Демон для святого

      Тишина, опустилась на храм после отъезда инквизиторов. Казалось, сами стены выдохнули с облегчением, затаившуюся напряженность сменила истома, сладкая и зыбкая, как мед. Для Эграсселя же мир не просто изменился — он переродился, обрел новые краски, запахи и, что главное, новые, сокрушительные смыслы. Конечно, ведь в той пыльной кладовке ему буквально позволили пожить ещё немного.       Он продолжал выполнять свои обязанности, движения его были отлажены неделей практики, но внутри все перевернулось. Каждый взмах метлы, каждое прикосновение к шершавой коре дерева в саду, каждый вдох отдавался эхом того, что произошло в тот день. На его шее, под складками простой рабочей рубахи, пылала тайная метка — засос, оставленный губами Лололошки. Физическое напоминание о прикосновении, о тепле, о том немыслимом нарушении всех возможных границ. Тем более священником!       Он ловил себя на том, что его пальцы сами тянутся к тому месту, касаются его, и по телу пробегает разряд тока, сладкого и стыдного. Он краснел, бледнел, снова краснел, и был бесконечно благодарен, что брат Дилан не отличался разговорчивостью, а ключница Райя ворчала себе под нос, не вглядываясь в лица или детали.       Лололошка же, казалось, вернулся к своей неизменной, спокойной норме. Он был все так же сосредоточен на службах, на бумагах, на беседах с прихожанами. Его улыбка была все такой же мягкой, взгляд — ясным и проницательным. Ни единым намеком, ни одним случайным словом он не выдавал того, что произошло. Эта невозмутимость сводила Эграсселя с ума. То, что для него стало сдвигом в картине мироздания, для священника, выходило, было всего лишь эпизодом? Странным, импульсивным поступком, о котором он уже забыл?       Но иногда, краем глаза, Эграссель ловил на себе его взгляд. И это был уже не прежний, спокойно-насмешливый или оценивающий взор. В синих глазах за стеклами очков таилась глубокая, томная заинтересованность, тяжелая и притягательная. Он чувствовал его на себе, даже когда священник находился в другом конце двора — этот взгляд был словно физическое прикосновение, спускавшееся по коже горячими мурашками.

***

      Прошло несколько дней. Напряжение не спадало, а лишь нарастало, превращаясь в навязчивую, сладостную пытку. Эграссель стал замечать за собой странные вещи. Обычная усталость после трудового дня, приятная и тяжелая, куда-то ушла. Ее сменила какая-то нервная, сконцентрированная энергия. Тело не хотело покоя, а мышцы были наполнены силой. Кровь бежала в жилах быстрее, а ум был до болезненности ясным и острым. Всё это время, пребывание в храме оказывало только угнетающий эффект на него... Так что же стало причиной резких перемен?       Входя вечером в свою крошечную келью, он не чувствовал изнемождения. Наоборот, его переполняла странная бодрость. Сны, обычно тревожные и обрывистые, в эту ночь пришли иные. Яркие, насыщенные, полные недосказанных образов и ощущений: шелест ткани, тепло кожи, запах ладана и мяты, смешанный с чем-то диким, неуловимо демоническим. Он просыпался среди ночи, сердце колотилось, как птица в клетке, а все тело было напряжено ожиданием чего-то, что вот-вот должно было случиться.       И самое странное — он чувствовал ее. Энергию. Чуждую, но на удивление сладкую, вливавшуюся в него словно извне. Она струилась по венам, согревала изнутри, заставляла демоническую сущность трепетать и петь. Она была светлой и темной одновременно, как бархатная ночь, усыпанная звездами. Такая знакомая...       Он сидел на своей узкой кровати, вглядываясь в лунный свет, что серебрил половицы. Откуда? Почему? Его демоническая природа, хоть и приглушенная, все еще была чувствительным инструментом. И она улавливала исходящий извне поток. Очень близкий. Очень... личный.       И тут его осенило. Лололошка. Его комната находилась как раз этажом выше. И эта энергия... она пахла им. Не физическим запахом, а самой его сутью — спокойствием, волей и... чем-то новым, темным и влажным, словно распустившийся ночной цветок. Это было эхо. Отголосок сильных, ярких переживаний. — Ему что-то снится, — с ошеломляющей ясностью понял Эграссель. — И снится... обо мне.       Мысль была настолько безумной, настолько запретной, что он замер, боясь пошевелиться. Священник, возжелавший демона. И не просто возжелавший — его сон был настолько сильным, настолько насыщенным, что его энергия, его эмоциональный всплеск, прорывался за пределы собственного сознания и подпитывал того, кто стал объектом этих грез. Демоническая природа Эграсселя, как губка, впитывала это подношение, эту невольную исповедь полную грешного желания.       Эграссель встал и подошел к окну, прижавшись лбом к прохладному стеклу. По его телу пробежала дрожь — не от страха, а от осознания собственной власти. Лололошка, всегда такой недосягаемый и контролирующий, был теперь уязвим в своем сне. И Эграссель, сам того не зная, стал поводом этой уязвимости.       Жар поднимался по его шее, достигая отмеченного места. Он снова коснулся его пальцами. И всё-таки это приятно...       Чувство торжества смешалось с головокружительным ужасом. Он был больше не просто работником, не неудачливым искусителем. Он стал наваждением. И этот новый статус был одновременно и пьянящим, и смертельно опасным.

