Сломанное зеркало

Каждый миг сладостен, будто прозрачная заря

В капле росы, что блестит, не простая, а — злато.

Лови, поэт, поцелуй, аромат левкоя,

Прерывай поцелуй — ради новой строки.

В этом — наш подвиг, наш щит и ограда,

Мы спасаем от тлена миры-лепестки.

      Дворцы были построены из драгоценной ароматной древесины нанму и сандала. Они возвышались на несколько этажей и до самой крыши были богато украшены резьбой, инкрустированы золотом, серебром, нефритом и перламутром. Дворики были художественно засажены яркими цветами, скрупулёзно подобранными садовниками, их аромат радовал и вдохновлял всех входящих.       Два дворца, наполненные предметами роскоши и богатства, собранными со всего мира, служили для проживания императорской семьи. Стены их завешивали дорогие ткани, полы были устланы коврами. В Павильоне «Приветствующий Весну» жил сам император Чэнь Шубао. «Взирающий на Бессмертных» — был домом для двух его любимых наложниц, госпожи Гун и госпожи Кун. Повсюду стояли курильницы с благовониями из драгоценных камней, золотые жаровни для обогрева и ширмы, расписанные знаменитыми художниками. Помимо колодцев, находящихся в каждом дворце, в отдаленных покоях были обустроены маленькие пруды, красиво обставленные высаженными в кадки цветами.       Павильон «Сложных Узоров», служивший библиотекой и зданием культуры для всей имперской аристократии, представлял из себя череду залов для музыки, поэзии и живописи. Помимо самой библиотеки, там находились помещения для глиняных статуэток, красивых ваз и различных диковинок. Он напоминал огромную сокровищницу.       Сама душа пела от нахождения здесь. Хотелось творить: запечатлеть красоту убранства, передать восхищение придворными дамами, играющими на цитре и флейтах, сохранить в веках память о каждом мгновении, проведённом в этом сердце духовного мира. Повсюду слышался дурманящий аромат благовоний. Из-за ширмы, за которой сидели музыканты, лились, словно струи фонтана, переливы гучжэня, многострунной цитры. Музыка плавно разливалась по залам и коридорам, словно река. Хотелось замереть на месте, проникаясь моментом, только бы не спугнуть эту божественную игру.       Кто-то тут же, стоя у всех на виду, расписывал новую картину, и люди старались отойти как можно дальше от художника, боясь помешать.       Сюй Дэян бывал здесь, в этом огромном зале, не раз, но всё это не переставало его поражать и вдохновлять даже в обычные дни. А уж на приёме самого императора он и вовсе забыл как дышать, чувствуя себя скованным в ожидании чего-то важного и туманного. Время словно замерло. Вокруг ходили люди, солнце двигалось по небосклону, но для Сюя жизнь будто приостановилась, и даже сердце билось едва-едва. Вскоре судьба его изменится навсегда.       По слухам, на сегодняшнем вечере у императора в гостях должны были присутствовать сановники Западной Лян. Одного из них Сюй хорошо знал по литературным сборникам, которые беспрепятственно продавались и были представлены и во дворце Павильона Сложных Узоров.       Ему не терпелось встретится с таким потрясающим и неординарным творцом вживую, послушать его произведения. Юань Куй, полюбившегося ему с первого знакомства с его работами за новые идеи и другой взгляд на жизнь. Империя Чэнь была радушно открыта для многих великих деятелей культуры, но именно этот поэт и философ оказался близок Сюю Дэяну.       Творчество его последних лет утратило былую моду для знати Юга. Юань Куй говорил о быстротечности времени, как и многие современники. Но углубившись в его поэзию, став его поклонником, Сюй Дэян нашел в ней непривычные для него мысли о бренности бытия, принятия естественного хода вещей, вместе с тем, сквозившего под строчками и только зарождающиеся в начале его поэтического пути — о тихом достоинстве личности, закалённой силой воли.       Так, последняя работа, ради которой Сюй Дэян посещал Позднюю Лян — «Непоколебимость посреди течения» — ему особенно полюбилась. Особенно в связи с обострением Северного конфликта. Сюй понимал, что становится всё тяжелее его игнорировать, выдерживать давление нависшей угрозы. И именно в мыслях и поэзии Юань Куя он находил ответы для себя и успокоение.       «И такая молодая душа», как он, Сюй Дэян, и как написал Юань Куй в трактате «Осенняя ясность», «не может выдерживать порывов ветра, и гнётся при малейшем дуновении». И последние трактаты и сочинения этого известного философа стали для него духовным оплотом, учившим жить по-новому. Это было сродни тому, чтобы научиться заново ходить.       Радость будущей встречи смешивалась с тревожным осознанием: на вечере должны были присутствовать послы с Севера. Сюй Дэян окинул взглядом толпу приглашённых гостей, рассевшихся за столами, выискивая их взглядом, но в этот момент в зал царственно вошёл император.       Музыка тут же остановилась, все отвесили поклон вошедшему вместе с величественной фавориткой Шубао. Он легким движением поднял руку, позволяя музыкантам вернуться к прерванному занятию.       Музыка зазвучала вновь, но гораздо тише, а замершее сердце Сюя Дэяна так и не ожило.       Император династии Чэнь, человек искусства и просвещения, к покровительству которого Сюй так стремился всю свою сознательную жизнь, привлёк его внимание не больше, чем другие люди. Молодой поэт поймал себя на мысли, что беспрестанно ищет кого-то в толпе и не находит. Хотя и не знал кого именно. Он знал, что это не Северные послы, не Юань Куй. Просто сердце говорило — «не то», и взгляд уходил блуждать дальше. Тревога перерастала в панику и отчаянье.       — Сын Неба приказывает вам поднять головы — вдруг с улыбкой привлёк всеобщее внимание император. — Прошу вас, взгляните на это восхитительное творение природы, — выставил он перед всеми свою спутницу. — Сегодня первое, что ваш Божественный Над увидел утром, отойдя от сновидений — это была моя прекрасная Чжан. Она робко выглядывала из-за ширмы, боясь потревожить спокойствие своего господина. Я был так сражён, и на меня снизошло озарение. Ваш император написал этот стих и назвал его «Цветок на заднем дворе Юшу».       Император Чэнь Шубао, гордо опустившись на трон вместе с фавориткой Чжан Лихуа, принялся читать своё сочинение: Великолепные чертоги и прекрасные                               рощи напротив высоких башен, Новые наряды и ослепительная красота,                               способная покорить целый город. Отражаясь в дверях, застыв в очаровательной                                     нерешительности, она не входит сразу, Выходит из-за занавесок, полная грации,                                                       встречая с улыбкой. Лицо очаровательной девы подобно цветку,                                                       хранящему росу, Нефритовые деревья заливают светом                                                       внутренний сад. Но цветы распускаются и опадают не надолго, Алые лепестки покрывают землю, возвращаясь                                                                          в тишину.       В первые мгновения после того как смолк сильный голос императора, воцарилось молчание. Музыканты не решались продолжить свою игру. Сановники, поэты, аристократы — все опускали головы в почтительном поклоне, и лишь очнувшись от заминки, они начали осыпать его императорское величество хвалебными возгласами:       — Глубоко и возвышенно!       — Воистину дарование от Небес!       — Словно сам Дух Поэзии снизошёл в наш зал!       Император сделал ленивый жест рукой, приостанавливая шум толпы.       — Повелеваю считать вечер открытым и продолжить чтение стихов! — закончил он, кивнув глашатаю на список у того в руках. Тут же зал наполнился переливающейся игрой многострунной цитры, которая сопровождалась нежными звуками бамбуковой флейты. Повсюду послышались тихие перешептывания, каждый был взволнован, некоторые не могли сдержать восторг и изредка раздавались громкие выкрики на фоне музыки и объявлений о том или ином аристократе, которому будет предоставлена честь выступить перед самим императором.       Раздался звонкий голос молодого сановника, объявляющего чтение стиха «Шёлковый соблазн», Шэнь Ланя, близкого друга нынешнего императора, сочинявшего с ним ещё в юные годы. Дерзкого и избалованного жизнью.       Повсюду раздалось хлопанье ладоней и звон бокалов, каждый старался нахвалить стих приближенного к императору человека. Тихая музыка вновь стала чуть громче, заглушая шум толпы.       Император Чэнь Шубао улыбнулся и кивнул своему другу, вновь обращая свой взор на Чжан Лихуа, разместившуюся у него на коленях и что-то шепчущую ему. Он любил вот так с ней сидеть и тихо болтать ни о чём конкретном, иногда ему удавалось смутить свою музу и вновь услышать ее звонкий красивый смех.       