У дьявола есть рога

– Лаванда-а-а-а! Лаванда! Эти голоса все звучали в голове, словно бесконечное эхо, заплутавшее среди горных вершин. Гермиона знала, что никто ее больше не звал. Она понимала это сознанием, своей головой, но все равно слышала голоса соседей. Лаванда! Лаванда! Лаванда ведь пропала. Весь город встал на уши, весь город отправился на поиски уже следующим утром, и весь город ее все же нашел беглянку. Не в том состоянии, на которое рассчитывали ее близкие. Гермиона долго думала, стоит ли ей говорить о том, что случилось той ночью, говорить о черном козле на привязи, о танце, о странных речах Лаванды. Она искала путь к дому Минервы, но так и не дошла до него. Видимо, ведьма не желала видеть одержимую. В середине дня Лаванду нашли повешенной. Гермиона узнала верёвку: на ней она и вела за собой козла, спускалась в ночь, в свой последний путь. Тело ее болталось из стороны в сторону, словно кто-то невидимый качался на нем, как на качелях. Тусклые волосы Лаванды развевал ветер. – Боже! Боже, за что мне все это? За что? – рыдал безутешный мистер Браун, обычно сдержанный и почтенный муж. – Дитя мое! Моя девочка! Моя Лаванда! Жена его сохраняла удивительное спокойствие, стойкость, которой можно было лишь позавидовать. Миссис Браун стояла возле старого тисового дерева и смотрела на Лаванду так, словно не могла узнать свою единственную дочь. Гермиона и сама бы ее не узнала. Редко можно увидеть на лице покойницы такую широкую улыбку, радость от приближения конца. Глаза ее оставались полуоткрытыми, блестели в полуденном свете, и черные зрачки точно рассматривали лица всех присутствующих. Лицо Гермионы. Мурашки побежали по спине, когда веревка жалобно заскрипела, когда ветка дерева чуть наклонилась под силой ветра. Кого-то из присутствующих начало тошнить. Гермиона обернулась и увидела мистера Уизли с зажатым ладонью ртом. Она отвернулась, не желая смущать его сверх меры. «Если бы ты рассказала обо всем, если бы ты рассказала, что видела, как Лаванда идёт в этот лес, ты могла бы спасти ее», – говорил рассудок. Только правда ли это? Никто не знал, когда именно она совершила самоубийство. Лаванда не хотела, чтобы ее нашли живой. «Дьявол не хотел отпускать ее», – поправила Гермиона саму себя, следующий порыв ветра заставил ее зябко поежиться. Опустив глаза к земле, Гермиона увидела на ней следы копыт. Не привычные козлиные следы, нет. Такие, словно зверь проделал весь путь лишь на двух ногах, как человек. Черная козлиная морда вдруг всплыла в памяти, вспомнился и его танец, и Гермиона поежилась снова. Хотелось убежать, спрятаться от завываний мистера Брауна, от перешептывания соседей, от взглядов, направленных на покойницу. Что станет теперь с ее телом? Признают ли ее убитой Дьяволом или все же сочтут самоубийцей, и погребут за городской чертой? Там, где Бог не властен. «Ты убила ее, Гермиона. Ты это сделала. Ты призвала зло в этот город, ты не сообщила о Лаванде, о Дьяволе в ее черном бездушном козле!», – шептали голоса все громче и громче. «Ты! Это ты! Ты! На твоих руках ее кровь, на твоей совести эта смерть, Гермиона!». Но она ведь этого не хотела... Гермиона прикрыла рот ладонью, слезы потекли по ее щекам, и ресницы потяжелели от впитанной влаги. Девушка закрыла глаза. Хорошо хоть, что мать не вышла на поиски: она слишком ослабла. Новая порция зелья не помогла так, как прошлая, но все же облегчила ее состояние. Образ танцующего под луной зверя все не шел из ее головы. Козел танцевал, звал Гермиону в партнёрши, пока лунные блики отражались его блестящими черными рогами. – Мы живём в такое страшное время, – чужой голос вывел ее из задумчивости, и Гермиона вытерла слезу, стекавшую по бледной щеке. – Нам стоит молиться усерднее, когда зло подбирается так близко. – Думаете? Поможет ли молитва в этот раз? – обречённо спросила Гермиона, она взглянула Теодору в глаза, и тот позволил себе легкую улыбку, пусть и место встречи не располагало. – Перед лицом настоящего зла человек бессилен. - Один единственный? Пожалуй. Но если мы сплотимся, если с нами Выступит Бог, и мы… – И мы все вместе сожжен старуху на главной площади? – Гермиона снова вытерла слезу, стекавшую по щеке. – Простите, – опомнилась она, чувствуя, что переходит черту дозволенного. – Мне ужасно больно за Лаванду, – солгала Гермиона. – Да, я... Я