Принц Теней

Королевская Гавань. Красный Замок. 288г. от З.Э. Семь лет. Семь долгих лет прошло с тех пор, как король Рейгар I Таргариен взошел на Железный Трон, положив конец восстанию, которое едва не стерло его род с лица Вестероса. Семь лет мира, купленного кровью на Трезубце и правдой у Башни Радости. Но для Демалиора Таргариена эти семь лет были не миром, а тихой, изощренной войной. Войной, которая велась не на полях сражений, а в каменных стенах Красного Замка, в его бесконечных коридорах, залитых светом факелов, и в пышных залах, где воздух был густ от запаха вина, духов и лжи. Его покои, которые он делил с сетрой, были не убежищем, а еще одной клеткой. Комната была просторной, с высоким потолком и окном, выходящим на Черноводную. Каждый день на рассвете первый луч солнца падал прямо на стену у его кровати, где висел меч. Не какой-то церемониальный клинок с позолотой, а настоящий, боевой меч-«бастард». Он был его единственным утешением, его молчаливым другом. Демалиор лежал и смотрел, как солнечный зайчик медленно скользит по полированной стали, и ждал. Ждал того часа, когда сможет сбежать из этой комнаты в единственное место, где он чувствовал себя живым, — на тренировочный двор. Ему было семь лет, но выглядел он старше. Не по годам высокий и худощавый, он унаследовал от отца серебряные волосы, но они были темнее, скорее цвета старого серебра, и прямыми, как соломинки. От матери, Лианны Старк, ему достались серые глаза — холодные, как зимнее небо Севера. Это сочетание смущало придворных. В его лице не было классической, почти неземной красоты Таргариенов. Оно было резким, угловатым, неприветливым. В нем читалась чуждость. Он был не драконом, рожденным в огне, а волчонком, забредшим в драконье логово и пытающимся выжить. Он тихо оделся в простую темную тунику и штаны из грубой шерсти, избегая шелков и бархата, которые ему полагались по статусу. Шелка напоминали ему прикосновения матери Элии Мартелл — легкие, ядовитые, как укол змеи. Он прикоснулся пальцами к узкому рубцу на скуле — подарку от ее сына, Эйгона. Шрам был маленьким, но глубоким, оставленным не детской дракой, а острым краем игрушечного меча, в который Эйгон вложил всю свою ненависть. «Несчастный случай», — сказали все. Демалиор не стал спорить. Спорить было бесполезно. Он вышел в коридор. Стражники у дверей, солдаты Таргариеннов в багряных плащах, едва удостоили его кивка. Их взгляды скользили по нему с безразличным презрением. Он был принцем крови, но для них — тенью, пятном на репутации нового порядка. «Новый Блэкфайр», — шептались они за его спиной. Он слышал. Слышал все шепоты, все усмешки. «Принц-бастард», «проклятое семя». Его отец, король Рейгар, был источником всех этих шепотов. Добрый, красивый, погруженный в свои пророчества и печали, он видел в Демалиоре не сына, а символ. Символ трагической любви, символ искупления, часть какого-то древнего замысла богов. Его любовь была тяжелой, давящей. Он пытался обучать Демалиора музыке, истории, высоким материям, но в его фиолетовых глазах Демалиор всегда видел отражение другой женщины — своей матери, Лианны, которую он никогда не знал. Он был для отца напоминанием о потере, а не личностью. И потому король, сам того не желая, отстранился, позволив яду придворных интриг отравить жизнь своего сына. Настоящим отцом для Демалиора стал другой человек. На тренировочном дворе, где пахло пылью, потом и деревом, его ждал седой рыцарь в белом плаще. Лорд-командующий Королевской Гвардии, Барристан Селми. — Принц Демалиор, — старый рыцарь поклонился с той истинной, ненатянутой учтивостью, что шла от сердца. В его голосе не было ни лести, ни презрения. Было уважение. И для Демалиора это было дороже всех сокровищ Черноводной. — Сэр Барристан, — кивнул Демалиор, уже беря