У дьявола есть рога

– Что с тобой случилось? Я прошу тебя, расскажи мне, мама, – просила она не во второй и не в третий раз. – Тебя кто-то обидел? Тебя толкнули? – Нет, – хрипло ответила женщина, смотря в потолок. – Все были участливы со мной, милая. – Но почему ты упала на площади? – Просто... Подкосились ноги, – она говорила медленно, точно сил не хватало. Последнее время ей все чаще будто не хватало воздуха, и Джин открывала рот, словно рыба на берегу. Женщина иногда стояла посреди гостиной, держалась за стену и смотрела вдаль, не решаясь сделать шаг в сторону. Гермиона видела, как по ночам Джин все чаще выходит на крыльцо и долго дышит прохладным уличным воздухом, словно пытаясь прочистить легкие от скверны. Почему она ничего не сделала раньше, почему не вызвала ей врача? Гермиона тяжело вздохнула, чувствуя, как губы ее начинают дрожать. Доктор, присланный Теодором, ушел. Он, впрочем, не сказал ничего дельного, велел матери отдыхать, обещал вернуться снова с пиявками, если Джин не станет лучше к завтрашнему утру. Но Гермиона знала, что паразиты ей ничем не помогут, они не вернут силы в изможденное тело. Пиявки. Серые черви представлялись ей весьма явственно, они точно уже копошились в ее руках, сливались в единый кусок плоти. Веки матери наполовину закрывали ее зелено-карие зрачки. Джин все лежала в кровати, не шевелилась с тех самых пор, как мужчины ушли. Казалось, что кожа ее бледнеет. Гермиона пыталась влить в ее слегка приоткрытый рот пару ложек куриного бульона, но бледная жижа стекала по подбородку вниз и превращалась в пятно на наволочке. Джин не хотела глотать. Гермиона плотно сжала губы, чувствуя, что те начинают дрожать снова. Она осторожно опустила одеяло ниже, дотронулась до груди женщины и поняла, что та ощущается почти холодной. Точно ее уже покидала жизнь. «А что, если мама умрет сегодняшней ночью?», – спросила она саму себя, и не нашла, что ответить в утешение. Гермиона не знала, сможет ли она выжить одна... Если бы могла, был бы смысл оставаться в Хогсмиде? Гермиона сжала руку сильнее, и ладонь ее превратилась в кулак. Что она может сделать? «Ты многое можешь, просто боишься попробовать», – подумалось ей вдруг, странный голос зазвучал в ее голове. «Господь наградил тебя, а ты не используешь этот дар. Неблагодарная.» Гермиона плотно сжала губы, чувствуя, как по рукам ее вверх ползут мурашки. Она не знала своих лимитов, не знала, на что может быть способна в период нужды или гнева, но понимала, что никогда и не узнает... Не попробовав. Сможет она вытащить мать с того света? Гермиона взглянула в ее лицо, и глаза женщины оказались закрытыми. Мать тяжело дышала, и сердце ее тихо билось под ладонью Гермионы. Странное тепло разлилось по руке, и девушка прикусила губу, пытаясь сконцентрироваться на этом ощущении. Тепло. Тепло, которое она может передать дальше, вдохнуть в слабеющее тело родительницы. – Нет, милая, – отозвалась мать из последних сил, она словно почувствовала что-то. – Я прошу тебя... Не греши. Не дай себе пасть еще ниже. – Я не буду, – слезы подступили к глазам, и призрачное тепло исчезло. Джин тяжело вздохнула, собираясь что-то сказать, но ни слова не слетело с ее тонких губ. Гермиона сидела возле ее кровати, смотря за тем, как мать продолжает дышать. Вдох и выдох, вдох и выдох, все реже и реже, все глубже и тяжелее. В воздухе стоял запах плесени. Дочь рыбака знала, что нужно делать. Возле кровати матери, в ее стареньком шкафу, она нашла шкатулку, о которой знала с самого раннего детства. В ней обе женщины хранили свои украшения, ведь было их совсем немного, да и носить их позволялось лишь по особенным праздникам. Гермиона знала, что украшения – это лишь средство для сохранения денег. Скромный семейный капитал. Она не пыталась украсть у матери, нет... Гермиона достала старую деревянную шкатулку с вырезанной на ней