У дьявола есть рога

– Милая... Этот шепот. Гермиона сжала губы плотнее, понимая, кто именно зовёт ее из темноты. Отец. Его слегка грубоватый, лишенный нежности голос прорезал тишину сновидения. Но он ведь умер, разве не так? Захлебнулся в том проклятом озере, облюбованном белым человеком... Звал ли он Гермиону с собой на рыбалку в тот день? Воспоминания почти стёрлись, Гермиона додумывала больше, чем могла знать. Ей снилось, как отец с утра надевает свою безупречную черную шляпу, застегивает пуговицы и понимает, что жилетка вновь стала ему велика. Перед смертью он успел похудеть. Последние дни лета – много работы, первые приготовления к большим холодам. Гермиона видела, как он торопливо причесывает свои редеющие волосы, как улыбается самому себе в отражении. Пожалуй, что он любил собой любоваться, любил больше, чем Гермиона и Джин... «Грех. Грех. Грех», – тут же раздался в голове голос матери. – Папа? – позвала она во сне. – Гермиона, милая, – она вновь услышала этот голос, и сердце дрогнуло от волнения. – Я так скучаю по тебе. Она знала, впрочем, что сон этот не сулит ничего хорошего. Мать ненавидела колдовство, считала его грехом, и все же не забывала приметы, привезенные ещё из далекой Англии. Если покойник зовёт тебя за собой во сне – не иди, если он предлагает сесть с ним за стол – не садись, не бери еды из его рук. Умирая, люди попадают или в рай, или в ад, третьего не дано никому. Как бы мы ни любили их, а душа умершего не явится к нам во сне. Никогда. Лишь демон может подкрасться к человеку в облике его любимых. Гермиона плотно стиснула зубы, она увидела себя посреди теплой гостиной, но отца уже не было рядом, ощущалось лишь его присутствие. Девушка огляделась по сторонам, ища и мать. – Я приготовил тебе подарок, – заявил покойник. – Подарок? Мне? – недоверчиво спросила дочь. – Конечно тебе. Ты ведь только недавно вспоминала об этом, милая. Я так скучаю... Вот он, на столе, подойди и возьми его. И Гермиона, точно маленькая восторженная девочка, повернулась к столу. На гладкой деревянной поверхности, на этот раз не прикрытой скатертью, действительно лежал подарок, о котором она вспоминала не так давно. Букет. Но не полевых цветов, нет... Не было там ни васильков, ни люпинов, ни льна. Покойник собрал для нее букет из куриных голов, он перевязал их красной атласной лентой, и дорогая редкая ткань блестела в скудном свете солнца, выглядывающего из-за облаков. Гермиона почувствовала, как ноги ее подкашиваются, отец замолчал, и одна из отрубленным голов поднялась. Подернутые пленкой глаза курицы открылись, взгляды их встретились, и из клюва несчастной вырвался хриплый крик. Человеческий крик, так похожий на голос Джинни Уизли. – Помоги мне! – Ч-что? – дрожащим голосом спросила Гермиона, она попятилась назад, врезалась в стену. – Помоги мне, милая! – голос теперь принадлежал ее матери. – Пора вставать! Гермиона открыла глаза. Она лежала в своей кровати, смотрела в деревянный потолок, чувствуя, как по щекам катятся слезы. Одна слезинка, вторая, третья... Просто сон. Отец, восставший из мертвых, букет из мертвых куриных голов, Джинни Уизли. Все это – сон, и звала ее матушка, с самого утра занятая на кухне. Гермиона услышала тихое шипение: печь грелась, и в очаг совсем скоро поместят блюдо. Должно быть, что-то с капустой. Гермиона вспомнила, что мать хотела потушить капусту, ведь от сырости верхние листы кочанов уже начинали гнить. Часть они уже отдали соседу, чтобы тот скормил остатки своим свиньям. Гермиона повернула лицо к окну и поняла, что солнце уже встало. В сентябре ведь светлеет позднее, сколько она спала? Это, впрочем, не имело никакого значения. Много – вот и все. Мать все ещё напугана произошедшим, расстроена после вчерашнего заявления Нотта, и это спасло дочь от праведного гнева родительницы. Мать терпеть не могла поздние подъемы, и пару раз в жизни Гермионе уже приходилось просыпаться от того, что в нее плеснули холодной водой из ведра. Она провела рукой по лицу, но скинуть дрему не получилось. Нужно вставать и умываться, выполнять свой дочерний долг и помогать матери с очагом. И Гермиона заставила себя подняться. Она вновь тяжело вздохнула, попыталась выкинуть из головы остатки кошмарного сна, но не смогла. Перед глазами так и стояли гниющие куриные головы, в ушах звенел голос Джинни Уизли. Ей бы... Ей бы проветриться, правда? Сегодня не было времени, чтобы согреть для себя воду, и Гермиона опустила руки в таз, чтобы набрать полные ладони холодной воды. Оно и хорошо, правда? Освежит ее. Одевшись, Гермиона на ощупь проверила, правильно ли сидит ее чепец. Самолюбование – грех, грех, достойный наказания.  