У дьявола есть рога

– Все в порядке, мама, не беспокойся. Тебе бы поберечь силы, – только и ответила она, когда матушка осведомилась, почему Гермиона так бледна этим вечером. – Поговорим завтра, ладно? День был сложный. Утомительный. Она не рассказала матери о несчастной Лаванде Браун, о том, что ее труп нашли на верёвке в лесу. Что, если здоровье ее снова испортится от этой вести? Не желая попадаться матушке на глаза, Гермиона сперва посетила церковь, помолилась там о здоровье близких и родных, о вечном покое усопших, о будущем и о прошлом, о спасении своей души. Каменные стены нависали над ней, будто сжимаясь все сильнее с каждой новой молитвой. Сын Божий смотрел на нее с креста. Инквизитора не было. Не было и Хагрида, священник отправился в дом к родителям Лаванды, пытался помочь им заглушить боль утраты. Только что тут поможет? Мистер и миссис Браун лишились будущего: Лаванда была их единственным ребенком. После посещения церкви Гермиона вычистила курятник, продала часть яиц соседям, подмела двор, устланный палой листвой. Все, лишь бы провести остаток дня в одиночестве. От земли пахло сыростью, в воздухе стоял дух осени. Лес порыжел, и совсем скоро с той стороны на нее будут смотреть только голые ветки. Зловеще. Матушка испекла хлеб – все, на что хватило ее медленно прибывающих сил. – Тогда отдыхай, милая, – тепло отвечала ей мама. – Пусть сон будет крепким, а я пойду и помолюсь за нас с тобой. За отца, – перечисляла она, загибая пальцы. – За дочь, за сына... Она становилась удивительно ласковой, когда здоровья вновь прибавлялось. Словно Джин полезно было иногда приболеть. Гермиона прикусила губу, чувствуя, что подвергает мать большой опасности. В конце концов, если завтра инквизитор разоблачит ее, Джин не оставят в покое. Родившая ведьму и сама будет считаться ведьмой, ведь так? Женщине нет покоя ни на этом свете, ни на ином. Сон не шел. Гермионе все представлялось то старое кривое дерево, представлялся скрип веревки, болтающееся на ветру тело. Кач-кач, кач-кач… Лаванда бы никогда не покончила с собой, нет. Кто-то сделал это ее руками. Образ черного козла всплыл в памяти, животное танцевало на задних ногах, дрыгало своими маленькими черными копытцами, а Лаванда хлопала в ладоши, пока на шее ее затягивалась петля. Гермиону начинало тошнить. Она повернулась на другой бок и попыталась отвлечься. Ладони жгло, словно весь вечер она собирала крапиву голыми руками или стирала в холодной реке белье. Стоило бы смазать пальцы холодным гусиным жиром, но Гермиона отчего-то боялась вставать. Словно стоит ей лишь поставить ступни на пол, как что-то поймает ее за лодыжки и утянет за собой под кровать. Девушка прикусила губу, пытаясь вспомнить о Лаванде хоть что-то хорошее... Она ведь была другой, правда? Соседка часто болела и в детстве, и в отрочестве, но она ведь никогда прежде не была одержимой злым духом. «А кто в этом виноват, Гермиона, если не ты?». Она и подвела ее к смерти? Гермиона тут же представила, как сама перекидывает верёвку через ветку, как затягивает петлю на шее девушки, отбрасывает ее поредевшие волосы назад. Но зачем? Послышался странный смех, знакомый, теплый и добрый. Гермиона вспомнила своего соседа – младшего сына мистера Уизли. Рона. Его рыжие волосы блестели на солнце, и сам он выглядел, как олицетворение осени. Теплой, мягкой и успокаивающей. Рон смеялся, и Гермиона захотела улыбнуться в ответ, но не успела, ведь за руку Рона взяла она. Лаванда Браун, живая и цветущая. Ее русые волосы не были редкими и блеклыми, нет. Они блестели здоровьем, вызывали