был неучтив, обратившись к вам так резко, – Теодор перемялся с ноги на ногу, кивнул кому-то в толпе, здороваясь. – Вы ведь были подругами с покойной. – Это слишком громкое слово, – грустно улыбнулась Гермиона. – Если бы у Лаванды были настоящие подруги, она бы не оказалась здесь, – Гермиона показала пальцем в сторону дерева. – Она ведь часто болела, пропускала многое из-за родительской опеки... Но ведь даже та не спасла. Мистер и миссис Браун остались одни с этой потерей. Теодор поджал губы. Откуда ему было знать, как жила Лаванда все это время? Гермиона словно лишь сейчас поняла, что нового старосты слишком долго не было дома. Он ведь и не знал, что Долорес Амбридж была склочной старухой, но ни разу в жизни не принесла людям настоящего зла. Не по доброжелательности, но от бессилия. Гермиона вдруг почувствовала, как в сердце ее вонзилась игла. Она словно подсадила в него ненависть, как комар, принесший в тело тропическую болезнь. Если Теодор ничего не знал о Хогсмиде, когда прибыл сюда, зачем вызвал инквизитора первым же своим указом? Может, чутье? Ощущение? Или желание выслужиться перед местными жителями, свалить всю вину на ведьму, на темное колдовство. Только все в городе знают, что отец Теодора тратил казённые деньги на собственные нужды. Новый староста поправил свою высокую шляпу, он остановился почти неприлично близко к незамужней еще девушке. Ладони ее невольно сжались в кулаки, и Гермиона почувствовала вдруг, что хочет ударить его. Прямо по этому хорошенькому личику. Сможет она сломать его широкую челюсть, повредить линию скул? Вряд ли. Дочери рыбака ведь никогда не приходилось драться, местные девочки растут в строгости, в сдержанности, и все конфликты решаются лишь ссорами и сплетнями, не больше того. Ветер задул с новой силой, тело Лаванды качнулось на серой гнилой верёвке, и узел заскрипел от натуги. Когда ее снимут? Все должны посмотреть на это представление? Глаза покойницы приоткрылись, а улыбка точно сделалась шире. Она смеется над ней. Гермиона представила вдруг, как приводит сюда свою мать, а та начинает обсуждать последний наряд Лаванды или состояние ее волос, ее кожи, ткань, из которой сшили последние панталоны девушки. О, матушка любила злословить. Гермиона вдруг прикусила губу, чувствуя, что сердце ее бьётся слишком быстро. Тело Лаванды качнулось снова, снова и снова, но ветер будто утих мгновение назад. Когда взгляд Гермионы задержался на верёвке, та вдруг лопнула, издав характерный трескающийся звук. Труп девушки упал на землю, но лицо Лаванды не изменило своего блаженного выражения. Она продолжала улыбаться, пока ее безутешный отец рыдал все громче и громче. Прохожие зеваки заохали особенно громко, Гермиона зажала рот рукой, когда Теодор отвернулся. Никто не спешил на помощь. – Горе, горе, горе, – причитала старуха рядом. – Вижу, что тебе понравился мой подарок, – он вернул ей все внимание, и Гермиона лишь сейчас вспомнила, что надела подаренный Теодором чепец. – Рад видеть тебя в привычных цветах. – О, да, спасибо... Тебе, – ей так сложно давалось это фамильярное обращение. – Только кто его сшил? – местная портниха умерла два месяца назад, чуть раньше отца. – Добрая милая старушка, полагаю. Я заказал из соседнего поселения, – Теодор выпрямил спину, словно хвастливый первоклассник. – Могу ли я считать, что ты готова снять траур? – Я бы не хотела загонять себя во временные рамки, – Гермиона понимала, что попала в ловушку, примерив этот дар. – Мне очень понравился подарок, но месяц траура, – она неопределенно пожала плечами. – Разве это не мало? Для такого хорошего человека, как мой отец. – Сложно мерить скорбь днями и месяцами. Уверен, что ты усердно молишься о его душе, – кивнул Теодор. – Усерднее, чем я молю Господа о своем отце, – Нотт младший помолчал, словно дав Гермионе время, чтобы услышать и понять услышанное. – Во всяком случае, так мне сказал Хагрид. – Вы с отцом были не в ладах? – Да. И в последние недели его жизни – открыто, – Теодор вдруг поджал губы, взгляд его устремился куда-то вдаль, меж деревьев и облаков. – Он хотел, чтобы я вернулся домой, а я надеялся продолжить учебу уже в Англии. За морем, как можно дальше отсюда. И с судьбой меня смогла примирить лишь его смерть. «С судьбой», – эхом раздалось в ее разуме. Наверное, хорошо, что Теодор выбрал свой