Дверь скрипнула, и в лицо девушке ударил поток горячего воздуха, пропитанного запахом хлеба. – Ты здорова, милая? – спросила мать, прежде, чем упрекнуть. – Ты очень долго спала. Я подумала, что ты перепугалась, и… – Прости, мама. Мне всю ночь снились плохие сны, – призналась Гермиона, но продолжила говорить, прежде, чем матушка успела задать ещё один вопрос. – Чем так вкусно пахнет? – Капустные пироги, – улыбнулась Джин, она любила, когда хвалили ее готовку. – Один нам, и один для семьи Уизли. Не уверена, конечно, что им хватит одного... – Хватит, – ответила Гермиона, она заметила, что мать уже навострила уши, предвкушая свежую сплетню. – Джинни рассказала, что Фред и Джордж уехали из дома на поля, в этот раз они и Рона с собой прихватили. Хотят немного заработать, выкупить участок земли. – Ох, слава Богу, – выдохнула матушка. – Пусть, пусть. Этот босяк так и вертелся вокруг нашего дома. Я уж боялась, что придет с предложением. Гермиона сдержанно улыбнулась: Рон ей нравился. Он не ловил с неба звёзд, не был самым умным, весёлым или красивым из своих братьев, нет. Пожалуй, что он им во всем уступал. Во всем, кроме открытости. Иногда Гермионе казалось, что с ним она будет в безопасности, что Рон не отдаст ее ни односельчанам, ни инквизитору, ни королю. Вот и сейчас шальная мысль засела в ее голове... Что, если он – ее принц, ее спаситель? Сколько там длятся полевые работы? Джинни не сказала, когда ждать братьев домой, а Гермиона не спрашивала. Она боялась проявлять интерес к таким вещам, впитала этот страх с молоком своей строгой матери. – Священник всем раздал кукурузу, – поделилась Джин. – Я отварю ее на обед. Говорят, что каша из нее хороша, но сушить будут месяц. – Кукурузу? – удивилась Гермиона, она вскинула бровь. – Неужели это – урожай с городских полей? – Нет, скажешь тоже, – хмыкнула мать, поправляя передник. – Этот дьявольский цвет могут вырастить только бездушные индейцы. Гермиона никогда их прежде не видела. Индейцев. Взрослые когда-то пугали их, совсем ещё маленьких детишек, что краснокожие демоны поджидают у входа в лес. Что в руках они держат луки и копья, что для белого человека они – не друзья, а угроза... Гермиона послушно внимала. Она старалась не выходить за пределы поселения, а когда оно обзавелось толстыми стенами, и вовсе засела внутри. Точно пчела в стеклянной банке. Снова наружу она вышла совсем случайно, услышала странный зов и последовала за ним. Гермиона взглянула вдруг на собственную ладонь, сжала и разжала пальцы. А она бы смогла вырастить кукурузу. У нее бы получилось, точно. Гермиона представила, как лёгким движением руки она вдыхает жизнь в семена, как она укрепляет их корни, вбирает всю влагу вокруг и отдает своему творения. Почва найдет в себе силы. Она смогла бы взрастить целое поле, накормить поселение, продать кукурузу и достать для них серебро... Что угодно. Гермиона может спасти их, благодаря своему дару, а Теодор Нотт решил вызвать в город инквизитора. Девушка сжала пальцы в кулак, чувствуя укол злости, обиды. Нечасто, но ей все же казалось, что Бог вовсе не проклял ее, а наградил. – Я знаю, о чем ты думаешь, – мать прочистила горло, прежде, чем продолжить. – Не нужно, милая, умоляю тебя. Не дай дьяволу соблазнить тебя своими речами. Подумай о бессмертии души. – Конечно, матушка, – отозвалась Гермион, решив не оправдываться. – Я не сделаю ничего дурного, ты же знаешь. – Я знаю. Ты ведь помнишь, что сегодня девичье собрание? – спросила Джин, и быстро Гермиона кивнула. – Тогда тебе нужно поторопиться, а то опоздаешь. Будет очень некрасиво. – Да, ты права… Тогда я пойду, – Гермиона поднялась со стула, и ножки его