в руки деревянный меч-«бастард», идеально подогнанный под его рост. Они начали с основ. Всегда с основ. Стойка, шаг, хват. Барристан был непоколебим в этом. Он мог часами отрабатывать с мальчиком один и тот же блок, один удар, пока движение не становилось абсолютно точным, выверенным до миллиметра. — Меч — это продолжение твоей воли, принц, — говорил Барристан, его движения были плавными и экономичными, несмотря на возраст. — Но воля должна быть направлена разумом. Ярость — плохой советчик. Даже самая праведная. Сегодня была работа с щитом. Демалиор ненавидел щит. Он был громоздким, тяжелым, ограничивал движение. Он предпочитал держать меч двумя руками, чувствуя всю его мощь, всю его скорость. — Ты быстрый, принц, — заметил Барристан, легко парируя его атаки. — Но скорость — не всегда сила. Против тяжелого доспеха и большого меча тебе понадобится щит. Гордыня на поле боя стоит жизни. — Я не гордый, — сквозь зубы процедил Демалиор, отчаянно пытаясь пробить защиту рыцаря. — Нет? — Барристан сделал легкий выпад, и его деревянный меч коснулся плеча Демалиора. — Ты считаешь, что щит тебя унижает. Это и есть гордыня. Истинный воин использует все, что дает ему преимущество. Честь — в победе без жестокости. В защите без слабости. Они продолжили. Демалиор злился, но злость его была холодной, сконцентрированной. Он наблюдал за Барристаном, как волчонок за старым матерым волком. Он видел, как работают мышцы под доспехами, как смещается центр тяжести, как взгляд рыцаря предугадывает его движения. И он учился. Впитывал, как губка. Через час они сделали перерыв. Демалиор, тяжело дыша, прислонился к стене. Барристан подошел к нему. — Ты делаешь успехи, принц. Невероятные для твоего возраста. Но помни, меч — это последний аргумент принца. Первый — его слово, второй — его ум, и только третий — сталь. — Мои слова здесь ничего не значат, сэр Барристан, — тихо сказал Демалиор, глядя на свои потные ладони. — Мой ум им не интересен. Они видят только мое лицо. И лицо моей матери. Барристан вздохнул. В его глазах мелькнула тень той самой битвы при Трезубце, того дня, когда пал один король и родился другой. Он положил руку на плечо мальчика. Тяжелую, мозолистую руку, которая могла быть невероятно нежной. — Я служил твоему деду, принц. Я видел, как безумие может разрушить великий род. А потом я служил твоему отцу и видел, как долг и честь могут его возродить. Ты — часть этого возрождения. Не позволяй мелочности других отравить твою душу. Ты — Таргариен. И ты — Старк. В тебе сила огня и стойкость льда. Это дар, а не проклятие. Демалиор хотел ему верить. Но ему было семь лет, и весь его мир ограничивался стенами Красного Замка, где каждый день приносил новые унижения. Он вернулся в свои покои, чтобы переодеться перед завтраком. В коридоре он столкнулся с Эйгоном и Рейнис Таргариен. Дети принцессы Элии, его сводные брат и сестра, были излюбленными инструментами в ее тихой войне. Эйгон, на три года старше Демалиора, был копией отца — светлый, с серебряными прядями, с умными, насмешливыми глазами. Рейнис, младшая, с пышными темными кудрями и кукольным личиком, уже научилась язвительности от брата. — О, смотри-ка, кто к нам пожаловал, — протянул Эйгон, преграждая ему дорогу. — Мечник. Уже натренировался? Готовишься к тому дню, когда тебя выставят за дверь, и придется зарабатывать мечом? Демалиор попытался пройти молча. Это всегда был лучший способ. — Он же не может ответить, Эйгон, — вступила Рейнис, притворно надув губки. — У него же нет остроумных фраз. Только этот дурацкий меч. Мама говорит, что северяне все такие — немые и угрюмые. — Может, он и не принц вовсе? — притворно задумался Эйгон. — Может, его подменили? Настоящий принц Демалиор должен быть красивым, как папа. А этот… этот просто урод. Удар