***

      Тем временем, в своих покоях, Лололошка ворочался на постели. Простые, строгие одежды были сброшены на стул, лунный свет падал на обнаженные плечи, выхватывая из полумрака напряженные линии тела.       Его сон был не сном, а настоящим пленом. Ярким, осязаемым, постыдным.       Он стоял в своей же библиотеке, но пол был усыпан не бумагами, а лепестками темно-алых роз, и воздух был густым, тяжелым от запаха ладана, воска и чего-то еще — сладкого, пьянящего, знакомого до боли. Это был запах кожи Эграсселя, но словно усиленный в тысячу раз.       И сам демоненок был здесь. Но не тот неуклюжий, пугливый юнец с дрожащими руками. Нет. Он стоял, опершись о стеллаж с фолиантами, и его поза была воплощением той самой демонической грации, которую он тщетно пытался изобразить в первые дни. Длинные пряди волос цвета спелой пшеницы падали ему на лицо, скрывая выражение глаз, но по изгибу губ, по томному, ленивому изгибу спины было ясно — здесь он хозяин. — Ты звал меня, о святой отец? — его голос был тем самым бархатным искушением, о котором он когда-то мечтал, но теперь в нем не было фальши, только медленная, разъедающая душу сладость.       Лололошка не помнил, чтобы звал. Но во сне он знал — да. Он звал его. Всей своей подавленной страстью, всем темным любопытством, что копилось за годы безмолвия и самодисциплины.       Он не мог пошевелиться, не мог издать ни звука. Он мог только смотреть, как Эграссель приближается к нему. Его походка была плавной, хищной, совсем не той, что он видел во дворе с метлой в руках. Длинный хвост извивался за его спиной, как отдельное, разумное существо, касаясь пола, описывая в воздухе соблазнительные петли, так приковывая взгляд своей жертвы. — Ты боишься? — прошептал Эграссель, останавливаясь так близко, что Лололошка чувствовал исходящее от него неестественное, но манящее тепло. — Не надо. Эмоции — это запах, который я чую за версту. Я питаюсь ими.       Это была пародия на его же собственные слова, сказанные когда-то об инквизиторах, извращенная и оттого еще более возбуждающая.       Во сне Лололошка покачал головой. Нет, он не боялся. Он жаждал. И это осознание было страшнее любого страха.       Пальцы Эграсселя, длинные, бледные, с тонкими ногтями, коснулись его шеи, медленно поползли вниз, к воротнику рясы. Он не отталкивал их. Он позволил им скользить по своей коже, и каждое прикосновение оставляло за собой след жгучего холода, который тут же сменялся волной невыносимого жара. — Ты так много времени проводишь в одиночестве, — шептал демон, его губы почти касались уха священника. — Среди этих холодных камней... Разве твоя душа не жаждет тепла? Настоящего тепла?       И тогда Лололошка во сне обрел голос. — Да, — выдохнул он, и это слово прозвучало как приговор, как отречение.       Он сам потянулся к нему, схватил за длинные светлые волосы, притянул к себе, стирая последние миллиметры между ними. Их губы встретились в поцелуе, который не имел ничего общего с тем целомудренным прикосновением, что он когда-то воображал. Это было падение, всепоглощающее и сладостное. Поцелуй был горьким, как полынь, и сладким, как запретный мед. В нем был вкус греха, настоящего, взрослого греха, которого он всегда так тщательно избегал.       