Демон для святого

      Первое, что ощутил Эграссель, продираясь сквозь вату свинцового сна, — это непривычную мягкость под щекой и тепло. Не грубую простыню в своей келье, а что-то плотное, теплое, пахнущее чистым льном, ладаном и… чем-то еще. Чем-то глубоко личным, успокаивающим. Он лениво потянулся, и его мышцы отозвались легкой, приятной болью. В голове гудело, но не адской мигренью, а глухим, сонным звоном, будто кто-то забил его голову ватой.       Он медленно открыл глаза.       Его взгляд упал сначала на складки темно-синего одеяла, потом на стену перед ним. Стена была не его. На ней висел простой деревянный крест и полка с несколькими книгами в строгих переплетах. Солнечный свет, чистый и резкий, резал комнату пополам, выхватывая из полумрака частицы пыли, танцующие в воздухе.       Эграссель замер. Это была не его комната.       И тогда он осознал источник тепла за своей спиной. Ровное, глубокое дыхание. Кто-то спал рядом. Очень близко. Он лежал, прижавшись спиной к чьей-то груди, а чья-то рука лежала на его боку, тяжелая и... тёплая.       Ледяная волна паники смыла остатки сна. Он осторожно, с величайшей медлительностью, начал разворачиваться, сердце колотилось где-то в горле. Волосы упали ему на лицо, мешая обзору. Он откинул их дрожащей рукой и увидел.       Лололошка.       Священник спал, повернувшись к нему лицом. Его каштановые волосы были растрепаны, темные ресницы отбрасывали легкие тени на скулы. Он спал без очков, и его лицо казалось моложе, беззащитнее, но от этого не менее внушительным. Его губы были слегка приоткрыты, рубашка съехала, обнажив ключицу. Он выглядел… мирно. И он был здесь. В одной кровати. С ним.       Память Эграсселя отчаянно забилась, пытаясь выловить обрывки прошлой ночи. Звезды. Сад. Говорили о звездах. Потом… кувшин. Медовуха. Сладкий, обжигающий вкус. Разговор становился все теплее, голоса тише… А потом — провал. Черная, бархатная дыра, из которой торчали лишь обрывочные ощущения: тепло на плече, чьи-то пальцы в волосах, чувство абсолютной безопасности и… ничего больше.       "Что мы сделали потом?" — пронеслось в голове ужасной, оглушительной мыслью. Он осмотрел себя украдкой. На нем была его собственная рубашка и штаны, но они были помяты. Одеяло накрывало их обоих. Он не чувствовал ничего необычного в теле, кроме похмельной тяжести, но разве это показатель? Его демоническая природа, всегда такая отзывчивая на эмоции, сейчас была приглушена похмельем, отвечая лишь тупой болью в висках.       Он привстал на локте, стараясь не потревожить спящего священника, и его взгляд упал на ночной столик. Рядом с книгой и потухшей свечой стоял глиняный кувшин и две деревянные кружки, одна — лежала на боку. Вещественное доказательство. Они пили. А потом… А потом он проснулся тут.       Щеки Эграсселя запылали. Мысли неслись вихрем, каждая страшнее предыдущей. Что, если его демоническая сущность, опьянев, взяла верх? Что, если он… он сам? Нет, он бы помнил. Или нет? Алкоголь был для демонов запретной, непредсказуемой субстанцией. Он мог развязать самое потаенное, самое темное. А сны Лололошки, которые он чувствовал… они были полны именно этого. Темного и страстного.       Что, если он не просто заснул? Что, если его падение, которого он так ждал и так боялся, наконец случилось, пока его сознание было отключено? И теперь он лежит в постели у святого отца, и…       Он застонал тихо, безнадежно, и схватился за голову. Это был конец. Абсолютный, бесповоротный конец. Даже инквизиция не казалась теперь такой ужасной. Потому что это… это было хуже. Он разрушил нечто хрупкое и сложное, даже не осознавая этого. Он стал той самой пошлой, вульгарной развязкой, которой так боялся с первого дня.       Да, по сути это и было его заданием здесь, но... После столь долгого времени проведённого в этом месте... Так не хочется уходить. Вряд ли он сможет получить более мирную и спокойную жизнь. А Лололошка? Так предать его хрупкое доверие! Это же как-то... неправильно?       