Демон для святого

      День начался с того же, что и предыдущие: с глухого, навязчивого гула тревоги в висках и сладковатого привкуса страха на языке. Эграссель выполнял свою работу — сгребал в кучу опавшие за ночь лепестки роз с дорожек сада — но движения его были механическими, а мысли вихрем крутились вокруг одного: прихода инквизиторов.       Он представлял их себе как нечто монолитное и ужасное: фигуры в черных, как смоль, одеяниях, с лицами, высеченными из гранита непримиримости, с пыточными инструментами, спрятанными в складках плащей. Каждый скрип колес на мостовой за воротами заставлял его вздрагивать, каждый незнакомый голос — замирать, вжимая голову в плечи.       Лололошка, казалось, был спокоен как никогда. Он появился на пороге храма в положенный час, провел утреннюю службу, голос его лился ровно и мощно, заполняя собой все пространство, не оставляя места для дурных предчувствий. Но Эграссель, украдкой наблюдавший за ним из-за угла колодца, заметил малейшее напряжение в его спине, чуть более собранный, чем обычно, вид. Он не боялся, нет. Он был сосредоточен. Как полководец накануне битвы.       После службы Эграсселя отправили наводить порядок в дальнем крыле храма, в узком коридоре, куда редко заглядывали прихожане и где хранились старые, вышедшие из употребления церковные принадлежности. Задание было тихим, уединенным, и он поначалу обрадовался, что сможет спрятаться от всех любопытных глаз. Но очень скоро это уединение стало ему казаться ловушкой. Коридор был глухим, с единственной дверью в конце, ведущей в крошечную кладовку для ветоши. Если они войдут сюда, отступать будет некуда.       Он нервно протирал пыль с дубовой панели, когда до него донеслись звуки — совсем не те, что были привычны уху. Не мягкий перезвон колокольчика, не размеренные шаги брата Дилана, а резкие, отрывистые голоса, звонкий, металлический стук подков о камень и тяжелый, мерный топот нескольких пар сапог. Звуки были еще далекими, приглушенными стенами, но они приближались. Всё ближе и ближе.       Сердце Эграсселя замерло, а затем забилось с такой бешеной силой, что ему показалось, будто его ребра вот-вот не выдержат.

Они здесь.

