Вырванное из контекста

      — Ты с нами? — Алекс протянул девушке руку в знаке то ли помощи, то ли какой-то совершенно извращённой поддержки, потому что такой как он чисто по определения никого поддерживать не мог, хотя сам в этой самой пресловутой поддержке нуждался постоянно.       — Не, — Яна руку не приняла. — У меня дела.       Он в ответ пожал плечами и вступил в тернию. На крыше никого уже не осталось, все астры тихонько скрылись в своих комнатах, посмеиваясь, и только двое охранников в одинаково чёрных костюмах наблюдали за тем, как Алекс исчез во всполохе золотого сияния. Они переглянулись, не зная, стоит ли им оставлять дочку Серебрянского без присмотра, но, вообще-то, приказа наблюдать конкретно за ней не было, да и взгляд у девушки по отношению к ним не был особенно дружелюбным, поэтому… Что ж, им ничего не оставалось, кроме как исчезнуть.       Она неторопливо надевает отвратительную серебряную маску, мгновенно прилипшую к коже и спасающую её от узнавания другими жителями Дома Сияния, и стягивает длинные волосы в неосторожный пучок. Что ж, она ненавидела это место всей душой и, честно, очень ждала, когда сможет наконец отсюда выбраться. Однако упустить возможность, выпавшую так кстати? Не в её стиле.       Коридоры пахнут астральной мистикой, и у неё немного слабеют коленки от такого количества инородного ощущения чужого присутствия вокруг. Это сбивает с толку. У неё на правой руке золотой браслет, скрытый мороком отвлечения внимания, но на неё всё равно то и дело оборачиваются, впрочем, мгновенно забывая о том, что вообще её видели. Она была здесь один раз в детстве, когда отец пытался заключить с Йозефом какой-то союз, но это было так давно, что вряд ли она смогла бы выбраться отсюда сама, но сегодня ей это и не нужно — остаётся только пройти до конца этого огромного коридора и повернуть направо. Вроде как.       Над ней качается старинная люстра — огромная, наверняка ужасно тяжёлая и яркая, чтоб её. Блики звёздного света танцуют на холодных стенах солнечными зайчиками и появляются на кончиках пальцев куда-то торопящихся ей навстречу взрослых крошечными искорками двуликой энергии. Обхитрить такое количество народа, проникнув в астральный дом, вообще-то, пиздец как сложно, но она делает ставку на внезапность, потому что, во-первых, она под настойкой, действие которой закончится минуты через три, к слову, но это не так уж и важно, потому что ей нужно полторы, чтобы дойти туда, куда она хочет, а во-вторых, увидеть лунату здесь это как наблюдать за рыбой, отращивающей ноги и выходящей на сушу — то есть в условиях сложившейся политической ситуации в реальности не то, чтобы совсем уж невозможно, но уж точно не ожидаемо.       — Ты заблудилась? — Кто-то дотрагивается до её пальцев, и Яна оборачивается. Только этого ей и не хватало. У взрослого мужчины напротив чёрная одежда и длинная серебряная цепочка вдоль предплечья. — Не видел тебя здесь до этого.       — Нет, — отрезает грубо и концентрирует во взгляде уверенность и спокойствие, подавляя нарастающее щекотливое ощущение где-то в районе шеи: астр пытается её прочитать, но пока что видит в ней всего лишь безликую. — Навещаю друга. Извините, я опаздываю.       Чисто в теории, он должен забыть о ней, как только она исчезнет из его поля зрения, но, лишённая двуликой силы на ещё одну минуту и сорок шесть секунд (она считает), Яна не может этого проверить, поэтому остаётся только ускорить шаг и скорее пробраться сквозь пелену защитной мистики в небольшой коридор, направо, где, по её представлению, должна быть расположена его комната. Выдыхает спокойно только оказавшись одна. Открывает знакомую дверь и, только удостоверившись, что она закрыта на замок, снимает маску, откидывая её куда-то на пол, потому что не готова терпеть подобного унижения даже ещё одну секунду.       — Раздевайся, — бросает спокойно, уже стягивая футболку, которую надела только потому, что снять проще, чем любой спортивный костюм, дрожащими от ещё не до конца прошедшего адреналина пальцами и кидает её куда-то на стул у двери. Он привычно замирает, окидывая её осуждающим взглядом. Она закатывает глаза в ответ. — Ладно. Что я сделала не так?       — Привет, Яна, — с убийственным спокойствием отвечает Венька, упорно выдерживая зрительный контакт и закидывая ногу на ногу. — Как твои дела? Я рад тебя видеть.       — Виделись уже, — недовольно бурчит в ответ и отсчитывает оставшиеся секундочки до горячего ощущения стекающей вниз по венам мистики. Он насмешливо приподнимает бровь. — Хорошо. Я тоже рада тебя видеть. Теперь ты меня трахнешь?       — Ты знаешь, что это очень грубо? — Он лениво поднимается из-за стола, захлопывая тетрадку с какими-то вычислениями-конспектами.       — Я ненавижу астров, вашу мистику и эти тупые обряды, ради которых приходится подавлять моё мироощущение, — практически шипит в ответ, неуютно складывая руки на груди, потому что у него в комнате прохладно.       — Зато тебе нравлюсь я, правда? — Тешит своё самолюбие, носом ткнувшись куда-то ей в щёку и положив почему-то горячую руку (в комнате не больше пятнадцати градусов тепла) ей на спину.       — С чего ты взял? — Её бесит надобность поднимать голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Бесит то, как сильно он её обожает и насколько многое готов ради неё сделать. Бесит то, как неудержимо она хочет принадлежать ему без этих утаек и каверзных вопросов.       — Догадался, — проводит вниз к талии и сжимает ледяную кожу, оставляя на ней следы коротких ногтей, похожие на полумесяцы, и это единственная причина, по которой они ей нравятся.       — Ещё два слова, и я наведу на тебя морок, — насмешливо предупреждает, потому что и правда может, и пусть уж лучше он будет к этому готов.       Он пусто улыбается ей в ответ и продевает пальцы в шлевки её джинсов, притягивая за них к себе — почти как в фильмах, только грубее, без бережливой осторожности, от которой её иногда тошнит (почти так же, как от астральной мистики), — и просто целует, слизывая ежевичный бальзам для губ, которым она пользуется из-за ледяного ветра на улице, и который снова забыла стереть, прежде чем оказаться здесь.       Её раздражают эти заминки, потому что она пришла не чтобы поболтать, и потому что напряжение, скапливающееся на коре мозга и в мышцах, постепенно сводит её с ума, и он единственный, кто может ей с ним помочь, поэтому медлить сейчас, когда они наконец наедине в этой жуткой комнате с ковром, расписанном звёздами и немного неряшливой тайновязью (она немного разбирается в сочетаниях астральных символов), кажется чем-то сродни преступлению, наказания за которое не существует. А жаль. Она бы с удовольствием его придумала.       Яна стягивает с себя джинсы слишком быстро, оставаясь в белье и ёжась от холода, мурашками скатывающегося по прозрачной коже куда-то вниз. Первая забирается на неудобную кровать (она слишком привыкла к своему чрезмерно мягкому матрасу и огромному одеялу) и бесстыдно смотрит, как он неторопливо снимает футболку, медленно выдерживая невесомый контакт между ними.       — Говоришь, ненавидишь астральную мистику? — Внезапно спрашивает Венька, нависая над ней: бесстыжей, сонной и медленно заледеневающей от болезненного недостатка физического взаимодействия.       — Ага, — она стягивает с волос завязку и кидает её куда-то на пол, потому что мешается. — Всей своей лунатской душой.       — Понятно, — он задумчиво кивает и проводит ладонью по её бедру. — Сними свой браслет золотой, пожалуйста.       — Двуликий? — Уточняет на всякий случай, потому что расстаться с этой побрякушкой практически невозможно, она даже в душ или сауну его не снимает, потому что отказаться от него значит отказаться от чувства безопасности и защищённости, обнажиться больше, чем она уже, больше, чем готова. Он кивает. Яна хмурится, но, если бы он хотел её убить, убил бы уже давно, поэтому не сопротивляется даже: дрожащими пальцами расстёгивает цепочку и бережно кладёт на прикроватную тумбочку.       Он улыбается и прекращает физический контакт между ними. Расстёгивает браслет на своей левой и дотрагивается до её предплечья, закрепляя горячее серебро на обожжённой коже, пока она задерживает дыхание в ожидании жёсткой отдачи. Проводит ребром ладони по её щеке. Эта тонкая цепочка больше обозначает её ему принадлежность, чем любые, даже самые заметные и значимые следы на горячей коже, чем белые разводы на бёдрах или кольцо на безымянном, эта близость важнее эмоциональной или какой-то другой, призрачной, потому что он добровольно отдаёт ей всю свою энергию: по крайней мере ту, которую успел в браслете накопить, не ту, в венах, которая серебристая такая, с блёстками, но которая сильнее и дороже любой другой.       — И? — Она насмешливо приподнимает бровь, потому что ничего не произошло. — Я должна была что-то почувствовать?       — Пока нет, — он задумчиво подходит к окну, приоткрывая и без того тонкие шторы и впуская в погружённую в полумрак комнату ночной свет.       — Нас не увидят? — Инстинктивно прикрывает лицо рукой, морщась от яркости, потому что не привыкла к подобному стыду, хотя и не против привыкнуть.       Он не отвечает. Сосредоточенно смотрит на тонкие лучики и подхватывает кончиками пальцев серебристое сияние, осторожно размазывая по коже это ядовитое свечение, помогая ему проникнуть сквозь тонкий слой дермы прямо в кровяные капилляры, прямо в поток, чтобы среди гемоглобина и эритроцитов замешаться, зацепиться и стать частью. Яна смотрит ему в глаза. Она никогда не видела действия астральной мистики так близко, так и лунатской, пожалуй, тоже, она в основном чувствует, ей плевать, как люди выглядят под магией (хотя ей не нравится видеть себя в зеркале, скорчившуюся от уродливой боли на полу в полнолуние), но на него смотреть — совсем другое, на него смотреть и глазами пожирать — это грёбанное guilty pleasure. Серебряные искорки без браслета-проводника на фоне голубых глаз смотрятся лунными дорожками на заледеневшем озере. Она пропала.       Веня немного хмурится и очень осторожно прикладывает руки к её коже, рядом с браслетом, с предплечьем, и легко ведёт вниз, практически невесомо нажимая на кожу и оставляя красноватые следы то ли стыда, то ли удовольствия на прозрачной коже.       — Блять, — Яна сжимает губы и выгибается, в пальцах сжимая простынь (или одеяло? Не имеет значения), оставляя комканные следы-изгибы на идеально выглаженной ткани. — Что ты..?       — И как тебе астральная мистика теперь? — Издевается. Расстёгивает-стягивает с неё лифчик и настойчиво проводит по голой груди руками, спускается к рёбрам и губами по её венам отсчитывает секунды, стекающие ожогами по шее: у неё шея особенно чувствительная, она откидывает голову назад и наконец тихо стонет, выгибаясь навстречу, чтобы больше контакта кожи о кожу.       — Ужасна, — кое-как сквозь сжатые зубы выговаривает, кусая губы и только усилием воли не хватается за его шею, как утопающая, у которой шанса на спасения уже нет, хотя так оно и есть.       — Правда? — Он резко выпускает её из своих рук, оставляя, беззащитную, восстанавливать дыхание. Яна хмурится и поднимает голову. — Что ж, тогда на этом и закончим, да?       Невинно хлопает своими рыжими, сука, ресницами и не позволяет ей схватиться за свою руку, поднимая ладони вверх, только бы не дать дотронуться и словить кайф.       — Что это? — Сдаётся. Дотрагивается пальцами до его щеки и отдёргивает руку, потому что жжётся, кожу как электричеством бахнуло, но между ними электрические импульсы и так в воздухе летают, поэтому это особенно и значения-то не имеет.       — Моя энергия, — отвечает совершенно серьёзно и подмигивает. — Обряд передачи, с небольшими изменениями, скажи спасибо.       — Спасибо, — саркастично кивает в ответ, потому что на обряд передачи энергии это не похоже вообще, скорее уж возбуждения или опьянения, но уж точно не двуликой мистики. — Ну что, я теперь извиниться должна?       — Конечно, — Веня снова кладёт руки ей на талию и запускает цепную реакцию.       Она не знает, как реагировать, когда плавится под упругими пальцами. Это не похоже на вибратор или простые прикосновения горящих рук, это вообще ни на что не похоже — у неё прямо под кожей взрываются крошечные горячие тела, отдаваясь пульсацией энергетической волны прямо по кровотокам и перерастая в жестокое возбуждение, от которого между бёдер влажно становится, крошечные ионы серебра соединяются в молекулы и снова расцепляются где-то внутри, мягко растекаясь тёплым излучением по напряжённым мышцам, и браслет на предплечье яростно пульсирует, притягивая и в то же время расщепляя астральную мистику по инородному, сопротивляющемуся телу.       