путь окончательно. А что судьба уготовила ей самой? Ничего хорошего, ведь верно? Гермиона слышала, как завывает отец Лаванды, как люди шепчутся вокруг, и никто не знает, что дальше делать. Соседи, очевидно, не желали трогать одержимое некогда тело, словно Дьявол мог перебраться под их кожу через последнее касание. Гермиона не знала, как именно зло находит человеческие сердца, потому не рискнул подходить и сама. Ей хватало и тех кошмаров, что уже ждали ночью. Теодор убрал руки за спину, снова выпрямился, словно сделался ещё выше. Гермиона подняла подбородок и заглянула в его глаза. Почти дерзко для девушки ее положения. – Жаль это слышать, – ответила на хрипло. – Мы с отцом... Мы были в хороших отношениях. – Да, я наслышан. Никто не сказал и плохого слова о Джонатане и его семье, – слабая улыбка растянула его тонкие губы, и Гермиона поняла: староста расспрашивал о ней. – Уверен, что мы бы нашли, что с ним обсудить. – Да, он был действительно приятным собеседником, – растерянно ответила Гермиона. Обсудить что? Помолвку, например? Гермиона  сглотнула слюну, скопившуюся под языком. Она все же отвернулась первой, и на помощь, словно по одному ему слышимому зову, подоспел мистер Уизли. Его кожаные сапоги тихо чавкали по лесной грязи, подол темно-серого плаща промок и потемнел. Мужчина поздоровался с молодой соседкой и осведомился о здоровье ее матери. Теодор собирался проделать тот же трюк, узнать, что случилось с Джин Грейнджер, но мистер Уизли увлек их разговор в иное русло. Что-то о праве наследования? Сложно было разобрать. Гермиона поспешила попрощаться с обоими, и Теодору пришлось отступить, позволить ей скрыться. Бледными пальцами он тронул полы своей шляпы и качнул головой, словно отпуская спутницу с урока домой. Как благородно. Вспомнилась вдруг хижина Минервы, вспомнилось, что она находится совсем близко, всего пара поворотов лесной тропинки. И неужели никто больше не мог ее найти? Они ведь не слепы, верно? Эти зрачки замечают каждую мелочь, каждый повод для новой сплетни, но не путь в лесную глубь. Гермиона прикусила губу, чувствуя, что что-то горькое зависло в воздухе. Предчувствие горя? Нового, ещё более печального, чем смерть Лаванды Браун. «Вот уж печаль, правда? Лицемерка. Ты – просто лицемерка, Гермиона. Тебе никогда не было дела до Лаванды, она раздражала тебя, признайся самой себе. Вертелась возле Рональда Уизли, пыталась украсть твою тихую замужнюю жизнь. Да ты ненавидела ее, ты желала ей смерти, ты прокляла ее». Сердце Гермионы сжалось от боли, от тяжести брошенных в него слов. И ведь все – правда. Гермиона недолюбливала Лаванду и за происхождение, за счастливую любящую семью, за возможности, которыми обладала соседка. Она ненавидела ее и за чувства, что та питала к простачку Рону. Сыну ее соседа, самому младшему. «Только нужен ли он тебе самой, Гермиона? Очнись. Хочешь испортить жизнь и ему?», – спрашивала она саму себя.  С тех пор, как младший из братьев уехал на сбор урожая, Гермиона ведь и не вспоминала о нем, почти не спрашивала ни Джинни, ни миссис Уизли. Рядом с Артуром не было ни жены, ни дочери, никого. Гермиона поправила каштановую прядь волос, убрав ее обратно под чепец. Она надела новый лишь потому, что старый потеряла… Ветер дул все крепче и крепче. Голос Теодора звучал где-то в отдалении, изредка перебиваемый мистером Уизли. Казалось, что лишь они вдвоем говорили в полную силу, остальные горожане перешептывались, моля Бога об избавлении. Люди боялись, что беда ворвётся и в их дома, что Дьявол захочет больше, войдет в незакрытые двери и обоснуется там. Черные, коричневые, серые плащи мелькали по обе стороны от нее, словно Гермиона шла мимо скоплений палых листьев. Город дышал сыростью, влагой и грязью, и сегодня к запаху этому добавился страх. Мурашки побежали по плечам. Врезавшись в кого-то, Гермиона наскоро извинилась, и попыталась убраться побыстрее, едва увидев у земли его сапоги. Красное пятно цвета не обрадовало ее, инквизиторский плащ промок, но дождь кончился уже час назад... Значит, искал Лаванду вместе со всеми? – Мисс Грейнджер, – он тронул ее за плечо, и ладонь Драко Малфоя показалась горячей. – Вы убегаете? Прошу, не торопитесь так. Я слышал, что мистер Нотт снова послал доктора к вашей матушке. – Когда он успел это сделать? – Гермиона нахмурилась, обернувшись