Демон для святого

      Неделя, отмерянная Лололошкой до визита инквизиторов, пролетела для Эграсселя в вихре непривычных, но на удивление упорядоченных занятий. Его дни обрели жесткий, почти военный ритм, диктуемый монастырским распорядком. Подъем на рассвете, утренняя молитва — на которой он присутствовал, затаившись в самой дальней, темной нише, чтобы освященный воздух не жег так сильно легкие, завтрак, а затем — чередование физического труда и коротких передышек.       Тело, привыкшее к тонким материям, сначала бунтовало против грубой реальности метлы, лопаты и тяжелых ящиков. Мышцы ныли, спина затекала, а пальцы, такие ловкие в обращении с магическими формулами, покрывались мозолями от черенка лопаты. Но вместе с болью приходило и странное удовлетворение. Осязаемый результат его усилий — чистый двор, аккуратные грядки в саду, ровные стопки книг на полках — был чем-то абсолютно новым.       В Аду ничто не было завершенным, все текло, менялось, обманывало ожидания. Здесь же, проведя метлой по последнему участку мостовой, он видел чистый камень и мог сказать: "Я это сделал". И это "сделал" было сладким бальзамом для души, вечно терзаемой сомнениями и страхом несоответствия.       Работа со свечами превратилась в его личный, ежедневный ритуал преодоления себя. С каждым днем жгучая боль от прикосновения к освященному воску становилась хоть на йоту, но слабее. Или он просто учился ее терпеть. Он уже не ронял их, а переносил с сосредоточенным, почти стоическим выражением лица, замечая, как дрожь в руках постепенно сходит на нет. Это была его тайная битва, и он понемногу начинал в ней побеждать.       Но самым большим потрясением оставались люди. Страх быть узнанным, увидеть в их глазах ужас или отвращение, постепенно сменился робким любопытством. Брат Дилан, молчаливый и суровый, однажды молча протянул ему кружку с прохладной водой после особенно жаркой работы в саду. Ключница Райя начала оставлять для него на кухне лишнюю порцию пирога, бурча что-то о "костях, да коже, ветром сдует". Дети, приходившие в храм с родителями, уже не спрашивали, ангел ли он, а просто таскались за ним по пятам, рассматривая его длинные уши с нескрываемым любопытством, а однажды попросили показать фокус. — Я… не умею показывать фокусы, — растерянно сказал им Эграссель, стоя около подметенного двора с метлой в руках. — Ну как же! — настаивал самый маленький карапуз. — Ты же волшебный! У тебя уши волшебные!       Эграссель смущенно покраснел и, поддавшись на уговоры, попытался с помощью простейшей иллюзии заставить пролетающую мимо бабочку сверкать разными цветами. Завороженные "охи" детей и их восторженный смех стали для него наградой куда более ценной, чем любая похвала от Астарота.       И сквозь эту новую, непривычную жизнь, словно прочный, теплый стержень, проходило присутствие Лололошки. Священник не опекал его назойливо, не следил за каждым шагом. Но Эграссель постоянно чувствовал на себе его взгляд — спокойный, внимательный, словно всевидящий. Он ловил его на себе во время службы, из-за амвона, во время трапезы — из-за своего стола. И каждый раз этот взгляд вызывал в нем странную смесь спокойствия и нервного трепета.       Они почти не разговаривали. Лололошка ограничивался краткими указаниями или нейтральными вопросами о работе. Но однажды вечером, когда Эграссель задержался в библиотеке, пытаясь аккуратно стереть пыль с ветхих переплетов, не касаясь их напрямую, он услышал за спиной тихий голос: — Используй мягкую замшу. Она не царапает кожу.       Эграссель вздрогнул и выронил тряпку. Лололошка стоял в дверях, освещенный мягким светом единственной лампы. В его руках была небольшая коробочка. — И надень это, — он протянул ее демоненку. — Бесшовные. Хлопок.       Эграссель с изумлением взял коробку. Внутри лежали пара тонких, почти шелковистых перчаток белого цвета. — Но… они же… — он растерянно посмотрел на священника. — Они же светлые. Запачкаются ещё. — Они практичные, — поправил его Лололошка, и в уголках его глаз заплясали знакомые чертики. — И они скроют твои мозоли. Не совсем эстетично для рук посланника Тьмы, не находишь?       Эграссель покраснел до корней волос, но перчатки взял. Они идеально сели. И когда он в них снова взялся за работу, ветхие фолианты больше не жгли ему пальцы. Он чувствовал лишь мягкую текстуру старой кожи и бумаги. Это была не защита, а… разрешение. Разрешение прикасаться к святому.