      Инквизиторы. В храме. И они шли прямо по ближайшему коридору. Он застыл, вжавшись в стену, его длинные уши вытянулись, пытаясь уловить малейший нюанс звука. Да, они приближались. Всего пара поворотов — и они его увидят.       Мысли смешались в единый панический хаос.       Он выдал себя? Лололошка все-таки предал его? Это и была цель — заманить, усыпить бдительность и сдать?       Легендарное коварство людей, о котором так много говорили в Аду! Холодный пот выступил на его лбу, ладони стали ледяными и влажными. Он обернулся, диким взглядом окидывая коридор. Бежать? Но куда? В тупиковую кладовку? Это все равно что самому запереть себя в клетке.       Шаги становились все громче. Он уже различал отдельные слова — чей-то низкий, безэмоциональный голос что-то докладывал. Еще секунда, еще одна — и они появятся в поле зрения.       И в этот миг сзади, со стороны двери в кладовку, на него набросилась тень. Прежде чем он успел вскрикнуть, чья-то сильная рука схватила его за одежду и резко рванула назад. Он бессильно полетел в темноту, потеряв равновесие, и дверь с глухим щелчком захлопнулась прямо у него за спиной.       Абсолютная тьма. Тишина, нарушаемая лишь его собственным прерывистым, захлебывающимся дыханием и… чьим-то ровным, спокойным. Он был не один. Его прижали к чему-то твердому и теплому. К груди. И знакомый, въевшийся в подсознание запах — ладана, старой бумаги и свежей мяты — ударил в нос, отрезвляя и повергая в новый виток смятения. — Т-ты… — просипел Эграссель, не в силах вымолвить больше. — Тихо, — тот самый голос, тихий, но властный, прозвучал прямо у его уха. Это действительно был Лололошка.       Кабинет священника был далеко. Он пришел сюда, в этот глухой угол, чтобы найти его. Чтобы спрятать. Значит, не предал. Мысль об этом была такой ослепительной и такой оглушительной, что на мгновение Эграссель забыл даже о инквизиторах, чьи шаги и голоса теперь доносились из-за тонкой деревянной двери.       Кладовка была крошечной, не больше квадратного метра. Они стояли, плотно прижавшись друг к другу. Эграссель — спиной к груди Лололошки, его затылком касаясь подбородка священника. Он чувствовал каждую складку одежды Лололошки, каждое движение его грудной клетки при вдохе и выдохе. И сквозь слои ткани — упругое, живое тепло его тела. Тепло, которое он впервые почувствовал тогда, в кабинете, когда брал из его рук бархатный лоскуток. Теперь же оно окружало его, плотное, реальное, почти осязаемое.       И сквозь панику, сквозь леденящий страх, прорвалась другая, дикая и совершенно неуместная мысль: "Я касаюсь его. Наконец-то. По-настоящему".       Щеки его запылали и он поблагодарил все демонические силы, что здесь, в этой кромешной тьме, никто не видит его лица.       Его хвост, длинный и гибкий, всегда выдававший его эмоции, отчаянно бился в нервном ритме, то шлепая по его же собственным ногам, то ударяя по стене, то задевая ногу Лололошки. Эграссель попытался укротить его, но тщетно — паника была сильнее.       И тогда случилось нечто, от чего весь его внутренний мир перевернулся с ног на голову.       Лололошка, до этого неподвижный, одной рукой, мягко, но неотвратимо, нашел его хвост у самого основания позвоночника и взял его в свою ладонь. Не схватил, не оттолкнул, а именно взял, обхватив пальцами, как бы успокаивая.       Эграссель аж подпрыгнул на месте, издав тихий, подавленный звук, нечто среднее между всхлипом и стоном. Хвост был… самой чувствительной зоной у его породы демонов. Эрогенной, если говорить начистоту. Прикосновение к нему кого бы то ни было, а уж тем более Лололошки, было актом невероятной интимности и доверия. Это было все равно что дотронуться до оголенного нерва или... кхм.       По телу демоненка пробежала судорога, смесь шока, смущения и какого-то ослепительного, запретного удовольствия. Хвост мгновенно обмяк, затих в этой твердой, теплой руке, и по нему разлилась приятная, расслабляющая тяжесть.       Он не успел опомниться, как вторая рука Лололошки поднялась к его шее. Пальцы священника отодвинули длинные пряди пшеничных волос, обнажив бледную, тонкую кожу на затылке и у основания шеи. Эграссель замер, не в силах пошевелиться, не в силах даже дышать.       "Что он задумал? Что?"       Ответ пришел мгновенно. Он почувствовал теплое, влажное прикосновение губ к своей коже. Нежный, но уверенный поцелуй. А затем — легкое, но отчетливое давление зубов. Лололошка не просто целовал его. Он… оставлял засос, чёрт побери! Медленно, целенаправленно, оставляя на его демонической плоти отметину, знак принадлежности, который невозможно было скрыть или стереть.       Мир для Эграсселя сузился до этого крошечного, темного пространства, до тепла, окружавшего его со всех сторон, до прикосновения к хвосту и жгучему, пощипывающему ощущению на шее. Весь его страх перед инквизицией, все тревоги и сомнения — все это испарилось, уступив место оглушительному, всепоглощающему ступоре. Его разум отказался обрабатывать происходящее.       Священник. Целует. Демона. В шею. Оставляя засос. Логика бежала от этой картины, поджав хвост.       За дверью голоса инквизиторов стали затихать, удаляясь. Очевидно, они осмотрели коридор, не найдя ничего подозрительного, и двинулись дальше.       Лололошка отпустил его хвост. Его рука скользнула с шеи Эграсселя. Он отстранился на сантиметр, ровно настолько, чтобы в кладовке снова стало двумя разными существами, а не одним спутанным клубком из плоти, ткани и эмоций. — Кажется, пронесло, — его голос прозвучал на удивление хрипло, но все так же спокойно.       Он потянул за ручку, и дверь со скрипом открылась, впуская тусклый свет из коридора. Эграссель стоял, не двигаясь, прижавшись спиной к стеллажу с тряпками, его лицо пылало, а в глазах стояла такая оторопь, что, казалось, он вот-вот рухнет без чувств.       Лололошка вышел первым, огляделся и кивком показал, что можно выходить. Он был безупречно спокоен, если не считать легкий румянец на скулах и странный, томный блеск в синих глазах. — В следующий раз, — сказал он, оборачиваясь к демоненку, все еще застывшему в проеме, — будь внимательнее к звукам. И не застывай столбом. Лучше спрятаться за три поворота, чем ждать у последней двери.       Его взгляд скользнул по шее Эграсселя, и на его губах промелькнула та самая, сокровенная улыбка, которую демон видел лишь раз — прошлым вечером. — И… прикрой это, — он легким движением пальца указал на то место на своей собственной шее, где у Эграсселя теперь красовалась алая, еще пульсирующая отметина. — Пока не стоит никому задавать лишних вопросов.       И, развернувшись, он быстрыми, уверенными шагами ушел в направлении главного зала, оставив Эграсселя одного в пустом коридоре, с метлой, которую он так и не выпустил из рук, и с миром, который только что перевернулся с ног на голову.       Эграссель медленно, будто во сне, поднял дрожащую руку и коснулся пальцами того места. Кожа горела, отзываясь на прикосновение сладкой, пронзительной болью.       "Засос."       Священник оставил на нем засос. Доказательство. Физическое, осязаемое доказательство того, что произошло не в его воспаленном воображении.       Он стоял, опираясь на метлу, пытаясь перевести дыхание и хоть как-то упорядочить хаос в своей голове. Страх перед инквизицией куда-то испарился, его место заняло нечто совершенно новое, пугающее и пьянящее. Он чувствовал на своей коже призрак касания тех губ, того влажного, теплого прикосновения. Чувствовал, как его хвост, обычно такой непослушный, до сих пор смирно висел, полный приятной тяжести, вспоминая твердое прикосновение ладони.       Лололошка спас его. Спрятал. Но сделал это так… так… Эграссель не мог подобрать слова. Это не было жестом милосердия или расчетливой защитой имущества. В этом жесте, в этом поцелуе, была дерзость, собственничество и какая-то темная, почти демоническая страсть, которую Эграссель никогда не ожидал встретить в стенах храма. А тем более от священника!       Он посмотрел в ту сторону, куда ушел священник. В его груди бушевала буря из стыда, смущения, дикой радости и жгучего любопытства. Он был унижен и вознесен одновременно. И теперь понимал, что игра, в которую они играли, изменилась навсегда. Это была уже не битва искусителя и святого, не отношения надзирателя и работника. Это было нечто гораздо более сложное, опасное и захватывающее.       Он медленно повернулся и пошел выполнять свои обязанности, машинально сгребал пыль и лепестки. Но его мысли были далеко. Он думал о тепле тела Лололошки, о его запахе, о его руке на своем хвосте. И о том, что быть "работником" в этом храме, возможно, таило в себе куда более глубокие и головокружительные бездны, чем он мог себе представить. И самой пугающей и самой желанной из этих бездн был сам главный священник с его спокойными синими глазами и внезапно обнажившейся, неукротимой сущностью, скрывавшейся за ними.