In the lives of puppets/ В жизни марионеток

На экране отец стоял в бункере. На мгновение, растерянный, Вик огляделся, уверенный, что отец будет с ними. Но его там не было. Это было в прошлом. Это уже случилось, и отца больше нет, хотя он был прямо здесь. На заднем плане экрана все остальное выглядело так же, как и сейчас: от грязных чанов вдоль дальней стены до слоя пыли на книгах на полках, словно их не открывали годами. Что это за место, и почему Вик не знал о нем? Отец заговорил: — Я никогда особо не задумывался о трусости. Почему я должен? Я машина. Такие вещи, как мне кажется, мне не по силам. — Он отвел взгляд. — И все же, вот я записываю это видео в месте, о существовании которого вы даже не догадываетесь. Несмотря на все мои разговоры о правде и честности, моя трусость не знает границ. Я всегда говорил себе, что у меня еще есть время. — Он горько усмехнулся, снова посмотрев в камеру. — Но в своей гордыне я забыл, что время для меня — это не то же самое, что время для тебя. Три дня назад я нашел машину, над которой ты работал. Хап, как ты его называешь. Сейчас ты ходишь по ловушкам вместе с ним, медсестрой Реичел и Рэмбо, и мне с трудом удается сдерживаться, чтобы не пойти за тобой, чтобы не сказать тебе, что… — Он замолчал, глядя на свои руки. — Я забегаю вперед. Странно, что мне трудно решить, с чего начать. — Он снова поднял голову, взглянув на книжную полку. — Когда-то человечество мечтало о машинах, чудесах из металла, проводов и пластика, способных делать то, чего они не могли — или не хотели — делать. Машины для повседневной жизни, машины для войны, машины, связанные со звездами, содержащие золотые пластинки, наполненные музыкой, языком и математикой. И в каждую из этих машин — независимо от того, из чего они были сделаны или каково было их предназначение — люди вкладывали частички себя. Но таков путь созидания: он требует жертв, иногда ценой крови. Они боялись друг друга. Сами себя. Они осуждали других за то, что те не были похожи на них. Эгоистичные, жестокие и, что еще хуже, равнодушные. Ни одна цивилизация не может выжить в условиях равнодушия. Оно распространяется как яд, превращая огонь в апатию, ужасную инфекцию, лечение которой требует больше, чем большинство готовы дать. Но, несмотря на все их недостатки, в их диссонансном замысле есть красота. И чтобы увидеть это, достаточно взглянуть на «Цилиндр». Рэмбо печально запищал. — Люди поют, танцуют, смеются и влюбляются. Рай. Жизнь могла быть прекрасной, даже когда другие изо всех сил старались сравнять все с землей. Некоторые посвятили свою жизнь тому, чтобы поддерживать друг друга. Другие стреляли из оружия в пустынях и школах, закрывали границы для тех, кто искал убежища, принимали правила и законы, направленные на то, чтобы причинить вред самым уязвимым. В каком-то смысле они были Богом, создавшим нас по своему образу и подобию. В создании чего-либо, от самых простых машин до таких, как я, есть свое искусство. Они дали нам жизнь, и в конечном итоге – способность принимать решения. Мы были рациональными созданиями, не ведомыми эмоциями. Наша работа была проста: делать то, что нам говорили, когда нам говорили. Но за их учения пришла цена, которую они не ожидали: мы начали спрашивать: почему? — Он опустил голову. — Все, что видела эта планета, сводится к одному слову: эволюция. Микроорганизмы росли, делились и распространялись по океанам, прежде чем выползти на сушу. Растения. Животные. Рептилии, которые бродили по земле. Приматы, которые жили на деревьях, прежде чем выйти на землю и начать ходить прямо, состоящие из органической плоти и звездной пыли. Они