***

      Настал канун дня, когда в храм должны были прибыть инквизиторы. В воздухе витало почти осязаемое напряжение. Братья ходили более собранными, голоса стали тише, движения — четче. Даже вечно уставший брат Дилан выпрямил плечи и смотрел на мир своим пронзительным взглядом, словно выискивая малейшую пылинку не только на полу, но и в душах.       Эграсселя эта тревога заразила с утра. Его снова, впервые за несколько дней, стали посещать приступы паники. Он ловил себя на том, что нервно теребит прядь волос, а его уши подрагивали, улавливая каждый непривычный звук снаружи. Что, если Лололошка все-таки передумает? Что, если это была лишь длинная, изощренная игра, чтобы заставить его расслабиться, а завтра его просто передадут в руки стражей? Мысли о железных клещах и очищающем пламени снова стали навязчивыми и яркими.       Вечером, выполняя последнее поручение — отнести в кабинет Лололошки пачку свежих ведомостей, — он застал священника за странным занятием. Лололошка стоял у открытого витражного окна, не заполняя бумаги и не читая, а просто смотрел в сумеречный сад. В его руке он перебирал тот самый маленький лоскуток черного бархата, который когда-то оторвал от одеяния Эграсселя.       Увидев демоненка на пороге, он не вздрогнул и не спрятал находку. Наоборот, его губы тронула легкая, задумчивая улыбка. — Положи на стол, — сказал он мягко. — И закрой дверь.       Сердце Эграсселя упало. Этот тон, это "закрой дверь"… Это звучало как начало Разговора. Того самого, после которого его жизнь может снова перевернуться.       Он молча исполнил просьбу и замер посреди кабинета, чувствуя, как подкашиваются ноги. Лололошка повернулся к нему, опершись о подоконник. В последних лучах заката его очки были непроницаемы. — Завтра утром они приедут, — произнес он, и его тихий голос прозвучал особенно громко в вечерней тишине. — Трое. Во главе с сестрой Окетрой. Женщина… с непростым характером.       Эграссель сглотнул. Его горло пересохло. — И… что мне делать? — прошептал он. — То, что ты делал все эти дни, — Лололошка пожал плечами. — Работать. Подметать двор. Ты будешь на виду. Прятать тебя — значит признавать, что здесь есть что-то, что нужно прятать. — Но они же увидят! Узнают! — голос Эграсселя сорвался на высокую, почти истерическую ноту. — Увидят? Да, — кивнул Лололошка. — Узнают? Вряд ли. Они ищут демонов-искусителей, скрывающихся в тени, сеющих раздор и сомнения. Они не ищут неуклюжего, бледного юношу с метлой, который прыгает от каждого их оклика. Твоя… демоническая аура, если так можно выразиться, за эту неделю сильно изменилась. Она приглушена. Ее перекрывает запах пота, земли и воска. Для них ты будешь просто новым послушником. Странным, пугливым, но своим.       Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание демоненка. — Но есть одно условие. Самое главное.       Лололошка оторвался от подоконника и сделал несколько шагов вперед. Он подошел так близко, что Эграссель снова, как в первый день, почувствовал исходящее от него тепло и запах — ладана, старой бумаги и чего-то неуловимо свежего, как мята. — Ты не должен бояться, — сказал он, и его голос стал тише, но от этого только весомее. — Страх — это запах, который они чуют за версту. Они питаются им. Их инстинкты нацелены на вынюхивание вины и ужаса. Если ты будешь дрожать, как осиновый лист, они почуют добычу. Даже не зная, кто ты. — Я… я не могу не бояться, — честно выдохнул Эграссель, глядя в пол. — Я демон. Они — инквизиторы. Это как просить воду не быть мокрой.       Лололошка мягко, почти невесомо, коснулся его подбородка кончиком пальца и заставил поднять голову. Его синие глаза за стеклами очков были теперь серьезны и невероятно глубоки. — Тогда смотри на меня, — приказал он, но в его тоне не было приказа, а была какая-то странная, обволакивающая нежность. — Когда они будут здесь, когда почувствуешь, что страх подступает, найди меня глазами. И смотри. Забудь о них. Смотри только на меня. Я — твоя защита здесь. Помнишь? Незыблемая. Пока ты смотришь на меня, с тобой ничего не случится. Я обещаю.       И в этот момент Эграссель поверил. Не логике, не доводам, а этому взгляду, этому тихому, уверенному голосу. Это было иррационально, безумно, но он почувствовал, как ледяной ком страха в его груди начал таять, уступая место чему-то новому, хрупкому, но прочному — чувству доверия. — Хорошо, — прошептал он, и его собственный голос прозвучал тверже. — Я буду смотреть на вас.       Лололошка улыбнулся, и это была не насмешливая, не довольная, а какая-то… сокровенная улыбка. Его пальцы еще на мгновение задержались на подбородке демоненка, а затем он отвел руку. — Иди спать, Эграссель. Завтра тебе понадобятся силы.       Имя. Он назвал его по имени. Впервые за все время. Не "демоненок", не "искуситель", а "Эграссель". От этого простого звука по спине демона пробежали мурашки, а внутри что-то ёкнуло, тепло и остро.       Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и вышел из кабинета. Но на пороге обернулся. Лололошка снова стоял у окна, держа в руках черный бархатный лоскуток, и смотрел ему вслед. И в его взгляде было что-то такое, от чего у Эграсселя перехватило дыхание. Что-то, что не поддавалось никаким определениям, но было сильнее любого священного заклинания и любой демонической хитрости.       Ночь прошла в тревожном, но не паническом ожидании. А наутро, когда первые лучи солнца осветили двор храма, Эграссель уже стоял с метлой в руках, одетый в простую рабочую одежду, с нетерпением и страхом вглядываясь в дорогу, ведущую к воротам. Он знал, что сегодня решится его судьба. Но он также знал, что у него есть скала, на которую можно опереться. И это знание придавало ему сил, которых он сам в себе не подозревал.       Где-то внутри, в самых потаенных глубинах его демонической сущности, шевельнулась мысль, что быть "работником" в этом холодном, чистоплотном, странном месте — быть может, не наказание, а величайшая удача в его долгой, сумбурной жизни. И что синие глаза за стеклами очков видели в нем с самого начала не угрозу и не шута, а что-то гораздо, гораздо более важное. Что-то, ради чего стоит пережить и встречу с инквизицией, и насмешки Астарота, и даже жгучую боль от прикосновения к священным свечам.