Поэтому, увлечённый ею, он не сильно обращал внимания на сановников: новых и старых лиц дворца, читающих свои стихи. Чжан Лихуа ревниво, почти позволяя себе трогать лицо императора, мягко отворачивала его от гостей в свою сторону, привлекая на себя всё его внимание, боясь, что отвлёкшись, он обратит свой взор на одну из юных девиц, приглашённых на пир.       Пышногрудая женщина-посол с Севера, заметив это, хитро подмигнула ей и вдруг сняла с себя куртку из дубленой кожи, сильнее выпячивая грудь. Её приталенный кафтан плотно прилегал к телу, подчеркивая каждый изгиб.       Послы империи Суй оба были одеты в традиционные Северные одежды. Их облегающие платья в корне отличалась от утонченных одеяний Южан.       Пао южан создавал ощущение легкости и плавности движений, делая своих обладателей похожими на ярких бабочек. Широкие длинные халаты из легкого шелка с огромными ниспадающими рукавами, с растительным узором и вышитыми цветами позволяли им чувствовать себя свободно. Северяне же были похожи скорее на синих хищных птиц. Пао их был узким, с разрезами по бокам или спереди. Он запахивался на груди и подпоясывался широким кожаным ремнем с массивной металлической пряжкой. Вышивка представляла собой орнаменты животных и непонятных фигур.       Оба посла разместились за одним маленьким низеньким столиком, как и местная знать, окружённые множеством разноцветных подушек. Они сидели неподвижно, как два идола, чуждые этой атмосфере восторженной истомы.       Вэй Цзянь, совсем юный, но уже обременённый честью представлять интересы своей страны, с едва скрываемым любопытством оглядывал зал, и его губы то и дело складывались в насмешливую ухмылку, которую он тут же прятал, пригубливая вино. На Севере презиралась такая праздная жизнь, потому послы отказывались от чрезмерной выпивки, распивая одну чашу довольно долго и не позволяя прислуге её доливать.       Северяне многое переняли от кочевого племени, сяньбийцев, соседствующими с ними на северо-востоке, традиции и культура смешивались на протяжении всех Северных династий. К слову, в их жилах текла кровь как коренных ханьцев, так и сяньбицев, что привело к удобным одеждам, которые не стесняли движений в седле. Их боевой дух закалялся в бесконечных походах по суровым северным просторам, даже их женщины умело держались верхом. Сплочённая знать чтила военную дисциплину и несгимаемый дух.       Северное восприятие было пропитано идиомой того, что поэзия, какая она бы не была — это извращенность и упадничество. Особенно литература Южан. Вэй Цзянь, не открывая и не читая, считал, что это упадок морального духа.       «Так воспевать красоту женщин — это извращение», — можно было услышать на улицах Северного Суй. И посол с каждым новым произнесенным стихом лишь крепче убеждался в своей вере, — «Предел пошлости!»       Ян Ся на протяжении всего вечера не сводила презрительного взгляда с императора и его фаворитки, не находя в этом обществе более ничего, на чём можно было бы задержать своё внимание.       Генерал Ли Фэй, странно присутствующий на этом вечере и пире, сидел с непроницаемым, словно высеченным из камня, лицом, слегка разгуливая желваками. Он внимательно наблюдал за представителями посольства. Вэй Цзянь по-хозяйски расселся, будто это был уже его дворец. Его стрижка была вызывающе короткой, почти выбритой на затылке, и маленький пучок на макушке был так незаметен, что всё равно казалось, что он остриженный, словно раб. И всё это ни чуть не умасливало самолюбие генерала, потому как этот «раб» сидел с раздутым достоинством человека, расправляя широко свои плечи, и позволяя себе чуть отклониться назад — будто он и не на вечере сидел, а так, среди сброда женщин на одну ночь.       Генерала неимоверно раздражало, как Вэй Цзянь реагировал на чтецов, хотелось, чтобы хоть кто-то поставил его на место, одёрнул. Но все молчали. Ли Фэй ни за что бы не был здесь сегодня, если бы не эти лживые собаки — Северные послы, не знающие ни чести, ни воспитания.       Он поймал взгляд цепких глаз Ян Ся и горько усмехнулся: юнец и женщина в посольстве — большее оскорбление было сложно придумать. По здешним меркам она хоть и могла считаться красивой, но была непривычно пышна в теле. У нее были широкие плечи и сильно выступающая грудь, которая смотрелась вызывающее из-за облегающего покроя одежды. Вот уже кто-то на ходу сочинил короткие строфы о ее фигуре и пышной груди и тут же зачитал, вызывая новые всплески одобрительных шепотков, полных иронии.       — А не продемонстрируете ли вы нам свои умения? — внезапно и нагло нарушил атмосферу Ли Фэй, едва дождавшись завершения чтения кого-то из Южной аристократии. — Поразите нас искусством Северян — игрой на чём-либо или, быть может, своей литературой?       Зал на мгновенье замер, а затем, с лёгкой руки генерала Ли Фэя, тишина заполнилась громкими возгласами, хлопками и овациями: «Просим!», «Не откажите!».       Выдержав паузу, Вэй Цзянь высокомерно ответил:       — Моя спутница может станцевать с мечами. А если угодно, то и я могу показать это искусство. Оно, несомненно, достойнее, чем чтение с листа или рифмование пустых строк.       Это стало последней каплей. Цюй Сян — старый консервативный классик, похожий на лист смятого папируса, считавший, что истинная поэзия умерла вместе с его молодостью, вдруг взвился, словно кто-то ужалил его под балахоном.       — Танец с мечами? — он приподнялся с места, расправляя пао. Его старческий тонкий голос прорезал воздух, словно лезвие. — Вы называете грубую силу — искусством? Искусство рождается здесь, — он легким движением веера указал на свой висок, а затем на сердце. — Оно не в том, чтобы отнять жизнь, а в том, чтобы её воспеть. Наша сила — в умении показать уязвимость. В этом и есть высшее мужество. Здесь, в царстве разума и добродетели, важно проявить силу ума и сердца!       Лицо Вэй Цзяня будто бы осветилось, он еле сдерживал широкую довольную улыбку. Его душу озарял восторг от развеянной возгласами скуки. Намечался скандал. Он отпил глоток вина, поставил чашу со слишком громким, небрежным стуком и улыбнулся.       — Ум и сердце? — переспросил он с притворной задумчивостью. — Вы окружаете своих женщин шелками и стихами, пошло воспеваете их фигуры, пишете оды дрожи их ресниц. Вы называете это любовью к красоте и жизни? По-моему, это трусость. Боязнь настоящей страсти, которая не прячется в складках пао. На Севере женщина — соратник. Она не птица в золотой клетке, чью слабость и бесполезность вы так цените.       Он даже не взглянул на наложницу императора, но его слова висели в воздухе обвинением и упрёком именно ей, и тому образу жизни, который здесь возводился в эталон.       — Соратник?! Вы называете это соратником?! — воскликнул Цюй Сян, дрожащим пальцем указывая на Ян Ся, чья вызывающая поза и облегающая одежда и без того бросались в глаза. — Взгляните! Тело, выставленное напоказ, как на рабском рынке! Женщины Севера умело сидят в седле, словно воины, это право — извращение! Не каждый мужчина Юга способен сидеть в седле! У вас, у дикарей, хоть имеется письменность? О чём вы ведёте речи друг с другом? Как можно учить своих детей только силе, которая у вас возведенна в абсолют? Как можно думать, что только убийства могут иметь значение? Как дикие животные! Танец с мечами! Где тут изящество? Где тайна? Где намёк, мелькание силуэта женщины, рождающий истинное желание? Ваши женщины пляшут с мечами, а наши — пленяют одним шелестом шёлка! Ваши лишены самой души утонченности, они не ведают, что такое истинная красота! Да как вообще в здравом уме можно полюбить таких? Это животная примитивная низость.       Цюй Сян, старый классик, был вне себя, обмахивая веером своё побагровевшее от гнева лицо.       Вэй Цзянь вскочил на ноги, наполнившись неподдельной яростью.       — Любовь?! — прошипел он, и его голос звенел, как сталь. — Вы восхваляете пустых кукол за их внешность! Окружаете их изобилием и считаете это любовью?! Чего стоит эта ваша любовь? Как долго она продержится, когда кончится роскошь? Северные женщины готовы сражаться за свою семью, отдавать жизни за то, во что верят! А во что верят ваши пошлые девицы? Видят ли за блеском богатств вас самих? Скорее готовы жить с любым, кто дороже обставит их дом, продажные гэцзи!       Он резко шагнул вперёд, его палец был направлен на плачущую Чжан Лихуа.       — Что ваши пустоголовые девы будут делать, когда Юг захлебнётся в собственной крови, и вы будете валяться в грязи у ног победителей? Что вы сами будете делать? Отмахиваться цветами?! Осыпать солдат стихами?!       Вэй Цзянь восстановив спокойствие, вернулся за свой столик, раздражённо двигая челюстью.