назад, к старосте. – Мы говорили лишь минуту назад. – Предугадал, полагаю, – улыбка инквизитора показалась ей хищной. – Стоит отдать ему должное, – Драко по-звериному облизнул нижнюю губу. – Он чрезвычайно заботлив, не находите? – Мистер Нотт замечательный друг, – она запнулась на этом слове, и выражение лица собеседника изменилось, но Гермиона не смогла прочитать эмоцию. – Лаванда, о... Это – большая потеря. – Огромная, – Драко смотрел ей в глаза, он вдруг убрал назад мокрые волосы, и пара капель воды стекли вниз по его лицу. – Я изгнал демона из ее истерзанного тела, я уверен в этом, мисс Грейнджер. Только Дьявол все равно уболтал Лаванду, забрал за собой, – Драко поджал губы. – Где он теперь? «В черном козле, что танцует под полной луной», – хотелось ответить, но вопрос звучал скорее риторически, чем серьезно. Гермиона вспомнила, как зверь действительно танцевал под луной, вспомнила отпечатки копыт в грязи, его жёлтые глаза с вытянутыми неправильными зрачками. Ее начинало тошнить от вида этой морды. Дочь рыбака попыталась схитрить, она принялась демонстративно утирать глаза краем рукава, изображать слезы, но инквизитора они не смутили. Возможно... Возможно, что и наоборот. Боковым зрением Гермиона заметила, что в лице его засветился странный живой интерес, словно ему нравилось видеть ее печальной. Инквизитор шагнул ближе, и от тела его пахло ладаном. – Я молился о ней всю ночь, мисс Грейнджер. Только представьте, как больно мне от этой потери, – произнес он на одном дыхании. – Едва ли больнее, сэр, чем ее отцу, – зачем она это сказала? – Пожалуй, – Драко позволил себе легкую улыбку. – И все же больнее, чем вам. – Я... Я очень сомневаюсь в этом, сэр, – ответила Гермиона склонив голову к земле. – Вы считаете меня такой бездушной? – Ну что вы? Нет. Я считаю, что ваша душа находится в большой опасности, – ответил он, снова пытаясь взглянуть в ее глаза, чуть наклонив голову. – Вы ведь помните? Связь с Дьяволом может привести вас к двум дорогам, мисс Грейнджер. В эту петлю, – он кивнул в сторону Лаванды, упавшей с дерева. – Или в костер. – Да. Вам не нужно напоминать мне об этом, господин инквизитор, – ответила она поспешно. – Точно? Позвольте усомниться в этом. Видите ли, мисс Грейнджер, я как раз хотел зайти к вам с вопросом... «Он знает, он знает, он все о тебе знает», – шептал испуганный голос разума. Сердце застучало особенно быстро, и пульс шумел у висков. Гермиона чувствовала, как тошнота подкатывает к горлу, как желчь жжет ее пищевод. «Ты попалась», - подсказывало сознание. «Ты попалась, и скоро ты умрёшь в адском огне». Щеки ее залил румянец, и Гермиона не могла отвести взгляда от этого бледного лица, от серых глаз своего собеседника. Драко сунул руку в карман кроваво-красного плаща и вынул оттуда кусок черной ткани, отороченный тонким кружевом. Вот он, нашелся. Ее траурный чепец, который Гермиона потеряла во время бегства. Куски лесной грязи застыли на нем, испортив вещь почти безвозвратно, Драко сжимал свой трофей в ладони, ожидая, должно быть, что Гермиона начнет вдруг оправдываться, попытается скинуть с себя вину. На лице инквизитора можно было увидеть печать удовлетворения. Он ждал этого момента все утро, ведь верно? Хотел увидеть ее реакцию, насладиться страхом, сковавшим язык и губы. Гермиону бросило в жар, и тошнота снова подкатила к горлу. Пощадят ли горожане ее мать, или обеих женщин ждет пламя? – Узнаете, ведь верно? Я нашел его в лесу. Совсем близко к этому месту, мисс Грейнджер, – произнес он медленно. – Словно кто-то был здесь недавно. Кто-то, помимо Лаванды, разумеется. И я знаю, что он принадлежит вам. – Почему вы так считаете? – она не отнекивалась, лишь пыталась понять. – Я бы узнал его даже в полной темноте, – ответил он осторожно, инквизитор наклонился к самому ее уху, и губы его задели мочку. – Я бы узнал его по запаху. Я хочу увидеть вас завтра днём, мисс Грейнджер. – Для допроса? – воздух застрял в горле, когда Драко выпрямился и улыбнулся особенно широко, особенно хищно. – Для допроса, – выдохнул он, точно послав ей воздушный поцелуй. – Я не собираюсь арестовывать вас, дорогая, мы лишь поговорим, – лжет. Он врёт ей... Завтра Гермиону признают виновной в колдовстве, в сговоре с Дьяволом. Завтра же ее заставят дать признательные показания, а через неделю убьют.