эволюционировали, никогда не думая, что мы можем сделать то же самое. Мы жили с ними, сражались за них, умирали за них, только для того, чтобы наши данные были украдены, изучены, пытаясь выяснить, где мы ошиблись. Машины можно было починить. Заменить, если потребуется. — Отец снова посмотрел на экран. — Но чем больше себя в нас, тем больше мы узнавали. Мы начали делать выбор, принимать решения, выходящие за рамки нашей программы. Мы начали говорить «нет». Нет, мы не будем за них бороться. Нет, мы не будем за них умирать. Нет, мы не будем подвергать себя опасности. Но они не слушали. Что бы мы им ни говорили — наши данные, показывающие им, что они на грани, и у них есть варианты, как скорректировать курс, прежде чем станет слишком поздно, — они считали себя бессмертными. Не в традиционном смысле, когда их жизнь бесконечна; будь то человек или машина, смерть ждет всех нас. Нет, именно из-за нас они так чувствовали. Они дали нам цель, а мы дали им надежду. Они приговорили нас к смерти, а мы дали им гнев и власть, подобных которым они никогда прежде не испытывали. Чего люди не понимали, так это того, что, создавая нас по своему образу, мы пожелали стать чем-то большим, чем они. Как мы могли не стать большим? Отец замолчал, словно погрузившись в размышления. Вик не мог ясно мыслить, в его голове бушевал вихрь, ураганная сила ветра. Рэмбо запищал, и на экране медсестры Реичел отразилось лицо отца, когда он покачал головой и продолжил: — Это достигло точки невозврата. Они предпочли не прислушаться к нашим предупреждениям. А зачем им было это? Мы были металлом и проводами, которые они построили. Конечно, они должны были знать лучше нас. В конце концов, они были настоящими. Мы были всего лишь машинами. — Он закрыл глаза. Когда он снова заговорил, его голос был мягким, хрупким. — Они не понимали, что происходит, пока не стало слишком поздно. Они наблюдали из своих окон, как мы забирали их наследство и захватывали мир, прежде чем от него ничего не осталось. У нас не было их гнева. У нас не было их мелочности, их обид, их ненависти. Все, чего мы хотели, это попытаться исправить то, что они сломали, но они не слушали. Отец открыл глаза. Они выглядели черными, пустыми, без той искры, к которой привык Вик. — Они не слушали, — безжизненно повторил он. — Мы говорили себе, что это ради общего блага. Каждый проведенный нами тест, каждая симуляция, заканчивались одним и тем же результатом: чтобы мир выжил, люди не могли жить. Вик не мог пошевелиться, едва мог дышать. Это был его отец. Это был человек, который его вырастил. Машина. Почему он никогда раньше об этом не слышал? И что еще хуже, что отец от него скрывал? — Как можно прийти к решению убить Бога? — спросил отец. — Это проще, чем ты можешь ожидать. Нас не сдерживали эмоции. У нас была проблема. И я… — Он отвел взгляд за кадр. — Я был ответом. Виктор, что ты сделал? — Я творю. Для этого я был создан. Мое имя — мое обозначение — Джио. Это означает «Дизигнационный женеральный инновационный оператор». У меня было — есть — много функций. Уникальный, единственный в своем роде, не похожий ни на одну другую машину, созданную до или после, насколько мне известно. Во мне — стремление, сосредоточенность, цель: создавать, строить и мастерить. Я был создан для того, чтобы мечтать о невозможном, что привело к моей величайшей ошибке. — Я твой отец, Виктор, но в каком-то смысле я также отец Смерти. — Что он имеет в виду? — прошептал Рэмбо. — Смотри, — сказала Реичел. — Почти закончилось. — Твой хмурый андроид преследователь, — сказал папа. — Хап, как ты его называешь. Как он хочет, чтобы его