бабочкой, и выбрала потемневший от времени медальон с выгравированной серебряной лошадкой – подарок отца. Безделушка, не больше… Когда девушка вышла из комнаты, матушка уже уснула, укрытая одеялом до самого носа. Она продолжала дышать, но казалось, что каждый следующий вдох даётся ей тяжелее предыдущего. Пол не скрипел под ногами. Гермиона накинула на плечи старый отцовский плащ, и запах его призвал слезы. Небо начинало темнеть, закат подходил все ближе и ближе, и облака уже не наливались розовым светом, а отдавали его обратно. Гермиона затравленно оглянулась: никого. Никто не шел за ней по пятам, никто не шептал на ухо злые мысли... Девушка натянула капюшон ниже, надеялась, что уйдет незамеченной. Горожан призывали не покидать пределы поселения, не выбираться за стены, возведённые с таким трудом, но мало кто слушал запрет. Лес кормил людей в самые хмурые из дней. В нем росли ягоды и грибы, в нем водилась дичь, на которую можно было ставить капканы, в нем знающие старики находили сладкие коренья и травы, пригодные к столу. Люди ходили в лес постоянно, но... Но ведь не ночью. Не на закате. Гермиона хорошо понимала, что если кто-то увидит ее сейчас, объяснить происходящее будет сложно. Но на кону ведь жизнь ее матери, верно? Серебряный кулон вдруг обжёг руку, он точно нагрелся, впитав ее страх. Гермиона миновала ворота, прошла ту грань, что отделяла цивилизацию от первобытной природы, и здесь ей задышалось чуть легче. «В Англии даже лес был цивильнее. Видела бы ты наших родных барсуков!», – любил говорить отец. «Упокой Господь его душу», – подумалось Гермионе. Она нашла эту хижину случайно. Во всяком случае, Гермионе хотелось так думать, ведь правда пугала ее сильнее, чем пламя инквизиторского костра. Ей снились сны, сны яркие и красочные, и в них Гермиона не вспарывала псам животы, нет. Дочь рыбака шла по лесной тропинке, чувствовала под ногами сырую почву, давила улиток, случайно попавших под ступню. В том сне она и нашла эту хижину, а после пришла к ней уже наяву. Случайно. Совершенно случайно... Не по указке же Дьявола. Женщина, жившая под этой крышей, приняла ее, как родную, не задавала вопросов, не требовала убраться прочь. Местные ничего не знали о ней, по словам самой Минервы, конечно же. Высокой стройной женщины, возраст которой Гермиона не могла угадать. Иногда она представлялась ей пятидесятилетней, иногда же девушке чудилось, что перед ней самая древняя из живущих на свете старух. Девушка контролировала дыхание, не позволяя себе волноваться. Она знала дорогу наизусть, хотя приходила сюда лишь трижды, чтобы послушать истории о лесе, о проклятом озере, полном рыбы, о племенах, живущих вокруг. Ни мать, ни покойный ныне отец ничего не знали о ее похождениях, а Гермиона и не думала рассказывать. Женщина просила ее молчать, и Гермиона молчала. Дочь рыбака забралась на первую ступеньку и наклонилась вперёд, чтобы скорее постучать в дверь. За маленьким окошком из мутного серого стекла горел огонь: Минерва топила печь. – Это ты! Я так и думала, что сегодня… Сегодня, да. Заходи скорее, – произнесла она, едва приоткрыв дверь. – Да поскорее же, ну. Я не могу выпускать тепло, мне оно не дается так просто. И Гермиона ворвалась внутрь. Она знала, что осенью и зимой здесь должно быть холодно, Минерва всегда куталась в шарфы и халаты. Домик и снаружи-то не казался надёжным: стены его гнили, покрытые густым темно-зеленым мхом, ступеньки разваливались от влажности. И крыша, и стены одноэтажной постройки казались изумрудными из-за облепившего его мха. Дом прятался за деревьями, сливался с окружившим его пейзажем, но Гермиона все равно весьма смутно понимала, почему остальные деревенские жители его не нашли. От главного входа идти всего двадцать минут, да и дорожка к нему казалась вытоптанной сотней ступней. «просто она врёт тебе, чтобы сильно языком не