Его руки скользили по спине демона, ощущая под тонкой тканью гибкие мышцы, проступающие лопатки. Он чувствовал, как тот вздрагивает, слышал его прерывистое, хриплое дыхание. Хвост Эграсселя обвился вокруг его бедра, плотный, сильный, живой.       Они падали на ковер из лепестков, и мир сужался до прикосновений, до запахов, до жгучего стыда и еще более жгучего наслаждения. Лололошка терял контроль, слой за слоем его праведность осыпалась, обнажая то, что он прятал так долго и так тщательно — темное, голодное, страстное ядро своей души.       Падение было медленным, словно в густом меду. Спиной он ощущал упругость лепестков, их шелковистую прохладу, сквозь которую пробивалось тепло пола. Эграссель оказался сверху, его длинные волны волос цвета спелой пшеницы окутали лицо Лололошки, как шелковый полог, отрезающий от внешнего мира. Он пах не адским смрадом, а чем-то диким и древним — пылью лунной дороги, озоном после грозы и горьковатой пряностью полыни. — Ты видишь? — прошептал демоненок, и его голос был не искушением, а констатацией факта. — Ты видишь, каков ты на самом деле? Под всеми этими слоями молитв и догм.       Лололошка не отвечал. Он не мог. Вместо слов его руки, будто помимо воли, впились в тонкую ткань демонической одежды Эграсселя. Не отталкивая, а притягивая. Материя с треском поддалась, обнажив бледное, почти сияющее в полумраке плечо, острую ключицу. Кожа демона была удивительно нежной, бархатистой, и священник с жадностью провел по ней губами, чувствуя, как та вздрагивает под его прикосновением.       Этот вздох, этот сдавленный стон, вырвавшийся из глотки Эграсселя, стал для Лололошки оправданием и приговором. Он перевернул их, одним сильным, уверенным движением поменявшись местами. Теперь он был сверху, доминировал, нависая тенью над хрупким, податливым телом. Очки съехали на переносицу, но он не стал их поправлять. Мир и так был четким до боли — каждый испуганный, но полный ожидания вздох, каждое биение жилки на шее демона, пульсирующее в такт его собственному бешеному ритму сердца. — Молчи, — приказал Лололошка, и его голос, всегда такой ровный и тихий, стал низким, хриплым, полным незнакомой самому ему власти.       Его пальцы скользнули вниз, к поясу причудливых демонических штанов. Материя поддалась легко, будто и она понимала неизбежность происходящего. Он обнажал его медленно, с почти клиническим, жестоким любопытством, наблюдая, как под его взглядом розовеет бледная кожа, как вздымается грудь, а зеленые глаза застилает влажная пелена не столько страха, сколько шокового, всепоглощающего возбуждения.       Он видел все — и изящное строение его бедер, и странные, едва заметные узоры на коже у самых тонких мест, похожие на следы сгоревших звезд, и его член, совсем не демонический, а такой же уязвимый и готовый, как и у любого смертного. И его хвост, этот предательский хвост, который бессильно и преданно извивался на лепестках роз, словно прося ласки.       Лололошка не заставил себя ждать. Его собственная одежда — ряса, подрясник — казалась сейчас невыносимой, грубой, враждебной по отношению к тому, что должно было случиться. Он сбросил ее с себя резкими, нетерпеливыми движениями, и вот уже не было ни священника, ни демона, были только два тела, два голодных, одиноких существа, нашедших друг в друге и пытку, и отдохновение.       