зависть. Бледные руки, бледное лицо, бесстыдно приоткрытые лодыжки: тело ее дышало здоровьем, и то казалось странным. Неестественным. Лаванда ведь всегда болела. – Я так скучал по тебе, – говорил ей Рон, и в голосе его пела любовь. – Каждый день думал о твоих глазах, Лаванда. – Прямо в поле? – улыбнулась она. – Везде, – рассмеялся юноша. – Везде, везде, везде! – он подхватил девушку на руки и закружил. «Видишь это?», – странный голос вновь зазвучал в ее голове. «Знаешь, почему Лаванда болела всю свою жизнь, почему зачахла и умерла?», – спрашивал он все громче и громче, и даже пульс не заглушал этот звук. Казалось, что чьи-то острые когти скрежещут по ее черепу. «Потому, что ты ненавидела ее, Гермиона, ты завидовала ее деньгам, любящей семье, ревновала к ней своего глупого Рона», – продолжал голос. «Ты наслала на нее болезни, ты и твоя дьявольская сила». Гермиона взглянула на собственные руки, нашла их сквозь обступившую комнату тьму. Неужели она действительно способна на подобное? – Во мне ведь нет такой злобы, – ответила она, проваливаясь в сон. Нет. Такой. Злобы. Это ведь правда? Гермиона сжала ладони в кулаки. Она не знала об этом, но матушка уже легла в кровать, видела свой первый сон. Таинственный голос засмеялся над Гермионой, и над головой ее кольцом сомкнулись серые грозовые тучи. Рон обнял Лаванду, уста их соединились в жарком поцелуе, и видение растаяло. Оба пропали. Гермиона увидела перед собой старый деревянный стол, под потолком – единственный источник света. Маленькое окно, плотно закрытое старой решеткой. Ржавчина пожирала металл. Она – узница, только где? Сердце билось особенно быстро, и проклятый голос замолчал, не желая ей помогать. В дальнем углу что-то зашуршало, и тень огромной серой крысы пронеслась по стене. Темница. Да, она находится в темнице или... Допросной? Гермиона оглянулась по сторонам и поняла, что у стен нет лавок или скамей, что единственный стул стоит напротив нее, возле стола, на котором нет ничего, кроме белого листка бумаги. Стул теперь был занят. От неожиданности девушка дернулась, шагнула назад и спиной врезалась в стену. За столом, сложив на нем руки, сидел инквизитор. Красное одеяние его казалось особенно ярким в этой густой сырой темноте, оно будто светилось. Драко Малфой позволил себе улыбку, но вышла она такой сухой и безрадостной, что Гермионе тут же захотелось выпить воды. Мужчина откинулся на спинку стула и смерил ее оценивающим взглядом. – Полагаю, мисс Грейнджер, вы уже знаете, почему оказались в этой комнате? – спросил он строго. – Потому что вы меня вызвали, господин Инквизитор, – она поняла, что на руках и ногах нет кандалов: знак хороший. – Ха-ха, верно, – теперь же в голосе инквизитора слышалось и веселье, и оно не казалось поддельным. – Но знаете ли вы, почему? – Думаете... – есть ли смысл отрицать это, есть ли смысл пытаться спасти себя, солгав служителю Церкви прямо во время допроса? – Что я – ведьма. – Думаю? – он улыбнулся снова, и стул заскрипел, ведь Драко подвинулся вперед. – Нет. Ведьмами не рождаются, мисс Грейнджер, ведьмами становятся, поддавшись зову Дьявола. – Я никому не поддавалась, – произнесла она твердо, зачем-то шагнув к столу. – Я не поддавалась никаким голосам, я не делала ничего плохого! – Вы правда так думаете? Но когда вопрос сорвался с его уст, Гермиона словно потеряла уверенность в сказанном. Так ли она думает? Действительно ли полностью уверена в том, что не причиняла людям вреда? Гермиона подняла вверх ладони, сжала их в кулаки и разжала снова, пытаясь понять, кому же принадлежат эти