был точным и болезненным. Демалиор сжал кулаки, чувствуя, как холодная ярость, та самая, о которой предупреждал Барристан, поднимается в нем. Он посмотрел на Эйгона, и в его серых глазах вспыхнула такая ненависть, что мальчик невольно отступил на шаг. — Пропусти меня, Эйгон, — тихо сказал Демалиор. Его голос дрожал, но не от страха. — И что ты сделаешь? Ударишь меня? Драконом станешь? — фыркнул Эйгон, но дорогу расчистил. Демалиор прошел, чувствуя их насмешливые взгляды у себя в спине. Он слышал, как Рейнис шепчет: «Противный… Я рада, что Висенья с нами дружит, а не с ним». И это было самым большим предательством. Висенья. Его сестра-близнец. Та, с кем они делили утробу матери, та, кто должен был быть ему ближе всех на свете. Он застал ее в их общих покоях — точнее, в той его части, где она появлялась, только чтобы одеться или взять какую-нибудь безделушку. Висенья была его полной противоположностью. Ее серебряные волосы были вьющимися, как у отца, и струились по плечам водопадом. Глаза — большие, фиолетовые, сияющие, как аметисты. Она была миниатюрной копией Рейгара, живым воплощением всего, что двор обожал в Таргариенах. На ней было платье цвета сливок, расшитое рубинами, подарок принцессы Элии. Она смотрелась в большое зеркало, поправляя прядь волос. Увидев его, ее лицо, такое живое и прекрасное мгновение назад, стало холодным и отстраненным. — Ты опять весь в пыли, — сказала она, брезгливо окинув его взглядом. — И пахнешь потом. Неужели нельзя заниматься этим… этим делом… где-нибудь подальше от людей? Демалиор молча подошел к умывальнику, чтобы сполоснуть лицо. — Мать Элия говорит, что сегодня после завтрака мы поедем с ней и с Рейнис на пикник, — продолжала Висения, поворачиваясь к нему. В ее голосе звучало сладостное удовольствие. — Отец разрешил. И Джейме Ланнистер будет нас сопровождать. А тебя, наверное, опять оставят с твоим старым учителем. Демалиор промолчал. Молчание было его щитом. — Почему ты всегда молчишь? — Висенья надула губки. Ее раздражала его недоступность. — Ты же принц. Веди себя как принц. Перестань ходить по замку, как привидение. Все на тебя смотрят. Все шепчутся. — Пусть шепчутся, — тихо ответил он, вытирая лицо. — Мне не все равно! — вспыхнула она. — Из-за тебя и на меня смотрят косо! Говорят, что я такая же, как ты! Дикая и северная! Вот он, корень проблемы. Висенья всей душой стремилась быть частью мира Таргариенов и Мартеллов. Она отчаянно пыталась стереть в себе все, что связывало ее с ним, с Севером, с той самой тайной, что висела над ними обоими. Она хотела быть чистокровной драконьей принцессой. А он был ее вечным напоминанием о том, что она — не совсем такая. — Ты не такая, как я, — сказал Демалиор, глядя на ее отражение в зеркале. — Ты красивая. Ты любима. — Потому что я веду себя как подобает! — она резко повернулась к нему. Ее фиолетовые глаза горели обидой и злостью. — А ты… ты просто тень. Ты портишь все. Даже мое имя… Висенья… оно красивое, драконье. А твое — Демалиор? Звучит странно, чужеродно. Как и ты. Он почувствовал, как что-то холодное и острое вонзилось ему в сердце. Он всегда знал, что она стыдится его, но чтобы настолько… — Мы близнецы, — произнес он, и его голос прозвучал хрипло. — Мы должны держаться вместе. — Держаться вместе? — она фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что Демалиор отшатнулся. — Зачем? Чтобы ты тянул меня на дно? Я — настоящая принцесса Таргариен. А ты… ты просто ненужный придаток. Мерзкий обрубок, которого терпят только из-за отца. Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые, как свинец. Демалиор смотрел на сестру, и впервые за долгое время он не видел в ней красоты. Он видел жестокость. Ту самую, что царила за стенами их комнаты. — Моя судьба — сиять, — продолжала Висения, наслаждаясь его молчаливой агонией. — Выйти замуж за какого-нибудь великого лорда. А твоя судьба, Демалиор, — безропотно служить мне. Быть моим мечом. Защищать меня. Это единственное, для чего ты годишься. Так что иди и тренируйся. Тренируйся, чтобы однажды стать моим верным псом. Это твой удел. Она повернулась и вышла из комнаты, оставив за собой шлейф дорогих духов. Демалиор стоял неподвижно, словно это бы не слова, а стрелы, пригвоздившие его к полу. Он слышал стук своего сердца. Громкий, отчаянный, как барабанная дробь в пустоте. «Мерзкий обрубок… Ненужный придаток… Верный пес…» Он подошел к окну. Внизу раскинулась Королевская Гавань — огромный, шумный, живой город. Город, который никогда не станет его домом. Он смотрел на гавань, на корабли, которые, словно игрушечные, покачивались на волнах. Одни приходили, другие уходили. Уходили в море. В Эссос. Мысль, которая долго дремала в глубине его сознания, вдруг оформилась в четкое, неотвратимое решение. Он больше не мог здесь оставаться. Каждый день — это унижение. Каждый взгляд — укол. Его собственный отец видел в нем символ. Его сестра — слугу. Его сводная семья — угрозу. Придворные — ублюдка. Его единственный друг был стариком, чья верность была королю, а не ему. Барристан защищал бы его до последнего вздоха, но его долг был здесь, у трона. А что было у него? Только меч. И ярость. Та самая ярость, о которой предупреждал Барристан. Но теперь он понимал — иногда ярость это единственное, что у тебя есть. Единственное, что может заставить тебя выжить. Он посмотрел на восток, туда, где море встречалось с небом. В Эссосе не было Таргариенов. Не было Мартеллов. Не было призраков прошлого. Там были вольные города. Наемники. Там человек мог стать кем угодно, с помощью силы и воли. Там его происхождение не имело значения. Там ценилось только умение владеть мечом. И он умел. Он чувствовал это в своих мышцах, в своей крови. Он был рожден для этого. Не для трона, не для интриг, а для чистоты боя. Решение было принято. Он сбежит. В Эссос. Это было безумием. Ему было семь лет. Но безумием ли? Что ждало его здесь? Пожизненное прозябание в тени, вечные унижения, роль придворного шута или телохранителя для сестры, которая презирала его. А там… там была свобода. Или смерть. Но даже смерть была лучше такой жизни. Он подошел к своему мечу на стене. Он снял его и обнажил клинок. Сталь была холодной и чистой. В его отражении он видел свое лицо — серые глаза, полные решимости. В них не было страха. Только лед и сталь. «Хорошо, Висенья, — подумал он. — Ты хочешь, чтобы я был твоим мечом? Я буду мечом. Но не твоим. Я буду своим собственным. И если настанет день, когда наши пути пересекутся, ты пожалеешь о каждом слове, сказанном сегодня». Он начал готовиться. Тихо, осторожно, как учил его Барристан наблюдать за противником. Он стал еще более молчаливым, еще более незаметным. Он копил еду — сухари, вяленое мясо, фрукты. Прятал в потайное место под кроватью. Он изучал расписание стражей, маршруты патрулей в городе. Он прислушивался к рассказам моряков и торговцев, запоминая названия кораблей, которые шли в Пентос, в Браавос. Он знал, что это опасно. Его поймают. Или он умрет в море. Или его убьют в первом же порту. Но это был шанс. Единственный шанс стать не тенью, а человеком. Катализатором стал разговор с сестрой. А двигателем — тихая, всепоглощающая ярость, которая горела в нем ярче любого драконьего пламени. Ярость, унаследованная от троюродного дяди, которого он никогда не знал — Роберта Баратеона. Ярость, которую он научился облекать в лед, унаследованный от матери. Лед и пламя. В нем они нашли свое странное, мучительное равновесие. И это равновесие вело его прочь от Железного Трона, в неизвестность Вольных Городов. Его судьба только начиналась.