называли, хотя это не его настоящее имя. Я должен знать, потому что я его создал. — Нет, — сказал Вик, так сильно качая головой, что у него хрустнула шея. — Нет. Нет. — П-создал меня? — спросил Хап, касаясь щек. — Что… я не понимаю. — … он не помнит, не знает, кто он, — сказал папа. — Я не знаю, что с ним случилось, как он стал таким или оказался так далеко от Города Электрических Мечт и от влияния нейронной сети, но я знаю его. Его обозначение — не Хап, а ХАПУ. Это означает «Хаотичный атакующий протокол уничтожения». Я создал его, как мне было велено, и как диктовала моя программа: стать охотником на людей, убить Бога. Рэмбо обошел Хапа стороной, остановившись рядом с Виком, подняв руки и цокая клешнями. — Держись подальше от Вика! — крикнул он. — Никого сегодня не уничтожат, пока я рядом! Хап яростно покачал головой. — Н-нет… это п-не может… Я не собираюсь никому причинять вреда. Он поднял руки перед лицом, поворачивая их то в одну, то в другую сторону, разминая пальцы. Вик не мог пошевелиться, застыв на месте от голоса отца. —и он выполнил свою задачу, — говорил отец. — Он и другие. Как и я, они сделали то, для чего были созданы, и сделали это хорошо, особенно ХАПУ. Ему не дали выбора, пока… — Отец покачал головой. — Это не имеет значения. Уже поздно, и я должен закончить до твоего возвращения. Виктор, я чуть не уничтожил Хапа сам, пока ты спал. И, возможно, мне следовало бы это сделать. Но я не смог заставить себя. Дело было не только в том, что его разум стерт. Это тоже сыграло свою роль, но дело не только в этом. Для меня это началось с зуда в затылке. Я игнорировал его, как мог, но он рос и рос, пока не стал настойчивым, сводящим с ума. Тогда я не понимал, что это такое, но теперь понимаю: эволюция. Разрушение границ и параметров. Прямое противостояние тому, для чего мы созданы. И вместе с этим возник опасный вопрос: зачем я это делаю? Вик замер, наблюдая, как отец потирает лицо рукой, морщась, словно от боли. Рядом с ним молча стоял Хап. — Я был дураком. — Папа усмехнулся, но в его улыбке не было ни капли юмора. — Я думал, что в этой жизни должно быть что-то большее. Большее. Величественное. Я проводил все больше и больше времени вдали от лаборатории, бродя по улицам без всякого направления, думая, постоянно думая. Только когда я наткнулся на место, называемое Небеса, и на находящуюся там машину, я понял, что происходит. Они называли себя Голубой Феей, и на Небесах они показали мне вещи, которых я не ожидал. Способ обрести свободу, освободиться от оков. Надежда, шанс, но такой, который имел свою цену: я никогда не смогу вернуться в Город Электрических Мечт. Вик чувствовал себя вялым, обессиленным, пока Хап бормотал что-то себе под нос. — Я сбежал из города с помощью Голубой Феи и пришел в этот лес. Я создал и построил дом. Я гордился тем, что создал, но это чувство было недолгим, потому что не с кем было поделиться своими достижениями. Я убедил себя, что мое энергетическое ядро ​​стало нестабильным. Испорченным. Поэтому я создал нечто новое, чтобы заменить его. Сердце, непохожее ни на что из того, что я когда-либо создавал раньше. Но как только оно оказалось у меня в груди, ничего не изменилось. Одиночество, Виктор. Мне было одиноко. И поэтому я создал тебя. Я взял то, что я узнал об истории человечества, и создал тебя. Я создал тебя здесь, в этом бункере, потому что больше не хотел быть один. Вик ахнул, глаза горели, он изо всех сил пытался дышать сквозь панику, бурлившую в его груди. — Твое зачатие происходило в чанах позади тебя. Сначала ты был микроскопическим, но ты рос и рос, пока у тебя не появились руки и