Демон для святого

      Время в стенах храма текло иначе, чем в подземном мире. Оно не было ни растянутым от скуки, ни спрессованным в адский миг вечной спешки. Оно имело свой собственный, неспешный ритм, подчиненный звону колоколов, смене дня и ночи, чередованию трудов и молитв. Для Эграсселя эти дни слились в однородную, но отнюдь не монотонную полосу. Прошла уже не одна неделя с тех пор, как инквизиторы покинули храм, оставив после себя не разгром, а странное, щемящее затишье, в котором его новая, двойная жизнь обрела свои берега.       Он был работником. Он подметал двор, ухаживал за розами, раскладывал свечи, терпя уже привычную, тупую боль в подушечках пальцев. Его руки грубели, мышцы наполнялись силой, а походка потеряла былую неловкость, обретя уверенность простого физического труда. Он был своим, пусть и странным, послушником, к которому все привыкли. Дети больше не спрашивали, ангел ли он, а просто таскали его за собой, требуя показать новые "фокусы" — простейшие иллюзии, от которых сам Эграссель начал получать детскую, бесхитростную радость.       Но под этой внешней оболочкой скрывалось нечто иное. Он был наваждением. Сообщником в тихой, опасной игре, правила которой никто не прописывал, но которую оба соблюдали с почти религиозной строгостью. Их встреча в библиотеке после вечерней службы, о которой Лололошка попросил тогда в трапезной, стала первой из череды других. Они не пересекались в молитвах, не искали случайных прикосновений на людях. Их общение происходило в полумраке библиотеки, в тишине кабинета священника за разбором старых фолиантов, под предлогом "работы с новыми поступлениями".       И каждый раз это было тонкой, изощренной игрой. Лололошка оставался спокойным, собранным, его голос был ровен, а жесты точны. Но Эграссель научился видеть. Видеть легкий румянец на его скулах, когда демоненок "случайно" наклонялся слишком близко. Чувствовать, как воздух между ними сгущается и становится тяжелым, словно перед грозой. Он ловил на себе его взгляд — тот самый, тяжелый, томный, полный немого вопроса и такого же немого ответа.       Эграссель больше не был пассивной стороной. Он впитывал исходящую от священника энергию, эту смесь святой силы и грешной страсти, и она делала его сильнее, увереннее. Его собственная демоническая сущность, приглушенная трудом, теперь тлела внутри ровным, горячим пламенем, питаемым этим странным симбиозом. Он чувствовал себя одновременно и пойманной дичью, и охотником, и от этого голова шла кругом.       Но даже в этой новой, насыщенной жизни находились моменты тихой, щемящей тоски. Тоски по чему-то, что он не мог назвать. По бескрайним, беззвездным просторам Ада? По вечному гулу и смраду? Нет. Это была тоска по чему-то большему. И порой, по ночам, его демоническая душа, словно компас, устремлялась ввысь, к тому единственному, что оставалось неизменным в обоих мирах — к звездам.

***

      Однажды такая ночь выдалась особенно душной. Воздух в его келье был спертым и тяжелым. Сны, обычно яркие и насыщенные отголосками переживаний Лололошки, на этот раз не шли. Беспокойство гнало его с постели. Накинув на плечи простой темный плащ, он на цыпочках выбрался из своей комнаты и направился в сад.       Ночь встретила его прохладой и оглушительной тишиной, нарушаемой лишь стрекотом сверчков. Он запрокинул голову и замер. Небо было черным-черно, усыпанным бесчисленными бриллиантами звезд. Такие же звезды, хоть и видимые сквозь иную дымку, он иногда видел из окон своих демонических библиотек. Они были холодными, далекими точками, символами недостижимых миров и сложных астрономических расчетов. Но здесь, в тишине святого места, они казались ближе. Почти живыми.       Он не заметил, как к нему подошел другой. Просто в какой-то момент он почувствовал знакомое присутствие, и сердце его екнуло. Он обернулся.       Лололошка стоял в нескольких шагах, также глядя на небо. На нем не было рясы, лишь простые штаны и свободная рубашка с расстегнутым воротником, что делало его моложе и уязвимее. В руках он держал не свечу, а небольшой глиняный кувшин и две простые деревянные кружки. — Не спится? — тихо спросил священник, его голос прозвучал глуховато в ночной тишине.       