трепала», – говорил голос разума, но Гермионе не было никакого дела. – Ты мне снилась, – произнесла Минерва, забирая у Гермионы старый плащ ее отца. – Такой же, как сейчас. В обносках. Я уж боялась, что это – к болезни, – Минерва облегченно качнула головой. – Белые одежды и рванье – всегда снятся к болезни. – Да. Моей матушке плохо, – заметила девушка тут же. – Твой сон не соврал, в мой дом пришла болезнь. – Хм-м-м, – женщина качнула головой, повесив плащ на старую серую ветку, приспособленную под вешалку. – Садись. Расскажи-ка мне об этом подробнее. Домик ее был небольшим и внутри. Маленький круглый стол со скатертью темно-коричневого цвета, тремя стульями вокруг него и небольшой печкой. На стенах висели растяжки с сушеными травами, мелкой рыбой, грибами. Гермиона слышала, как мыши шуршат под полом, как дрова трещат в печи, как снаружи что-то шуршит в палой листве под ногами. На серо-коричневых занавесках Минерва вышила маленьких красных львов... Символ далёкой родины? Вряд ли. Она никогда не рассказывала, а Гермиону то и не интересовало. В Америку ведь прибыли не только англичане, и не только англичане выучили английский язык на этой далекой земле. Сказки индейцев гостье всегда были интереснее историй о королях и рыцарях, потому Минерва и молчала об этом. Гермиона тяжело вздохнула и сунула руку в карман, вынимая медальон и кладя его на стол. – И что это ты мне притащила, милая? Прихорошиться? – она фыркнула. – Для медведей и диких индеек? Посмотри на меня, Гермиона. Я уже давно стала старухой, и никаким безделушкам этого не сокрыть. И дочь рыбака действительно подняла глаза. Нет. Женщина, стоявшая перед ней, знала и лучшие годы, но старухой... Старухой она не была. В каштановых волосах Минервы блестели серебряные нити, но в безупречно уложенной причёске заметить их было сложно. Лицо украшали морщины, свидетельницы прожитых лет, счастья и горя. С возрастом губы ее стали тоньше, чем в молодости, светло-голубые глаза потускнели, и кожа из розоватой сделалась бледной, словно оголенная кость. Но и Гермиона, и сама Минерва знали, что она осталась красивой, пусть в темном лесу никого и не тронет ее красота. – Так что с ней, девочка? – спросила отшельница тихо. – Говори. Вдруг мы сейчас попусту тратим драгоценное время? – Ей очень плохо, матушка тяжело дышит, она будто бы задыхается вот уже несколько дней, – сбивчиво отвечала девушка. – Она жалуется на усталость, а сегодня утром она упала на площади без сил. Ее принесли в дом посторонние люди. – М-м-м-м, добрые соседи всегда следят за одинокими женщинами, – кивнула Минерва, поправив подол темно-зеленого платья и устало опустившись на стул. – Давно она овдовела? – Почти месяц назад, – ответила Гермиона тихо, так странно было отсчитывать дни. – Значит, она ещё крепко о нем горюет, – Минерва на секунду прикрыла свои голубые глаза. – Сложно мне представить, как можно горевать по мужчине, но... – она накрутили светло-каштановый локон на палец. – Но ладно. Я знаю, что ей может помочь. – Я заплачу, – Гермиона придвинула к женщине серебряный медальон. – Нет уж. Оставь его себе, милая, – по-доброму фыркнула женщина. – Мне твои безделушки не пригодятся. Если захочешь, – она оглянулась через плечо. – Отдай мне одну из своих куриц. – Я... – Гермиона собиралась пообещать ей все, что угодно. – Но только когда мое средство тебе поможет, – перебила ее женщина. – Когда мать встанет на ноги и продержится на них с неделю. И Гермиона закивала. Хозяйка повернулась к ней спиной, она отодвинула тоненькую бежевую занавеску и спряталась за ней, принялась шуршать сухой травой, пустыми мешками, стекло стучало о стекло. Минерва вынесла в комнату небольшой серый котелок и повесила его над очагом. Внутри плескалась вода, раскачивала посудину, билась от края до края. Гермиона молчала, наблюдала за происходящим. «Ведьмы варят свои зелья