пальцы. Ей или Дьяволу? Скудный свет, лившийся через решетчатое окно, потемнел, ночь захватила небо, и Гермиона почувствовала, как под кожу к ней проникает холод. Ветер забрел в эту камеру, но инквизитору явно не было дела. Он не моргал, он смотрел в сторону своей пленницы и ждал ее ответа. Черное платье словно напиталось водой, казалось тяжелым и липким. Была ли она чудовищем, была ли она злом, поселившимся средь людей? Нет. Когда-то давно мистер Уизли нашел ее плачущей, Гермиона сидела на подмостках у пруда и лила в воду слезы. Артур Уизли – добрая душа, он погладил ее по кудрявым волосам, поделился платком, помог вымыть испачканные в грязи руки. Гермиона до сих пор помнила его нелепую старую шляпу: всю в пятнах. В тот день матушка в очередной раз в пылу ссоры сказала ей: «Лучше бы умерла ты, а не твой брат». После она всегда извинялась, но сказанного не вернуть назад. Сказанное вгрызалось в ее разум. Гермиона всегда знала, что мать спрашивала у Бога, почему тот оставил ей именно эту дочь из всех троих детей? Мастер Уизли уверен, что сомневаться в Его решениях – грех, подобный убийству. Если Господь позволил ей жить, она не должна была нести в этот мир зло и раздор. – Правда, – ответила она хрипло, и Малфой тут же поднялся со своего места, ножки стула заскрипели по полу. – Я готова поклясться, что я... – Не видела, как Лаванда идёт в лес  под руку с Дьяволом? – странная улыбка показалась на бледном лице инквизитора. – Не понимала, что ее ведут на смерть, что жертвенный козлёнок – она сама, что Лаванда – только первая в череде этих убийств, верно? Первое подношение Дьяволу. – Это был козел. Это был, – она запнулась, пытаясь вспомнить вчерашнюю ночь. – Он был странным, но он... Он был человеком? Человеком, не зверем. В голове вдруг всплыла другая картина, и на ней Лаванда шла по лесной тропе, держа в своей руке чужую ладонь, а не поводок. Высокий мужчина, чью голову венчали рога, красивый и статный. Черные и блестящие рога, их покрывала запекшаяся кровь. Человек не оборачивался, Гермиона видела лишь спины идущих, и к горлу ее снова подкатила тошнота. В воздухе пахло серой, пахло ладаном, голова начинала болеть. Инквизитор сделал ещё один шаг, ещё один и ещё. Он больше не улыбался, но во взгляде его было что-то насмешливое. – Я знаю, мисс Грейнджер, что вы отмечены небесами, что вам дан дар, с которым не каждое Божье дитя готово совладать. Я знаю это, – речь его лилась сладко, точно мед. – И вы правда думаете, что сможете справиться с соблазном, исходящим от Ангела? Дьявол ведь был любимым ангелом Бога когда-то. Ему ничего не стоит соблазнить вас на грех. – Вы говорили об этом в церкви, – ответила она, спиной чувствуя холод стены. – И как ты, простая смертная девушка, сможешь сопротивляться Ангелу? – спросил Драко, внезапно изменив свое к ней обращение. – Как ты, Гермиона, сможешь противостоять злу без достойного защитника? – на ходу он скинул с себя мантию, и та опустилась на пол темницы, словно превратившись в лужу теплой алой крови. – Я... Я смогу противостоять ему, – отвечала она. – Ему? Всем его соблазнам? – спрашивал Драко, и Гермиона принялась шарить руками по стене, словно надеясь найти выход. – Да, – отвечала она просто, и Драко тут же рассмеялся. – Ты так слаба, так беззащитна, посмотри, – усмехнулся он. Гермиона опустила взгляд к полу и поняла, что на ней не было одежды. Голые ноги, голые коленки, отсутствие панталон. Одной рукой она тут же прикрыла грудь, второй попыталась закрыть свои бедра, но инквизитор уже стоял напротив и прижимал ее к стене. Его горячее