Осмелился перечить
Всё шло по плану. Класс больше не шумел. Никто не осмеливался смотреть на Лизу слишком долго, никто не задавал лишних вопросов. Даже учителя, проходя мимо парты Марокто и Лизы, говорили тише, чем обычно.
Марокто чувствовал власть во всём: в том, как учащиеся выравнивали осанку при его появлении, в том, как тишина падала в коридоре, когда он шагал по нему, держа Лизу за руку. И в том, как всё вокруг стало безопасным и управляемым — его миром.
Но был один.
Тот, кто думал, что всё это — игра. Что власть Марокто — просто пугалки. Что можно нарушить правила.
И он нарушил.
Звали его Федя. Высокий для своего возраста, с дерзкой ухмылкой, одной из тех, что раньше сломали бы Лизу. Тот, кто не боялся ничего, потому что вырос в семье, где крик считался формой любви.
Он сидел на подоконнике во время перемены и, поглядывая на Лизу, позволил себе вслух:
— Ну и кукла. Только и умеет, что за юбку прятаться. Без него ты — никто, крошка.
Сначала был только гул. Потом — мёртвая тишина.
Лиза сжалась.
Он не заметил, как позади него оказался Марокто.
— Повтори, — раздался голос, тихий, спокойный, как шаг перед ураганом.
Федя повернулся.
— А ты чё, защитник нашёлся? Она ж… — он не договорил.
Удар был настолько быстрым, что никто не понял, откуда. Кулак Марокто врезался в челюсть Феди с такой силой, что тот свалился с подоконника, ударившись спиной о пол.
Марокто не остановился.
Он подскочил, сел на грудь противника и начал бить. Раз, два, три — кровь пошла из носа. Четвёртый удар — зуб вылетел. Пятый — Федя застонал и попытался закрыться.
Марокто схватил его за волосы и со всей силы ударил затылком об пол.
— Говори ещё. ГОВОРИ! — закричал он.
Снова удар. И ещё. Лицо Феди стало месивом — кровавым, безформенным. Его глаза закатились, тело обмякло.
— Никто не смеет ТАК говорить про неё… — выдохнул Марокто.
Он поднялся, стоя над телом, тяжело дыша, руки в крови, лицо холодное, как сталь.
Класс в ужасе отступил. Никто не шелохнулся. Кто-то в углу плакал. Но никто — никто — не посмел подойти.
Марокто подошёл к Лизе, которая всё это время стояла у стены, дрожа. Он протянул окровавленную руку.
— Пойдём, Лизонка. Здесь уже всё ясно.
Она посмотрела на него. В её глазах было всё — ужас, растерянность… и принятие. Она взяла его за руку. Её ладонь дрожала, но она не отступила.
— Почему ты всегда… так? — прошептала она.
— Потому что я не позволю никому сделать тебе больно. Никому.
Учителя вызвали скорую. Федю увезли. Но Хильтон-старший снова "прикрыл" ситуацию. Камеры «оказались выключены», показания детей «оказались размыты», учителя «ничего не видели».
А Марокто?
Марокто стоял у окна и смотрел, как увозят скорую.
Он чувствовал не вину. Не стыд. Не страх.
Он чувствовал торжество.
"Так должно быть. Каждый должен знать: Лиза — моя. И за неё я вырву зубы, даже если это будет стоить мне жизни."
С тех пор в классе больше не говорили. Не шептались. Не замечали.
А Лизу… больше никто не тронул.
Никогда