в ночи, а черные коты им помогают», – вспомнился вдруг отрывок детской страшилки. Девушка оглянулась по сторонам: кота в доме не было. Она затаила дыхание. Минерва бросала в котел травы, добавляла в него уже готовые отвары, на этикетках которых ее рукой были написаны непонятные латинские слова. Гермиона знала, что за язык перед ней, но не имела понятия, во что же складываются эти аккуратные буквы. Она прикусила губу, ожидая. Она... Она бы хотела так жить. Вдалеке от города, сама по себе. Гермиона смотрела за тем, как варево бурлит в котле, как жижа закипает, как поверхность ее обрастает тонкой пленкой и меняет цвет со светло-зеленого на бурый. Девушка прикусила губу, чувствуя странное любопытство. Минерва приговаривала что-то, перечисляла ингредиенты, отправленные в котел минутой ранее. Гермиона не могла слушать. Ей вдруг снова привиделись те собаки, показалось, что в голове зазвучал их предсмертный скулеж. Гермиона тяжело вздохнула, взглянув на собственные руки. Откуда у нее грязь под ногтями? И почему... Почему так много? Она что-то копала? Рылась в сырой земле? Или... В кишках. Дочь рыбака мотнула головой, словно и сама была собакой, только-только выбравшийся из воды и пытающейся высушиться. Минерва подняла взгляд, она уже разливала свое зелье по маленьким склянкам. – Держи, милая. Эту, – она протянула одну из двух одинаковых баночек. – Дай ей сегодня. – Вторую влей в кашу завтра утром, пусть твоя матушка съест все, – Минерва взглянула ей в глаза. – До последний ложки. – До последней ложки. Поняла, – кивнула Гермиона. – Спасибо вам. – Иди скорее, пока тебя не хватились. Ночью будет дождь. – Откуда вы знаете? – она выгнула бровь, ожидая совсем другого объяснения. – Я же старуха, мы такое всегда чувствуем. Гостья могла бы вновь поправить ее, заявить, что Минерва ещё молода, но Гермиона не стала препираться. Ей действительно важно уйти, странное предчувствие толкало ее к двери. Гермиона снова отблагодарила хозяйку, накинула свой старый мужской плащ и нырнула наружу. На улицу. Она старалась дышать спокойно, старалась двигаться быстро, но тихо, словно лесной зверь. Гермиона сжала губы плотнее, она пыталась вспомнить, когда здесь в последний раз видели койотов или волков. Людские поселения пугали их своим шумом, но куры, гуси и козы казались лакомой добычей. Что уж говорить о детях? Впрочем, сказано сильно... Гермиона не слышала, чтобы дикие звери похищали из домов детей. «А вот ведьмы так делают. Во всех сказках, помнишь?», – спросила она саму себя и тут же поежилась. Ночь словно стала ещё темнее, пока Гермиона пряталась под подозрительно теплой крышей чужого дома. Сухая трава шуршала под ногами, и Гермиона все шла вперёд, все ближе к дому. Одну из склянок она держала в кармане плаща, вторую спрятала в маленькую поясную сумку, боялась, что стекло разобьётся, а вторую порцию Минерва ей уже не сварит. Гермиона продолжала идти вперёд. В отдалении появились огни, факелы оставляли на улице, чтобы разогнать темноту хоть немного. Пастор Хагрид говорил, что свет приносит в наши дома тепло, не физическое, но духовное. Он любил жечь в церкви свечи и ладанки, а прошлый староста ругал священника за расточительность. Гермиона всегда жалела Хагрида... Но она могла понять обе стороны конфликта, денег ни у кого здесь не водилось. Луна поднялась над небом, и Гермиона шла домой под ее присмотром. Но не только лишь под ее. Миновав главный вход, Гермиона застыла, замерла, словно каменная статуя на древнем кладбище. Она смотрела вперёд, смотрела на человека, улыбнувшегося ей из темноты. Мужчина чуть приподнял свою широкополую шляпу, и плащ его тихо зашуршал, когда крепкая рука поднялась вверх. Сердце забилось чаще. Это лицо... Это красивое лицо... Он ведь и есть Дьявол, правда? Люцифер из недавней проповеди, любый ангел Господа. Гермиона чувствовала это, но никогда бы