В этот момент Лололошка пошевелился. Он глубоко вздохнул, его брови дрогнули, а затем медленно открылись синие, еще мутные от сна глаза. Он какое-то время смотрел в потолок, потом повернул голову и встретился взглядом с Эграсселем.       И увидел на его лице панику, стыд и полнейшую, животную растерянность.       Уголки губ Лололошки дрогнули. В его глазах, еще не закрытых привычной броней очков, мелькнула знакомая искорка — смесь веселья, нежности и чего-то хитрого. Он приподнялся на локте, не убирая руки с бока демона. — Доброе утро, — его голос был хриплым от сна, но невероятно мягким. — Как самочувствие? Голова не трещит?       Эграссель мог только беззвучно открывать и закрывать рот, словно рыба, выброшенная на берег. Он попытался что-то сказать, но выдавил лишь сдавленное: — Я… мы…       Лололошка проследил за его паническим взглядом, метнувшимся от кувшина к разбросанной одежде, к общей постели. Понимание осветило его лицо, и искорка в глазах разгорелась ярче. Он сделал вид, что потягивается, с наслаждением скрипнув суставами, и невинно спросил: — Что "мы"? Что-то не так? — Мы… что мы вчера… — Эграссель сглотнул комок. — Я не помню. Совсем. После… после третьей кружки все как в тумане. — Ах, — Лололошка кивнул, лицо его стало серьезным, почти озабоченным. Он приподнялся выше, его взгляд скользнул по лицу демона, потом вниз, к его шее, как будто изучая невидимые следы. — Да, медовуха была крепковата. А ты, как выяснилось, совсем не умеешь пить. — Но что произошло? — выпалил Эграссель, его терпение лопнуло. — Почему я здесь? В твоей… в твоей кровати?       Лололошка откинулся на подушку, сложив руки под головой. Его выражение было задумчивым, но в уголках губ играл предательский полунамек. — Ты действительно ничего не помнишь? Ничего? Это… интересно. — Перестань! — Эграссель почти взвизгнул, его нервы были натянуты до предела. — Скажи прямо! — Прямо? — Лололошка приподнял бровь. — Хорошо. Ты много говорил. Очень много. И откровенно.       Эграссель побледнел. — О чем?.. — О многом, — священник говорил медленно, растягивая слова, наслаждаясь каждым мгновением. — О том, как тебе нравится, когда я смотрю на тебя во время службы. О том, как ты чувствуешь мои сны. О том, каким беспомощным и прекрасным я выгляжу, когда теряю контроль.       Каждое слово было будто ударом хлыста. Эграссель чувствовал, как горит все его тело. Это было хуже, чем он мог предположить. Он не просто что-то сделал. Он все выболтал, чёрт побери! Все свои самые постыдные, самые сокровенные наблюдения и чувства. — Потом, — продолжил Лололошка, его голос стал тише, интимнее, — ты пожаловался, что в твоей келье холодно. И одиноко. И попросился остаться. Ну, я не мог отказать, правда? Ты был таким… настойчивым.       Эграссель закрыл лицо руками. Ему хотелось провалиться сквозь землю, испариться, вернуться в Ад и потребовать, чтобы Астарот стер его имя из всех демонических книг. Это был абсолютный, тотальный позор. — И… и что потом? — его голос донесся из-за ладоней, глухой и полный отчаяния.       Лололошка сделал паузу, долгую и мучительную. Он наблюдал, как дрожат плечи демона, как его длинные уши прижались к голове в унижении. — Потом… — он наклонился чуть ближе, и его следующая фраза прозвучала как теплый, обжигающий шепот. — Потом ты сказал, что хочешь почувствовать, каково это — быть по-настоящему близко. Без игр. Без этих наших… танцев в библиотеке.       Эграссель аж подпрыгнул на месте. Он отнял руки от лица, и Лололошка увидел в его зеленых глазах настоящий, неподдельный ужас. Не страх инквизиции, а страх перед самим собой, перед тем, на что он, оказывается, был способен в опьянении. — Я… я это сказал? — прошептал он. — Да, — кивнул Лололошка, его лицо было непроницаемо. — И знаешь, что самое удивительное? Твои глаза. Они были такими искренними. Такими… жадными. Как будто ты всю жизнь этого ждал.       Эграссель не выдержал. Слезы стыда и беспомощности выступили на его глазах. Он отчаянно замотал головой. — Нет… нет, нет, нет… Я не хотел… Я не…       Он начал судорожно отодвигаться к краю кровати, намереваясь сбежать, скрыться, зарыться в самом дальнем углу сада и никогда не показываться. Но его движение было резким и неуклюжим, он запутался в одеяле и чуть не свалился на пол.       