дыхание обожгло шею, и Гермиона боялась поднять глаза к этому красивому лицу. Она сама разделась сейчас? Сама сняла платье? Девушка не могла понять. Вспомнились сомнения, терзавшие голову пару мгновений назад. Кому принадлежат эти пальцы и эти руки: ей или Дьяволу? И чувствовала ли себя так Лаванда? Инквизитор усмехнулся, наклонившись к ее уху, задев мочку губами. От тела его исходил жар, словно мужчина только что вышел из Преисподней. – Я знаю, что тебе нужно, знаю, чего ты хочешь, дитя. Любви, – говорил он ласково, и этот голос хотелось слушать. – Я и сам недополучил любви Отца своего, ты ведь знаешь, милая? Много раз слышала в Церкви, – его горячая ладонь погладила ее щеку, заставила Гермиону взглянуть в глаза злу. – И мы можем помочь друг другу. Отец сбросил его с облаков, изгнал из Рая за то, что Люцифер усомнился в небесном творении. За то, что сердце его наполнила ревность, чувство, знакомое Гермионе. Дрожь прошлась по плечам девушки, но она отчего-то не нашла в себе сил, чтобы отбросить инквизитора, чтобы хотя бы попытаться отдалиться от него. Сердце стучало быстро, в воздухе вновь запахло серой, и дочь рыбака сжала губы плотнее. Она боялась сказать хоть слово, чувствуя, как ладони Драко сжимаются на ее бедрах. Зрачки его серых глаз вытянулись, как у козла в лесу, и в лицо девушке смотрел не человек, нет. Чудовище. – А эти люди вокруг, как ты думаешь, милая? Думаешь, – инквизитор усмехнулся снова, и улыбка его казалась неестественно широкой. – Думаешь, что они защитят тебя? – он выпятил губу, изображая почти детскую обиду. – Нет. Нет, конечно. Люди готовы убивать себе подобным и без повода, а ты дала им желаемый мотив. Тебя сожгут так же, как сожгут бедную старуху. – Нет! Ее не могут сжечь, – возразила Гермиона, она чувствовала, как слезы текут по щекам, и Дьявол принялся вытирать их своей теплой ладонью. – Подумай ещё раз, просто подумай о будущем. Представь себе старуху и подумай о ее судьбе. В воздухе словно появился запах горелой плоти, запах спаленных волос, страха и боли, запах несправедливости. Гермиона увидела свою соседку, увидела Долорес Амбридж, кричащую от боли, не понимающую, за что с ней обходятся так. Еще неделю назад соседи улыбались в ее лицо, а сегодня отправляют в могилу. Вопли ее эхом разносились над площадью, а вокруг костра собралась толпа. Люди кричали, люди улюлюкали, и кто-то даже смеялся. Смеялся над агонией склочной, но невиновной в колдовстве женщины. От реальности происходящего закружилась голова, но Дьявол не дал ей упасть на землю. Колено его оказалось меж ног Гермионы, он развел их в стороны, заставляя девушку подчиниться. – Вот так, молодец, молодец. Тебе нужен наставник, учитель, достойный покровитель для всех твоих талантов, – шептал он, поглаживая ее между бедер, подбираясь все ближе и ближе к нутру. – И твой дар расцветёт. Ты увидишь всё: будущее и прошлое, ты поймешь все, что не доступно остальным смертным... Гермиона открыла глаза, и ладонь ее тут же опустилась под одеяло. Никого. Никаких рук, никаких касаний, ни демона, ни инквизитора. И ночное платье, и белье, и комната – все осталось таким же, каким было ещё этим вечером. Гермиона закрыла глаза и открыла их снова, чувствуя запах горелой плоти. Что-то подсказывало: она видела будущее. Видела страшную смерть Долорес Амбридж, видела собственное падение, грех, ждущий за углом. Что, если и допросная тоже была реальной? «И что ты будешь делать с этим знанием, Гермиона?», – спросили ее голоса в голове. – Бежать... – шепнула она вслух. Только можно ли сбежать от самой себя?