заскрипели, проехавшись назад. – Поем после собрания, все равно кусок в глотку не лезет. Матушка кивнула, не решив возражать. Отец считал, что голодать тоже полезно. Сытое брюхо не прибавляет человеку смирения, не испытывает его веру, не даёт ничего, кроме ощущения совершенного тобой греха. Чревоугодие церковь не одобряла. Матушка подошла к дочери и привычно поправила чепец на ее голове. Волосы снова лезли в лицо, но в этот раз Джин и не думала их укротить. Едва мать приблизилась, Гермиона поняла, что и ей всю ночь снились кошмары. Под глазами залегли синяки, кожа побледнела, и морщинки обозначились чётче, чем вчера. Будь проклят этот инквизитор и тот, кто его вызвал. Карета вновь возникла в ее памяти, и девушка поджала губы, надеясь, что одна из лошадей споткнется, и возница упадет лицом в грязь. Откуда в ней эти злые мысли? Платье ее снова оказалось непроглядно черным, белый воротник был убран за ненадобностью. Когда она сможет, когда захочет снять траур по безвременно ушедшему отцу? Этого Гермиона не знала. Она наскоро поцеловала мать перед уходом и помахала ей, удаляясь вглубь селения. Под ногами шуршала палая листва, в воздухе стоял крепкий запах осени. Забор, возведенный всего пару лет назад, не давал людям любоваться лесом, но Гермионе казалось, что она слышит, как деревья перешептываются между собой. Они должны замышлять что-то против колонистов, захватчиков, пришедших из-за моря. На поселение, расположенное всего в паре миль отсюда, год назад напало индейское племя. Мужчин убили, а женщин и детей угнали в рабство, правительство до сих пор не может найти большую часть людей. Гермиона знала, что соседи боятся, что каждый новый день они молятся о безопасности, не о процветании. Им бы следовало сосредоточиться на более насущных проблемах, верно? Не думать о ведьмах и проклятьях, насылаемых Дьяволом, а заняться краснокожей проблемой. Гермиона обрадовалась, увидев издали шпиль высокой церкви. Радовало и то, что девушки все продолжали шагать со всех сторон поселения, и Гермиона вовсе не была последней. Она увидела и рыжую голову Джинни Уизли, чепец плавно сполз вниз, завязочки его ослабли и развязались. По воскресеньям многие девушки надевали цветные платья, в обычные же дни довольствовались черным, серым и коричневым цветами, вот и Джинни шла на уступки, не желала выделяться особенно сильно. Как-то давно Гермиона слышала, будто у всех ведьм волосы яркого рыжего цвета. Обладая каштановым оттенком, она лишь тихо посмеивалась над этим «знанием». – Гермиона! – кто-то позвал ее, и девушка оглянулась назад, проследила за звуком. – Привет! – Ох, Лаванда, – она улыбнулась, стараясь скрыть следы волнения: все ещё дрожащие руки. – Давно мы не виделись. – О, да! Я долго болела, знаешь, – Лаванда пожала плечами. – Матушка думает отправить меня в Англию, и я так нервничаю из-за этого... Ну да ладно, лучше не начинать этот разговор. Как ты сама? Лаванда действительно выглядела больной. Ее русые волосы точно потеряли блеск, прятались под чепцом почти полностью, и Гермиона поняла, что макушка девушки изрядно поредела с их последней встречи. Светло-голубые глаза точно лежали в двух ямках, темных углублениях на осунувшемся лице. Лаванда Браун не слыла первой красавицей Хогсмида, но и дурнушкой ее нельзя было назвать. Прежде нельзя было. Гермиона заставила себя отвести взгляд, не показывать жалости или интереса к изменениям в ее внешности. У Браунов дома должны быть зеркала, и Лаванда, должно быть, сама все замечает. Спрашивая «как ты?», Лаванда точно знала, что Гермиона похоронила отца. Она желала послушать об этом, ведь верно? – От утраты тяжело оправиться, но мы с мамой стараемся держаться, – она говорила то, что люди желали слышать. – Да поможет вам Бог, – отозвалась Лаванда. – Воистину, настали самые темные времена, – она тяжело вздохнула. – Я уверена, что с приходом Теодора все у нас наладится. – Теодора? Почему ты так думаешь? – нахмурилась девушка, они вместе вошли в церковь. – Я просто чувствую это, – кокетливо улыбнулась Лаванда, и во взгляде ее появились искорки, о которых Гермионе приходилось лишь слышать. – Он так... Он так вдохновенно