Когда он вошел в него, мир взорвался в огненном вихре. Эграссель вскрикнул — коротко, глухо, закусив губу, но звук этот был не от боли, а от шока. Шока от этой чудовищной, разрывающей на части близости. Лололошка на мгновение замер, давая ему привыкнуть, чувствуя, как каждое мышечное волокно демона сжимается вокруг него, обжигающе горячее и тугое. Он смотрел в его лицо, в широко распахнутые, полные слез зеленые глаза, и видел в них не ужас, а падение — такое же головокружительное, как и его собственное. — Смотри на меня, — снова приказал он, и Эграссель послушно перевел на него взгляд, полный благоговейного ужаса. — Ты хотел знать мои тайны? Вот она. Вся. Познай ее.       И он начал двигаться. Сначала медленно, почти нежно, вымеряя каждый толчок, каждое касание. Но очень скоро контроль начал ускользать. Его бедра сами задавали ритм — яростный, неистовый, языческий. Это было не соитие, а битва, причастие и наказание в одном флаконе. Каждое движение было словно ударом молота по хрупкой эмали его прежней жизни, и с каждым ударом он чувствовал себя все более живым, более реальным, чем за все годы служения.       Его руки держали Эграсселя за бедра, оставляя на бледной коже красные, яростные следы. Он наклонился, прижавшись губами к тому месту, где шея переходила в плечо, и снова оставил засос — новый, еще более яростный, метку собственности, которую невозможно было оспорить. Демоненок под ним стонал, тихо, прерывисто, его тело уже не было скованным, а плавно изгибалось, отвечая на каждый его толчок. — Лололошка... — его имя, вырвавшееся из губ Эграсселя, прозвучало как молитва и как проклятие.       Это стало последней каплей. Лололошка полностью потерял берега. Он впивался пальцами в его плечи, прижимал его к полу, к лепесткам, чувствуя, как нарастает дикое, неконтролируемое давление внизу живота. Он видел, как лицо демона искажается гримасой надвигающегося оргазма, как его хвост судорожно бьется по лепесткам, и это зрелище было прекраснее любой иконы.       Его собственное извержение было сокрушительным, долгим, выворачивающим наизнанку. Он застонал — глухо, бессвязно, возможно, даже имя Бога, но это уже не имело значения. Он рухнул на Эграсселя, чувствуя, как его спина взмылена потом, а сердце готово выпрыгнуть из груди.       Они лежали так несколько минут, тяжело дыша, приходя в себя. Воздух в библиотеке был густым и тяжелым, пахло сексом, розами и грехом. Лололошка медленно поднялся на локти, глядя на того, кто лежал под ним. Эграссель был бледен, его глаза были закрыты, на ресницах блестели слезы. На его шее, плечах, бедрах цвели багровые синяки и следы от зубов. Он выглядел опустошенным, оскверненным и невероятно прекрасным.       Лололошка мягко, почти с нежностью, провел пальцем по его мокрой щеке, смахивая слезу. — Теперь ты часть моей тайны, — тихо сказал он. — И я — часть твоей.       Он не ждал ответа. Он знал, что пути назад нет. И в глубине души, под грузом стыда и ужаса, он понимал, что не хочет его искать. Ибо сладость падения оказалась сильнее, чем пресный вкус праведности.

