Вырванное из контекста

      Они живут в одном городе — это все, что Яна знает. Еще — что он ходит в тот же спортзал, что и она (просто в другое время), что он дружит с безликим Князевым, в которого безумно влюблён этот бесячий Волков, с которым отец пытается её свести уже второй год, и что иногда их взгляды случайно пересекаются так, что ей начинает казаться, будто в этих мимолетных переглядках чуть больше смысла, чем в самом слове «случайно». Случайного вообще, наверное, не бывает.       И, тем не менее, они продолжают встречаться то тут, то там. Случайно. Когда Яна идёт с лучшей подружкой за кофе в крошечную кофейню, расположенную за несколько кварталов от её дома, несмотря на то, что совсем рядом в известной сетевой латте на кокосовом делают лучше, когда она возвращается с тренировки вся мокрая, потому что чертов душ в их душном (хах) зале сломался, в спортивной форме и с дурацкой гулькой на голове, перенося чертову тяжесть свалившейся ей на голову работы над поступлением в бесконечные минуты (чертову дюжину, очевидно) на беговой дорожке и групповые занятия пилатесом с девочкой-астрой, куда она приходит только потому что ей нравится по часу стоять в комбинациях планки и совсем не потому, что это расписание позволяет ей обменяться парой оценивающих взглядов с мальчиком с рыжими волосами. Когда она часами валяется на солнце у местного озера-лягушатника, где даже не поплаваешь нормально.       Ей не нравится думать о нём, потому что между ними ничего нет и быть не может, конечно, это же очевидно, и в то же время перестать думать она не умеет. Мама пихает в руки какую-то очередную вышивку — значит надоело наблюдать, как она перечитывает одну и ту же страницу Моэма в пятый раз просто из-за того, что слова перестали иметь значение. Мгновенно укалывает пальцы иголкой, не глядя продевая куда-то сквозь полотно то ли крестиком, то ли гладью, то ли так, на глазок, куда ляжет — у неё в отличие от идеальной Тамары Николаевны только так получается.       Селестина болтается где-то в городе. Яна хочет с ней — потому что тогда у неё появится оправдание, чтобы заглянуть на территорию астров, не вызывая подозрения, чтобы улыбнуться в ответ на незначительный комментарий про погоду или вовсе проигнорировать — просто ради реакции, чисто чтобы позлить. Вместо этого — продевает в иголку нитку другого цвета. Даже не знает ведь, что вышивает, но мама что-то подсказывает, и пальцы уже на автомате делают, потому что держать в руках иголку так же привычно, как ощущать пальцами поверхность ножа или гладкий овал браслета для тренировки создания лунных болидов. У неё это лучше, кстати, получается — болиды пускать.       Тамара о чем-то догадывается, но Яна и не скрывает — дает смотреть свой телефон и даже на вопросы все честно отвечает, никогда не позволяя себе вольностей, стабильно пьет свои таблетки и даже не смущается, когда мама зачем-то подкидывает ей в сумку пачку презервативов, потому что они ей не нужны — она ведь даже не знает, как его зовут. Врет самой себе — так, по привычке. Знает, конечно — и каждую родинку у него на груди знает, и какой кофе он пьет по утрам, и как ему нравится улыбаться на улице безликим девочкам, делая вид, что не узнает ее, и как бесит необходимость делать вид, что не узнает, и какие у него губы на вкус тоже знает. Лучше бы не знала.       На столе в гостиной у них лежит глянцевых журнал с фоткой какой-то новой звезды из сериала от нетфликс, потому что мама хочет казаться современной, и корзина с блестящими, натертыми воском, фруктами, чтобы дом казался гостеприимным. Тамара встречает отца Яны и его гостей в фартуке, перепачканным мукой и чем-то ещё, хотя весь день сидела в кресле с книжкой, сериалом, вышивкой, да чем угодно, а у плиты в передничке стояла Настенька — их безликая домработница, потому что иметь домработницу вроде как считается хорошим тоном, но подавать гостям еду, приготовленную не хозяйкой — чем-то грубым. Яна не понимает, потому что недавно была в квартире у мальчика с рыжими волосами. Они пекли пирог из инстаграммных рилсов, и все было совсем не так, как здесь, потому что не нужно было казаться — было достаточно просто существовать на периферии зрения незначительным силуэтом, слишком резко выделяющимся на фоне слабого света уличных фонарей в окно.       