Эграссель покачал головой. — Звезды... зовут, — смущенно пробормотал он, чувствуя, как глупо это звучит.       Лололошка усмехнулся, но не насмешливо, а как-то по-доброму. — Да. Понимаю. Иногда их безмолвие громче любой молитвы.       Он подошел ближе и поставил кувшин на низкую каменную скамью, что стояла в тени розового куста. — Сидел, разбирал бумаги. Наткнулся на этот кувшин. Медовуха. Дар одной из прихожанок. Говорит, от бессонницы. — Он взглянул на Эграсселя, и в его глазах, обычно таких ясных, плелась странная, задумчивая паутина. — Не составишь ли компанию? Выпьем?       Предложение было настолько неожиданным, что Эграссель на секунду остолбенел. Алкоголь? Со священником? Ночью в саду? Это было так далеко от их обычных, выверенных встреч в библиотеке, что казалось сном. — Я... — он хотел отказаться, привести какую-то причину, но его демоническая природа, помнящая редкие, но яркие случаи употребления адских эликсиров, предательски встрепенулась. А что, если... — Я не против.       Они устроились на скамье рядом. Лололошка налил золотистой жидкости в обе кружки. Пахло она медом, травами и чем-то терпким. Эграссель осторожно пригубил. Напиток был сладким, но с ощутимой алкогольной ноткой, которая согревала горло и разливалась по телу приятным теплом. — Ну? — Лололошка наблюдал за ним. — Сладко, — честно сказал Эграссель. — Да, — священник отпил из своей кружки. — Слишком. Но к вечерней прохладе в самый раз.       Они сидели молча, глядя на звезды. Тишина между ними была не неловкой, а насыщенной, полной невысказанных мыслей. — Видишь вон ту, самую яркую? — Лололошка указал кружкой на небо. — Это Люцифер. Утренняя звезда.       Эграссель вздрогнул. Ирония судьбы была слишком очевидной. — Знаю, — пробормотал он. — Падший светоносец. — Падший, — кивнул Лололошка. — Но все еще несущий свет. Пусть и холодный, отраженный. Интересно, о чем он думает, глядя на нас оттуда. — Наверное, о том, как ему было хорошо на его месте, — хмыкнул Эграссель, сделав еще один глоток. Медовуха оказалась коварной — тепло внутри начало превращаться в приятную, расслабляющую тяжесть. — Или о том, что падение открыло ему иной путь, — задумчиво сказал Лололошка. — Может, он не жалеет. Может, он смотрит на нас и видит в наших мелких падениях жалкое подобие своего.       Эграссель посмотрел на него. Лунный свет серебрил его каштановые волосы, делал фарфоровой кожу. Он выглядел уставшим и бесконечно красивым. — Вы часто думаете о падших? — спросил демоненок.       Лололошка повернул к нему голову. Его синие глаза в темноте казались почти черными. — В последнее время — постоянно.       От этого взгляда и от выпитого у Эграсселя закружилась голова. Он отпил еще, чтобы скрыть смущение. Разговор потек сам собой. Они говорили о созвездиях — Лололошка знал их все, рассказывал старые легенды, связанные с ними. Эграссель, в свою очередь, делился демоническими преданиями — о том, как некоторые звезды были, по версии Ада, застывшими слезами низвергнутых ангелов или осколками древних миров, разрушенных в первой войне.       Они спорили, смеялись, их голоса звучали тихо и доверительно в ночи. Эграссель чувствовал, как алкоголь делает свое дело. Мысли становились более плавными, тело — тяжелым и расслабленным. Острая, всегда живая тревога в его груди притихла, уступив место какому-то новому, теплому и немного грустному чувству. Он смотрел на Лололошку, на его улыбку, на то, как он жестикулирует, рассказывая о каком-то особенно запутанном мифе, и внутри него что-то щемило.       Он был демоном. Сидел в святом месте, пил медовуху со священником и говорил о звездах. Это было так нелепо и так прекрасно, что не могло быть правдой.       Лололошка в какой-то момент замолчал. Он смотрел на Эграсселя, и его лицо стало серьезным, задумчивым. В его глазах плелась та самая сложная паутина чувств, которую демоненок научился различать — борьба, желание, нежность и страх. — Эграссель... — начал он, его голос прозвучал тише, почти шепотом. Он повернулся к демону всем корпусом, как бы собираясь задать самый важный вопрос в своей жизни. — Скажи мне...       