говорил на вчерашней проповеди! Я почувствовала себя в полной безопасности под его взглядом. – Как мило, – ответила Гермиона, пытаясь изобразить дружелюбие, пытаясь не выдать тошноты. – Это ведь не греховно, правда? «Влюбиться в мужчину? Вряд ли», – подумалось девушке, но в ответ она лишь мотнула головой. Бог ведь создал их такими, разве нет? Его замыслом была бесконечная любовь между мужчиной и женщиной, «плодитесь и размножайтесь», – велел он. Лаванда блаженно выдохнула, пригладила одну из прядей, но тут же одернула руку, точно ужалившись о крапиву. Играть с волосами, улыбаться и хихикать... Нет, им нельзя кокетничать. Никак нельзя. Жеманницы не попадут в рай. Гермиона слабо улыбнулась, пытаясь поддержать соседку без слов, сделать вид, что она ничего не заметила. Скамья показалась особенно холодной, Гермиона заняла место возле Лаванды. Беседа тут же перетекла в иное русло, Лаванда принялась рассказывать о семье, о том, что ее старший брат построил свой собственный дом и уехал, о младшей сестре, о новом псе, которого не так давно завели Брауны. – У него под ухом какое-то странное пятнышко, – рассказывала она. – Рыжее, яркое, как ведьмина метка. Так странно. – Ведьмины метки не болят, – шепнула соседка со скамьи сзади. – Папенька говорит, что у каждой ведьмы на теле есть такой участок, что не чувствует боли! Это – метка дьявола. – Какой ужас, – глухо отозвалась Гермиона, вспомнила, что на ее коже ничего подобного нет. – Ужас, ужас... Говорят, инквизитор может нас всех осмотреть, чтобы понять, кто же ведьма. – Что? – спросила Лаванда, вздрогнув. – Он может заставить нас всех раздеться и осмотреть в присутствии свидетеля, – продолжала девчонка. – Так папенька мой сказал. Будет искать у нас ведьмины метки. – Будет смотреть на нас без одежды? И даже без белья? – продолжала Лаванда, мысль эта внушала ей почти первобытный ужас. – Ну осмотрит, ну что с того? Он ведь человек божий, – пожала плечами Джинни, ее эта беседа явно раздражала. – Это не будет грехом. – Для твоей проклятой семейки ни в чем нет греха, бесстыдники! – разозлилась вдруг Лаванда. – С тебя бы начать, на тебе и закончит, ведьма, – слова ее звучали неожиданно жестоко. – Лаванда, – запричитала соседка. – Что с тобой? Гермиона повернула голову, чтобы взглянуть на распалившуюся соседку, и девушка побледнела сильнее. Казалось, что Лаванда и сама не может понять, что с ней такое. Она подняла вверх ладонь, прикрыла ею рот, точно не понимая, почему вдруг разозлилась, почему позволила себе эти речи. Гермиона нахмурилась, она взглянула на Джинни и поняла, что глаза ее медленно наполняются слезами. Обида вышибла влагу. Лаванда и сама это заметила, она принялась бубнить извинения себе под нос, но не успела завершить эту жалкую речь, весь пыл был потрачен на нападение. Двери церкви открылись, и девушки, ожидающие Хагрида, повернулись в сторону входа. Только никто не заметил у дверей хорошо знакомой всем им крупной фигуры, нет. Вместо пастора в церковь вошёл их новый староста, вернувшийся Теодор Нотт. Фигуру его закрывал длинный черный плащ, закрытый на все застёжки... Серебряные, точно звезды на ночном небе. Такой должен стоить целое состояние, как весь дом семейства Грейнджер. Девчонки принялись шептаться, некоторые не могли сдержать улыбки, и даже присутствие Бога не останавливало их от греха. Гермиона вновь почувствовала, что ее затошнило. Она вытянула шею, услышав громкий стук каблуков. Не одна пара ног шла по коридору, нет... В церковь в этот час вошли двое. Короткие светлые волосы не закрывала шляпа, и плащ, накинутый на плечи мужчины, оказался ярко-красным, Гермиона знала, что красный – цвет греха, великого искушения. Высокий мужчина шел рядом с Теодором, и взгляд его холодных серых глаз приковал Гермиону к скамье. Золотые пуговицы блестели в мрачном свете церкви, на груди незнакомца висело деревянное распятие. Сердце девушки забилось особенно быстро, и она опустила глаза, не решившись рассматривать мужчину и дальше. Только что-то подсказывало ей, что он не стеснялся, что инквизитор, шедший рядом с Теодором Ноттом, смотрит точно на нее. Будто в зале остались лишь двое. Он и она.