Демон для святого

      Рассвет застал Эграсселя на пороге храмового приюта, куда его на ночь определил Лололошка. Сон был тревожным и прерывистым, полным образов железных клещей и осуждающих взглядов инквизиторов. Но с первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь маленькое оконце, пришло и холодное, четкое осознание реальности: он был на побегушках у главного священника. Добровольно-принудительно.       Его ждал брат Дилан — высокий и симпатичный брюнет с пронзительно синими глазами. Он молча сунул Эграсселю в руки метлу, такую же высокую, как и сам демоненок, и кивком указал на двор. — Убирай. До блеска. Пылинки чтобы не было, — бросил он уставшим голосом и удалился, оставив Эграсселя наедине с его новой, унизительной судьбой.       Первые движения метлой были неуклюжими и полными внутреннего протеста. Он, существо, рожденное для магии и тонких материй, ворочал пыль и опавшие листья! Каждая мышца в его теле кричала о несправедливости. Он чувствовал на себе взгляды редких прохожих и прихожан, идущих на утреннюю службу. Ему казалось, что они все знают, что он за существо, и смотрят с презрением или страхом.       Но по мере того как солнце поднималось выше, а его движения, подчиняясь монотонному ритму, становились более уверенными, что-то начало меняться. Шуршание метлы по камню, ровное дыхание, запах утренней свежести и влажной земли после ночной росы… Это было… гипнотизирующе. В Аду не было таких простых, чистых звуков и запахов. Там был вечный гул, крики и смрад. А здесь — тишина, нарушаемая лишь пением птиц и отдаленным чтением молитвы из храма.       Он заметил, что перестал сутулиться. Его длинные уши, обычно нервно подрагивающие, расслабились. Внутри, в том месте, где всегда клокотала тревога и страх перед провалом, воцарялась непривычная, зыбкая пустота. Не пустота одиночества, а скорее… затишье. Покой. Он ловил себя на том, что не думает ни о Астароте, ни о проваленной миссии, ни о завтрашнем дне. Он просто мел. И это было поразительно.       После уборки двора брат Дилан, оценив работу молчаливым кивком, привел его в кладовую со свечами. — Нужно переложить новые из ящиков на полки. Аккуратно, — сказал он и ушел.       Эграссель с облегчением вздохнул — наконец-то работа, не требующая физических усилий. Он открыл первый ящик и потянулся к белой восковой свече. В тот момент, когда его пальцы коснулись воска, по руке прошел резкий, жгучий толчок, будто он сунул руку в муравейник. Он с шипением отдернул ладонь. Свеча упала на пол с глухим стуком.       Он смотрел на свои пальцы, ожидая увидеть ожог, но кожа была цела. Боль была не физической, а какой-то… метафизической. Это был жар веры, святости, заключенный в воске. Для его демонической сущности это было как яд.       Паника, знакомая и горькая, снова подступила к горлу. Он не сможет. Он не справится. Это докажет его полную негодность. Он сжал кулаки, чувствуя, как предательские слезы щиплют глаза. Но затем он вспомнил холодные глаза Лололошки и его спокойный голос:

"Инквизиторы приезжают с проверкой как раз через неделю".

      Стиснув зубы, он снова потянулся к свече. На этот раз боль была острее, пронзительной, идущей до самых костей. Он застонал, но не отпустил восковой цилиндр. Дрожащими руками он перенес его на полку. Потом вторую. Третью. С каждой свечой боль не утихала, но он учился ее терпеть, дышать глубже, проходить сквозь нее. Это стало его личным, тайным испытанием. Каждая поставленная на место свеча была его маленькой победой над собственной природой.       Позже его отправили помогать на кухню, а затем — раздавать милостыню нуждающимся у ворот храма. И здесь его ждало самое большое потрясение. Он, демон, чья задача была сеять раздор, стоял и раздавал хлеб и теплую одежду. И люди… улыбались ему. Старая женщина с морщинистым лицом назвала его "дитя мое" и поблагодарила так тепло, что у него внутри что-то ёкнуло. Дети с любопытством разглядывали его уши, но без страха, а с интересом. — Ты новый ангел? — спросила одна маленькая девочка с косичками.       Эграссель только покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. Ангел. Если бы она знала. Но в ее глазах он не видел ни осуждения, ни ужаса. Только доверие. И эта доброта, такая простая и искренняя, обжигала сильнее любой священной свечи, но по-другому — тепло, которое хотелось впустить в себя.

