бы что угодно, лишь бы провести с ней ещё хоть несколько дней. Смог же сейчас, и ничего… небо не упало. Сяо Янцзы сжал его ладонь почти до боли. — Это… ты к нему ездил? — выдохнул он. — С отцом. К тому человеку? Чжан Юшэнь кивнул и чуть дёрнул рукой. Вцепившаяся в неё ладонь тут же разжалась. Сяо Янцзы попытался было отпустить его совсем, но Чжан Юшэнь сам поймал его пальцы. Так было лучше. Легче говорить. — Прости, — сокрушённо пробормотал Сяо Янцзы. — Это из-за меня? Отец заставил тебя в обмен на моё лечение? — Нет, конечно. О чём ты? Он никогда бы так не сделал, это низко. И я… знаешь, я ведь мог просто встать и никуда не ехать. — Действительно мог? — Я просто… Все эти годы я мечтал, что отец одумается и хотя бы выслушает меня. Даже не мечтал — ждал этого. Всегда держал в голове, что другие города или какая-то работа — всё это временно и однажды я вернусь домой. И вот вернулся и понял, что отец не изменится, но я всё равно буду ждать и ничего не дождусь. Вот поэтому я… — Он вздохнул. — Думаю, поэтому я не стал противиться, когда он велел ехать. Теперь мне нельзя желать, чтобы он узнал правду. После того, как он просил прощения за меня, а Мэн Даляо врал ему в лицо… для него это будет невыносимо. Но и я не могу оставаться в его доме, пока он мне не верит. Не такой уж я хороший сын. Не могу просто смириться и простить его. Так что я больше не вернусь. И думать об этом не буду. Вот и всё. Так странно было произносить это. Каждое слово было правдой — но, если бы тогда, несколько дней назад, на дороге в усадьбу Трёх источников его спросили, почему он едет вперёд, Чжан Юшэнь не смог бы ответить. И сейчас он признавался в причинах собственных поступков не только Сяо Янцзы, но и себе самому. Не пытаясь ни смягчить, ни приукрасить их, потому что какой смысл лгать себе, зная, что лжёшь? — Видишь, я трус, — с горечью выдохнул он. — Я даже за себя постоять не могу. Только сбегаю… и буду так бегать вечно. Сяо Янцзы снова прижал его ладонь к груди. — Не говори так, — тихо, но убеждённо сказал он. — Трус — это тот, кто бросает других ради спасения себя самого. А ты только себя и не защищаешь. — Ну и чем тут гордиться… — Что лежит в основе порядка? — процитировал Сяо Янцзы. — Почтение учеников к учителям, детей к родителям, подданных к императору, императора к Небу. Ты сделал лучшее из того, что мог. Не вини себя. — Почему ты каждый раз говоришь так убедительно, что мне очень хочется тебе верить? — пробормотал Чжан Юшэнь. Сяо Янцзы прикрыл глаза и усмехнулся: — Потому что я прав. Сейчас ещё чуточку, и пойдём. Не надо нам задерживаться. И хотя Чжан Юшэнь был согласен, он даже не шевельнулся, чтобы случайно не поторопить его, лишив последних мгновений отдыха.