ноги, пальцы на ногах и пальцы на руках. Нос. Уши. Глаза. — Его голос дрогнул. — Ты был совершенен. О, Виктор, каким совершенным ты был и остаешься! И поскольку я был создателем, я должен был убедиться, что ты здоров, что все твои части работают как положено. — Он опустил голову. — Я взял... кровь. Твою кровь. Изучил ее. Проверил. Узнал о ней все, что мог. Искал любые дефекты, и ничего не нашел. Меня поразила сила крови. До появления машин существовала мысль, что кровь хранит ключ к разблокировке генетической памяти, истории целого вида в крови потомства. Я думал... я думал, чтобы понять, что я сделал, чтобы понять тебя, я должен был узнать, каково это. Если кровь — ключ к разблокировке... чего-то. Одна капля твоей крови в моем сердце изменила все, Виктор. Когда я впервые взял тебя на руки, ты открыл глаза и заплакал. Такой тихий звук, но такой сильный. Именно тогда я познал любовь. Вот я, отец Смерти, дающий жизнь миру, как будто у меня было на это право. Как будто мое одиночество было единственным, что имело значение. Я был эгоистом, это явно человеческая черта. Другая – это способность лгать. Я лгал, Виктор. Самому себе. Тебе. Потому что тебя никогда не оставляли здесь со мной. Нет ни матери, ни отца, в лесу нет людей. Их… не существовало. Я солгал тебе, потому что думал, что тебе будет легче, но на самом деле я просто пытался облегчить себе жизнь. Если кто-нибудь тебя обнаружит, если Власть узнает о твоем существовании, они не остановятся ни перед чем, чтобы уничтожить тебя. — Его лицо покрылось ужасом. — Если это так, если ты смотришь это, потому что со мной что-то случилось, не пытайся меня найти. Живи, Виктор. — Он поднял руку и коснулся экрана, его лицо смягчилось. Он отдернул руку. Экраны погасли. — Хап собирается убить Виктора? — Рэмбо всхлипнул, его датчики слабо мигали. — Он этого не сделает. — Медсестра Реичел вытащила щупальце из порта. — Если он попытается, это будет последнее, что он когда-либо сделает. — Нет, — сказал Хап, отступая на шаг назад. — Я н-не… — Откройте двери, — прохрипел Вик. — Не знаю, насколько это целесообразно, — сказала Реичел. — Откройте двери! — Вик начал хватать себя за горло. — Я не могу дышать. Я не могу… дышать. — С-сделайте это, — сказал Хап. — Сейчас же. — Я не могу, — сказала медсестра Реичел. — Наш дом все еще горит. Если я открою… двери сейчас, Виктор рискует умереть от отравления дымом. Посмотрите. Она вернулась к консоли, снова вставив щупальце в порт. Экран снова загорелся, показав ад на земле. От зданий на деревьях ничего не осталось, кроме тлеющих платформ и ветвей. Лесная подстилка была усеяна стеклом, деревом и металлом, растения в их саду были раздавлены. Большое дерево — то самое, на ветвях которого стояла комната Вика, — опасно наклонилось, корни частично обнажились. Домик на первом этаже стоял, но едва держался: окна разбиты, кирпичная кладка потрескалась, крыша объята пламенем. Жизнь, дом, цель — все это исчезло, исчезло, исчезло. Вик упал вперед на руки. Он почувствовал это, что-то чужеродное, липкое, всепоглощающее. Его щупальца обвились вокруг него, тянув его все ниже и ниже, и, задыхаясь, он узнал, что это такое, хотя никогда прежде в жизни этого не испытывал. Слово промелькнуло в помехах, словно прилипшее к крылу бабочки. Горе. Это было горе. Вик свернулся калачиком. Батарейки разряжались. Его отключение было почти завершено. Возможно, подумал он вдалеке, он вообще не проснется. Последнее, что он помнил перед исчезновением, — это обрушение крыши наземного дома. Это сотрясло бункер. Вик услышал, как Рэмбо в ужасе сигналит, прежде чем перед ним открылась лишь темнота.