Что-то с ней не так. Она не может оставаться дома как раньше, не может смотреть любимый сериал одна, не может сидеть на кухне часами, наблюдая за тем, как мама деловито обтирает и без того сухую чистую посуду красивым кухонным полотенцем с вышитыми вручную узорами — Яна даже видит, где заканчивается мамина работа и начинается её, но это не увидеть сложно, потому что у Тамары стежки аккуратные, сосредоточенные, изящные даже, а у Янки грубые, быстрые, неряшливые — не потому, что не умеет, а потому что это её стиль. Наверное.       Ей теперь нужно постоянно быть с мальчиком, которого она не знает. С которым они иногда встречаются взглядами в спортзале, который обыгрывает её в фисташки, но поддается в играх на приставке, и которого она иногда видит у озера, где любит загорать и которое называют лягушатником из-за толпы детей, брызгающихся у берега, среди которых громче всех смеётся его сестра, о существовании которой Яна тоже, конечно, ничего не знает, потому что это было бы странно, но за которой теперь тоже почему-то иногда присматривает, потому что ей восемь и вон тот мальчишка с выгоревшей копной русых волос брызгает водой в ее сторону и дергает ее за косички.       — Напишешь, когда будешь дома? — Мальчик, которого она не знает, всегда её об этом просит, но никогда не предлагает остаться. Яна никогда ему не пишет. Тушé.       — Можно, останусь? — Проглатывает половину слов, которые планировала сказать, и оставляет только костяк — самую суть, обнаженную и испуганную звуком собственного голоса. Она и не знала, что у неё есть голос. Но у него дома пахнет корицей, какими-то вредными мармеладками и теперь еще немного кофе вперемешку с альтернативным молоком, потому что ей не нравится вкус обычного, но Яна этого, конечно, не знает, потому что чтобы узнать пришлось бы остаться на подольше, пришлось бы закутываться утром в тонкое одеяло, кидать подушку в ответ на предложение постоять под душем вместе (потому что он принимает исключительно ледяной душ — не то чтобы она выяснила это на собственном опыте) и в гробовой тишине врать маме о том, что она осталась ночевать у подружки. Выключить геопозицию и рассказывать о главных страхах — детских и взрослых, о которых даже школьному психологу знать было нельзя, о которых мама не догадывается.       Потом пришлось бы врать и Селестине — чисто в теории, Яна же совсем не знает этого мальчика с рыжими волосами, который по мнению сводной сестры только что на неё слишком хитро посмотрел, как знал что-то, да даже если бы она с ним и знакома когда-то была, мало ли, может они в детский садик вместе ходили. Или кофе в одной кофейне покупают. Или в зал вместе ходят — это так расписания совпали, что у него силовая, а у неё пилатес на коврике в десяти метрах от тренажеров. Не он же её подтягиваться учил, в самом деле.       А потом что-то идёт совсем не так. Мама листает свой новенький выпуск vogue, пока на кухне играет ненавязчивый джаз под гром посуды, а Яна пытается просто сосредоточиться на билетах для экзамена. Эстетика гостеприимства не такая притягательная, когда приглашать в гости некого и некогда, но они все равно притворяются приличной семьей — как будто бы ничего между ними не раскололось, как будто бы они все ещё друг другу доверяют. Яна мимолетно вспоминает про свои таблетки и презервативы в сумке, думая о мамином спокойном взгляде и о том, что нужно рассказать обо всём отцу — даже если из дома выгонят, лишь бы подальше отсюда быть, лишь бы не ввязываться в эту глупую войну, лишь бы просто счастливой остаться, даже если недолго и не по-настоящему. Открывается входная дверь.       — Мы поймали их, — зачем-то говорит отец вместо приветствия, и у Яны сердце в пятки падает. Тамара смотрит то ли предупреждающе на неё, то ли сочувствующе, но что-то щебечет, улыбается и чмокает мужа в щеку, бесконечно уводя тему от политики и его работы, а у Яны вместо звуков белый шум в ушах стоит, и перед глазами всё вдруг плывет (она разбивает тарелку и неосторожно оцарапывает ладонь одним из осколков, оправдываясь переутомлением), но он все равно после ужина показывает старшей дочке фотографии новых пленных, пока она старательно делает вид, что ее не мутит от болезненной гематомы, закрывающей знакомое созвездие веснушек на левой щеке, и запекшейся полоски крови где-то на виске.       Много позже, когда мама составила всю посуду в посудомойку, и налила им с отцом ещё по бокалу вина, легко упорхнув в гостиную, где они сегодня собирались посмотреть фильм, и оставив после себе шлейф дорогих духов вместе с просьбой вытереть стол, Никита зачем-то её обнимает и спрашивает, кто это, ну, на той фотографии, которую папа показал. Яна говорит — никто. Они просто живут в одном городе — и встречаются постоянно. Случайно.