И в этот самый момент Эграссель, почувствовав, как земля уплывает у него из-под ног, а голова тяжелеет до невозможности, бессильно накренился и рухнул прямо на плечо Лололошки. Его кружка с грохотом упала на камни, расплескав последние капли медовухи.       Лололошка замер, его вопрос так и повис в воздухе, невысказанный. Он смотрел на демоненка, приникшего к его плечу. Длинные светлые ресницы лежали на бледных щеках, рот был приоткрыт, дыхание — ровным и глубоким. Алкоголь, к которому демонический организм не имел ни малейшей устойчивости, сделал свое дело мгновенно и безоговорочно. Эграссель был в отключке.       Священник сидел неподвижно несколько секунд, переваривая происходящее. Затем тихий, сдержанный смешок вырвался из его груди. Он покачал головой, и на его губах появилась уставшая, но безмерно нежная улыбка. — Вот же, — прошептал он, не имея в виду ничего плохого.       Осторожно, чтобы не разбудить его, он поправил плащ на плечах Эграсселя, затем его рука медленно поднялась и легла на его голову. Пальцы Лололошки утонули в мягких, пшеничного цвета волосах. Он гладил их, медленно, ритмично, чувствуя под ладонью шелковистую текстуру и тепло кожи. — И что же мне с тобой делать? — тихо спросил он у ночи, у звезд, у самого себя. — Ты являешься ко мне, чтобы все перевернуть, а потом... вот так. Засыпаешь.       Они просидели так еще с полчаса. Лололошка не двигался, боясь потревожить сон демона. Он смотрел на звезды, чувствуя вес его головы на своем плече, тепло его тела, и тот хаос внутри постепенно утихал, сменяясь странным, непривычным умиротворением. Все сложные вопросы, все терзания и сомнения отступили на второй план, уступив место простому, ясному моменту. Он был здесь. И этот странный, нелепый, прекрасный демон был здесь, с ним, доверчиво прильнув к его плечу.       Наконец, поняв, что так они могут просидеть до утра и Эграссель замерзнет, Лололошка осторожно встал. Он легко, почти без усилий, подхватил спящего демоненка на руки. Тот что-то неразборчиво пробормотал во сне, уткнулся носом в его шею, но не проснулся.       Неся его, как невесту, Лололошка пересек сад и тихо вошел в храм. Он не понес его в крошечную келью в приюте. Он направился к своим покоям. Это было безрассудно, опасно, против всех правил. Но в эту ночь правила казались ему чем-то очень далеким и неважным.       Войдя в свою просторную, аскетичную комнату, он уложил Эграсселя на свою собственную кровать. Тот повернулся на бок, свернувшись калачиком, и погрузился в еще более глубокий сон.       Лололошка постоял над ним, глядя на его спящее лицо, лишенное теперь и тени напряжения или страха. Оно было безмятежным и по-детски чистым. Он потянулся, чтобы снять с него плащ и сапоги, сделал это с привычной аккуратностью, затем накрыл своим собственным одеялом.       Затем он погасил свет и лег рядом. Не обнимая, не прикасаясь, просто лежа на спине, глядя в потолок, ощущая тепло другого тела рядом и его ровное дыхание. Запах медовухи смешался с привычным ароматом ладана и старой бумаги, и с тем неуловимым, диким запахом, что был сутью Эграсселя.       Он думал о своих чувствах. О том вопросе, который так и не успел задать. О том, куда завела их эта игра. Но мысли были тяжелыми и расплывчатыми. Усталость и выпитое делали свое дело.       Через некоторое время он повернулся на бок, лицом к спящему демону. В темноте он видел лишь смутные очертания его лица, бледное пятно кожи, светлые волосы. Его рука сама потянулась и снова легла на его голову, уже во сне.       На этот раз он не боролся с этим чувством. Он просто позволил ему быть. И последней его мыслью перед тем, как сон сомкнул его веки, было осознание простой, непреложной истины: каким бы сложным и грешным ни было то, что он испытывал, в эту ночь, с этим существом рядом, он чувствовал себя менее одиноким, чем за все годы своего служения. И в этом был свой собственный, горький и сладкий парадокс, достойный любой демонической загадки. А утром... утром будет новый день. И они посмотрят, что он им принесет.