***

      А в это время Лололошка, казалось, был полностью погружен в свои обязанности. Он проводил службы, исповедовал, работал с документами. Но его внимание то и дело возвращалось к высокой, светловолосой фигуре, мелькавшей то во дворе, то в коридорах.       Он стоял у окна своего кабинета, наблюдая, как Эграссель старательно подметает двор. Сначала это были неуклюжие, почти комичные движения. Но потом демоненок освоился, и его работа стала размеренной, даже грациозной. Лололошка видел, как впервые за два дня исчезло тоскливое напряжение с его плеч, как его лицо, искаженное ранее страхом и старанием, стало спокойным, почти отрешенным.       Уголки губ священника дрогнули в едва заметной улыбке. Он был доволен. Глубоко, по-настоящему доволен. Его рискованный план, его ультиматум, построенный на блефе, сработал лучше, чем он мог предположить. Инквизиторы, конечно, были бы не в восторге, обнаружив демона, но Лололошка никогда бы не выдал его сам.       Он вспомнил их первую встречу. Этот нелепый, дрожащий демоненок с бархатным голосом, путающий слова и роняющий клочки своей демонической одежды. И то чувство, что пронзило его тогда, в первый миг. Это была не жалость. И уж точно не страх.       Ему сложно было признать это даже самому себе, стоя в священническом облачении под сенью храма, но едва увидев Эграсселя, он едва не напрыгнул на него. Не в гневе, а с какой-то дикой, мгновенной симпатией.       Вся эта картина — юный, несуразный демон, пытающийся соблазнить главного священника, — была до абсурда милой. А когда Эграссель пугался… Боже, прости его грешные мысли. Особенно милым он был, когда испуган. Эти широко раскрытые зеленые глаза, дрожащий подбородок, вся эта буря наигранной храбрости и настоящего ужаса на бледном, как лунный свет, лице. Это зрелище завораживало.       Он видел, как Эграссель вышел из кладовой со свечами, бледнее обычного, потирая ладони. Он знал, что должно было произойти. И он видел, как демоненок, стиснув зубы, вернулся обратно. В тот момент Лололошка почувствовал нечто, очень похожее на гордость.       К концу дня Эграссель едва держался на ногах. Физическая усталость была приятной, плотской, такой, которую можно смыть прохладной водой и лечь спать с чувством выполненного долга. Это был совершенно новый для него опыт. В Аду усталость была иной — изматывающей, нервной, безысходной.       Он сидел на скамье в саду, глядя на закат, окрашивавший стены храма в золотые и розовые тона. Внутри него царил мир. Тот самый покой, которого у него никогда не было. Он не стал менее демоническим, нет. Свечи все так же жгли ему руки, а крест на алтаре все так же вызывал легкое головокружение, если смотреть на него слишком долго. Но здесь, в этом спокойном месте, ему разрешили просто быть. Быть тем, кто он есть, не пытаясь кем-то казаться.       Он не видел Лололошку, стоящего в тени арки и наблюдающего за ним. Священник видел умиротворенное выражение на его лице, и его собственное сердце наполнялось тихим, глубоким удовлетворением. Он оставил этого странного, милого демона рядом. И теперь, глядя на него, он понимал, что это было одно из лучших его решений. Ведь даже самый заблудший дух, казалось, мог найти здесь свой путь. Или, по крайней мере, свою метлу и место, где можно передохнуть. Или чьи-то крепкие руки, которые с каждым днём было всё сложнее удержать от прикосновений...