Веня слишком хорошо знает, как доставить ей удовольствие — не то, чтобы это было сложно. Ей нравится вкус его губ на своих, но когда он касается её так — это даже лучше, потому что взрывное ощущение вибрирующих прямо под кожей звёздочек или звёздной пыли (какая, в самом деле, разница?) слишком новое и не совсем правильное, а от этого возбуждающее только сильнее. Когда он дотрагивается до внутренней стороны правого бедра — низко, почти рядом с коленкой — что-то внутри неё разбивается, и она просто не может дышать спокойно. Когда кладёт вторую руку на левое — немного выше, но всё ещё недостаточно высоко — просто рассыпается.       — Хочешь, наденем браслет на бедро? — Спрашивает с искренним интересом, потому что никогда до этого не видел её такой, и вряд ли снова увидит: растрёпанную, с красными щеками и практически не соображающую, растворившуюся в его прикосновениях и блядской влаге где-то внизу.       — Он будет весь в… — Яна зачем-то сбивается, недовольно хмурясь и наслаждаясь этой пустотой на кончиках возбуждённых до предела нервов, потому что ей определённо нужен был перерыв.       — Угу, — он невесомо дотрагивается до её бедра где-то совсем высоко, не отдавая ни капли энергии, а её всё равно штырит от горячих пальцев слишком близко. — Так хочешь?       — Конечно, — не задумывается. Только хватает свой и смущённо ему протягивает, ловя удивленно-насмешливый взгляд и бабочек в животе, когда холод золота соприкасается с жаром чужого запястья. Чувствует мурашки, бегущие по спине просто потому, что она с этим браслетом давно срослась, стала одним целым, и, вибрируя на чужой коже, он входит в резонанс с её собственным эмоционально физическим ощущением.       Когда серебро оказывается надёжно зафиксировано слишком высоко для норм приличия, начинается чёртов ад: давление слишком сильное и уже просто невыносимое, но у неё ещё остались силы. И она не хочет мучаться одна.       Заставляет его залезть на кровать выше и сесть в своих грубых джинсах (хотя ей любая ткань в таком состоянии кажется грубой) на простыню, пока сама устраивается у него на коленках, бессмысленно потираясь цепочкой о его бедро: у него в мыслях одно слово, её описывающее — «бесстыжая». Практически голая, она совсем этого не ощущает, только смотрит ему в глаза с невинным садизмом и искорками: смешанными, золотистыми в основном, и всё же уже немного отливающими серебром, и трогает его так же нахально, без смущения, потому что они друг другу уже не чужие — хотя бы потому, что он видел её шрамы, а она его насквозь.       Его тело — чистая эстетика, почти как в пошлых романах с цветастыми обложками, только там не описывается сколько сил нужно тратить, чтобы оставаться в форме, а она об этом знает — и это делает прикосновения ещё более интимными, потому что Яна видит, сколько усилий он прикладывает, чтобы быть таким охуенным, и пытается соответствовать. У неё самой чёткие линии пресса и руки сильные, но она всё ещё слишком далека от идеала глянцевых журналов: на спине два огромных рваных шрама от крыльев, запястье в следах от селфхарма и на ногах то тут, то там следы зажигалки, потому что она ненавидит себя и мир вокруг — слишком жестокий и жёсткий для такой, как она. Они слишком хорошо друг другу подходят: у него солнечные веснушки, у неё синяки под глазами, она дрожит от его прикосновений, он — от её, она оставляет на его шее засос, и он это позволяет, проводя ногтями по спине (и намеренно задевая двуликую линию, от чего она тихо вскрикивает, откидывая голову назад) в отместку.       Дотрагиваться вот так — необходимость. Чтобы не спускаться ниже позволенного и всё равно задевать нервы-ощущения, импульсами растекающиеся под кожей и согревающие ледяной воздух вокруг, от которого мурашек она больше не чувствует: вздрагивает только от внезапного контакта его рук. Шрамы от крыльев горят уже инстинктивно, жаром обдавая всё её существо, сопротивляющееся астральным искоркам, медленно проникающим всё глубже (вне контекста звучит пошло, среди потока мыслей — теряется).       Трётся о грубую ткань синих джинсов, утыкаясь ему в ключицу — уже этого могло бы быть достаточно, чтобы кончить, если бы не жёсткое напряжение в каждой клеточки тела, вызванное конфликтным столкновением мистики под оболочкой, — тянется пальцами к его джинсам, кое-как расстёгивая жёсткую пуговицу и тяжело дыша, потому что адреналин от открытого окна и голосов где-то наверху смешивается с плывущей перед глазами картинкой мира и чужим горячим дыханием, кажущимся с её единым. Позволяет ему поцеловать себя в губы.       — Я могу? — Зачем-то спрашивает, зачем-то приглушённо-хрипло, зачем-то у неё, поддевая пальцами лишнюю ткань её белья, зачем-то всё ещё оставшуюся на ней, но уже не имеющую никакого значения.       — Блять, да, — Яна падает спиной на кровать рядом, пытаясь ослабевающими пальцами подцепить ещё немного лунной энергии, и приподнимает бёдра, уже сама стягивая трусы свободной рукой, потому что он всё ещё медлит. Зачем-то. Снимает надоевшие джинсы вместе с боксёрами.       Она всегда ненавидела раздеваться перед кем-то, но перед ним это кажется естественным и само собой разумеющимся, потому что границы размазались и стёрлись под его руками. Совсем рядом с окном слышится чей-то голос, и Яна инстинктивно притягивает Веньку к себе, прячась в изгибе между его плечом и шеей и ненамеренно вызывая всплеск лунной мистики под кожей. Случайно. Он тяжело дышит и впивается ногтями куда-то в спину, чувствуя, как его собственная энергия медленно перетекает между ними, как между сообщающимися сосудами, стекая к её бёдрам и между ними и накапливаясь в пульсирующем серебре, ждёт, когда голоса стихнут. Его предплечье обжигает золото.       Слишком светло и слишком громко. Они оба мокрые от пота, мистики и чего-то сладкого, похожего на среднее арифметическое между удовольствием и страданием, стекающего по бёдрам и пачкающего двуликую цепочку у неё на бедре — единственный элемент одежды, выделяющийся на лунной коже звёздным сиянием. Он входит и двигается внутри преднамеренно медленно, потому что им до разрядки осталось три поцелуя и два полуприкосновения-контакта, заменяющих один импульс двуликой энергии. Яна лениво откидывает голову назад, убирая дрожащей рукой мокрые пряди волос с лица и кое-как отвечая на поцелуй с привкусом её бальзама для губ, размазавшегося ежевичным запахом по всей постели.       Это не секс, если он внутри неё меньше двух минут, правда ведь? Убеждает себя, всё ещё балансируя на краю и пытаясь неловко свести бёдра, лишь бы не убирать руку, пульсирующую теплом золотой мистики, с чужой спины, но только неосторожным движением смещает цепочку ещё выше: нагревшийся металл трётся о неё где-то за пределами приличия, и она кусает чужое плечо, чтобы не закричать. Вместо того, чтобы успокоить, Веня осторожно кладёт руку куда-то между ними, дотрагиваясь нежно и резко в одно и то же время и наблюдая, как она рассыпается, закрывая глаза и закидывая голову назад. Делает ещё несколько толчков и выходит, рукой доводя себя до оргазма, всё ещё смотря на неё — слабую, раскиданную по простыням, отмеченную ожогами-прикосновениями чужой мистики и ничего не соображающую после слишком резкой разрядки.       — Всё ещё ненавижу астральную мистику, — неровно дышит, уверенно расстёгивая мокрую серебряную цепочку, оставившую на бедре многозначительный ожог, и неприязненно ведёт пальцами по сперме на животе.       — Салфетки в тумбочке, — Венька на ощупь кладёт руку куда-то на её коленку, мягко оглаживая, потому что на большее не способен. Закрывает глаза локтем и слышит, как она тихо ругается, сухими салфетками стирая с живота следы измены самой себе.       — Отвратительно, — уверенно подводит итог, кидая грязные комки прямо на пол, потому что всё равно скоро уйдёт. — Спасибо, что не внутрь.       — Я тоже тебе в любви не признаюсь, ага, — показывает ей липкие пальцы, измазанные в естественной смазке и закидывает руку куда-то ей на талию, тяжело перекатываясь на бок. Целует в шею.       — Завались, — первая поднимается с кровати, немного дрожащая и грязная и ловит золотую цепочку, с шутливой агрессивностью кинутую ей в спину. — Я могу проложить отсюда тернию домой?       Когда она исчезает в золотистом свечении, кое-как одевшаяся, всё ещё со странными серебристыми искорками в глазах, постепенно гаснущими (ему бы хотелось, чтобы они остались там навсегда) и тёплым ощущением смазанного поцелуя на губах, он думает о том, что когда-нибудь заставит её остаться с ним на целую ночь, и на губах в который раз замирают глупые слова о любви — он обязательно когда-нибудь произнесёт их не в шутку. Не сегодня. Когда-нибудь.