***

      Он проснулся с резким, спазматическим вздохом, как будто вынырнув из глубин океана. Грудь вздымалась, сердце колотилось где-то в горле. Простыня была сброшена на пол, а его тело было покрыто испариной и напряжено, как тетива лука. В паху пульсировало, налитое тяжелым, постыдным желанием.       Он сел на кровати, опустив лицо в дрожащие ладони. Тишина комнаты давила на него, становясь обвинением. Лунный свет, еще недавно казавшийся таким чистым, теперь был похож на равнодушный, циничный глаз, взиравший на его падение. — Господи, прости меня, — прошептал он, но слова повисли в воздухе пустыми, лишенными веры. Потому что сквозь стыд и ужас пробивалось другое чувство — лихорадочное, животное удовлетворение. Оскверненный сон был самым ярким, самым реальным переживанием за последние годы.       И самым страшным было осознание, что он не хотел, чтобы он заканчивался.       Он встал, дрожа, подошел к умывальнику и плеснул в лицо ледяной воды. Капли стекали по шее, по груди, но не могли смыть призрачные ощущения чужих губ, чужих рук. Он посмотрел на свое отражение в темном окне — измученное лицо, горящие глаза. Он видел в них не священника, а одержимого.       И он знал, кто вселил в него эту одержимость.

***

      На следующее утро они встретились в трапезной. Эграссель, бодрый и неестественно собранный, с наслаждением наблюдал за Лололошкой. Тот был бледен, под его глазами лежали темные тени, а движения были резковаты, словно он силился сохранить равновесие на качающейся палубе. Его знаменитое спокойствие дало трещину.       Когда их взгляды встретились, Эграссель не отвел глаз. Он смотрел прямо в синие глубины, и в его зеленых глазах не было ни паники, ни подобострастия. В них была понимающая, почти сочувственная улыбка. И вызов.       Он видел его сон. Чувствовал его. И теперь Лололошка знал, что он знает.       Священник не дрогнул, не смутился. Он лишь чуть заметно прикусил губу, и в его взгляде мелькнула та самая темная, неукротимая искра, что Эграссель видел в кладовке. Это была не уступка, а признание. Признание в том, что битва продолжается, но правила ее изменились безвозвратно.       Эграссель медленно, томным жестом, потянулся за кружкой с водой, давая рукаву своей рубахи сползти вниз, обнажая тонкое запястье. Он видел, как взгляд Лололошки на долю секунды задержался на его бледной коже, и его демоническое сердце, или то, что его заменяло, екнуло от предвкушения.       Энергия в нем играла и пела. Он был больше не жертвой и не слугой. Он теперь стал наравне в этой милой игре между ними. И игра, в которую они играли, оказалась куда опаснее и восхитительнее, чем любое искушение, которому его учили в Аду. Теперь он понимал — соблазн был не в том, чтобы заставить святого пасть. Соблазн был в том, чтобы заставить его захотеть падения. И судя по тому, что творилось в этой тихой, чистой трапезной, он был на верном пути.       Лололошка встал из-за стола, чтобы уйти. Проходя мимо Эграсселя, он на секунду остановился. — После вечерней службы, — тихо сказал он, не глядя на демоненка, — зайди в библиотеку. Нужно разобрать новые поступления.       Фраза была самой обыденной, но интонация... Интонация была той же, что и в кладовке, когда он сказал "закрой дверь". Это был приказ и приглашение одновременно. — Хорошо, — так же тихо ответил Эграссель, и его голос не дрогнул.       Лололошка кивнул и вышел. Эграссель остался сидеть, ощущая, как по его телу разливается волна ликования и страха. Вечерняя служба. Библиотека. Темнота за окнами и тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц.       И новый раунд их странной, прекрасной и ужасной игры. Он был готов. Более чем. Ведь теперь он знал, что его противник — или его сообщник? — спал беспокойно, и в его снах властвовали тени, от которых не было спасения даже за стенами храма. А он, демон, чувствовал себя здесь как никогда... дома.