не смогла доказать. Кто поверит бедной сиротке? Она опустила взгляд к земле, понимая, что только что погубила и себя, и матушку, за лекарством для которой и пошла в этот Чертов лес. Что она делает здесь темной ночью, каким Богам молится под полной луной? – Мисс Грейнджер, – позвал ее инквизитор, он сам сделал пару шагов навстречу девушке. – Вы припозднились. Полагаю, собирали хворост? В вашем доме, как мне показалось, – он щелкал пальцами, точно подбирая слово, что так и вертелось на языке, но не желало с него слетать. – Прохладно. – Да, сэр, – бегло кивнула Гермиона, она тут же двинулась в сторону дома. – Я собирала щепь для лучины, – хвороста у нее, очевидно, не могло быть, ноша должна быть слишком заметной. – Матушке все ещё плохо. Доктор не смог помочь, и... – И вы делаете всё возможное, разумеется. Как порядочная дочь, – лукаво улыбнулся инквизитор. – Позвольте проследить за вами, мисс. Ночью гулять опасно, даже если намерения ваши чисты, как первый снег. – Пойдёмте. Она знала, что не может ему отказать, не должна этого делать. Драко Малфой оказался достаточно добросердечным для того, чтобы предложить ей алиби. Гермиона понимала, что сама не смогла бы выдумать хоть что-то. Она не подготовилась к этому, растерялась, занервничала, увидев его на дороге. Гермиона поджала губы, чувствуя, что ее вот-вот стошнит. Инквизитор шел вперёд. Дочь рыбака шагала быстро, надеялась тем самым сократить это мучение и не успеть выдать себя. Мистеру Малфою приходилось подстраиваться под ее шаг, и Гермиона боялась, что тем самым расстраивает своего спутника лишь сильнее. В ее интересах оставить его довольным. – Это вы нашли мою матушку? – спросила она вдруг, почти оглянулась, ведь инквизитор старался сбавить шаг. – Нет, – он мотнул головой. – То был Артур Уизли, ваш сосед. Человек крайне добросердечный, должен заметить, – но заметил он с едва скрываемой брезгливостью. – Он помог ей подняться, обратил внимание горожан. – Мне нужно отблагодарить мистера Уизли. И вас, сэр, – добавила Гермиона тихо, она не желала быть многословной, от женщин не ждали болтовни. – Ну что вы, – в голосе инквизитора зазвучала улыбка. – Я здесь, чтобы защитить вас от зла. От любого зла. – Вы вышли на ночную прогулку? – Пожалуй. Я люблю бродить по городам, в которые меня вызывают за помощью. Особенно ночью, мисс, – он взглянул Гермионе в глаза, и странный холодок побежал по позвоночнику. – Заглянув в чужие окна ночью, можно многое узнать. – И вы любите ходить... Здесь? – спросила она осторожно. – Моя любимая тропа, – улыбка мужчины сделалась хищной, словно Гермиона говорила не с человеком, а с волком. Гермиона знала, что дорога эта не ведёт никуда, кроме ее скромного жилища. Ее и дома Уизли, маленькой, но крепкой хижины на девять человек. Он следит за ней, инквизитор уже составил мнение, уже знает, что она такое. Сердце заколотилось о ребра, и в носу вновь появился запах костра. Гермиона отвернулась, отвернулась слишком резко, чтобы не вызвать никаких подозрений, но Драко Малфой не желал разоблачать ее сейчас. Старый серебряный медальон точно нагрелся в ее кармане, и Гермиона сжала ладонь в кулак. Она поправила непослушную кудрявую прядь, и спутник как-то странно повел плечом, заметив этот аккуратный жест. Губы его дрогнули, но мистер Малфой не сказал ни слова. – Можем мы остановиться здесь, сэр? – спросила она, не дав голосу дрогнуть. – Там будет темный участок дороги, если нас увидят вдвоем в такой час, могут неправильно понять. – Опорочить честь такой благородной девицы было бы ужасным грехом, – согласился Драко, коротко кивнув. – Но должен признаться, мне совсем не хочется с вами расставаться, мисс Грейнджер. Мы обязательно встретимся снова. Я загляну проверить миссис Грейнджер, как только смогу. – Разумеется, – кивнула девушка, тут же двинувшись вперед. Разумеется они встретятся снова.