И в этот момент Лололошка не выдержал.       Тихий, сдавленный смешок вырвался из его груди. Он тут же перерос в мягкий, теплый смех. Он не был злым или издевательским. Это был смех облегчения, нежности и небольшого укора самому себе за зашедшую слишком далеко шутку. — Эграссель, успокойся, — сказал он, все еще смеясь, и его рука протянулась, чтобы поймать демона за запястье, прежде чем тот скатится с кровати. — Успокойся, глупыш. Я шучу.       Эграссель замер, уставившись на него с мокрыми от слез глазами, полными полного непонимания. — Ч… что? — Я шучу, — повторил Лололошка, его смех стих, сменившись той самой, бесконечно доброй улыбкой, которая иногда появлялась в его глазах. Он потянул демоненка обратно, ближе к себе. — Ничего из этого не было. Ну, кроме того, что ты действительно много говорил. О звездах, о созвездии Цефея, если быть точным. Ты доказывал, что в демонической астрономии его называют Искалеченным Стражем. Это было довольно увлекательно.       Эграссель сидел, онемев, его разум отказывался перестраиваться. — Но… но ты сказал… — Я сказал то, что видел в твоих глазах сейчас, — тихо прервал его Лололошка. Его пальцы мягко разжали хватку на запястье и вместо этого взяли Эграсселя за подбородок, заставляя того смотреть на себя. — Я видел этот ужас. Это ожидание худшего. И мне стало… жаль тебя. И немножко — себя. Потому что я понял, как легко сломать эту нашу хрупкую… что бы это ни было. Одной неосторожной шуткой.       Он вытер большим пальцем слезу, скатившуюся по щеке демона. — Вот правда: ты выпил две кружки, начал говорить все громче и смешнее о звездах, потом вдруг замолчал, посмотрел на меня так, будто хотел задать важный вопрос… и рухнул мне на плечо. Мгновенно уснул. Сопишь, кстати, тихо, но мило.       Эграссель слушал, широко раскрыв глаза. Его паника начала отступать, уступая место новому витку смятения, но на этот раз смешанного с диким, всепоглощающим облегчением. — И… и все? — пробормотал он. — И все, — подтвердил Лололошка. — Я посидел с тобой, потом отнес тебя сюда, потому что в твоей келье действительно холодно, а на улице оставлять спящего — не вариант. Раздевать тебя не стал, только снял плащ и сапоги. Уложил, укрыл. И лег спать сам. Вот и вся страшная тайна.       Он отпустил его подбородок и, неожиданно для обоих, обнял. Не страстно, не пожирающе, как в том сне или в кладовке, а просто. Крепко и по-дружески. Прижал его голову к своему плечу.       Эграссель застыл, его тело сначала напряглось, а потом обмякло, растворившись в этом объятии. Запах ладана, льна и теплой кожи заполнил его сознание, вытесняя остатки страха и стыда. Он был таким… реальным. Таким твердым. И таким милосердным. — Прости, что напугал, — прошептал Лололошка ему в волосы. — Это было глупо с моей стороны. Просто ты выглядел таким… растерянным и милым. Я не удержался.       Эграссель не ответил. Он просто стоял, зарывшись лицом в его плечо, позволяя волнам облегчения омывать его. Ничего не случилось. Он не опозорился навеки. Он просто напился и уснул, как нелепый ребенок. И этот человек, этот святой, непроницаемый, загадочный человек, не оттолкнул его. Он принес его в свою комнату. Укрыл своим одеялом. И теперь… обнимал. — Я думал… — голос Эграсселя был глухим, приглушенным тканью рубашки. — Я думал, что все испортил. Навсегда. — Ничего нельзя испортить навсегда, — сказал Лололошка, и в его голосе прозвучала какая-то странная, горьковатая нота. — Особенно то, что еще даже толком не началось.       Он не стал расшифровывать эти слова. Просто еще немного погладил демона по спине, а потом осторожно отпустил. — Ну что, — он потянулся к очкам на тумбочке и водрузил их на нос, мгновенно вернув себе привычный облик собранного священника. — Как насчет того, чтобы раздобыть тебе чего-нибудь от головной боли? А то ты выглядишь так, будто тебя прогнали через жернова.       Эграссель кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он слез с кровати, ощущая под ногами прохладный пол. Мир вокруг все еще казался немного нереальным, размытым, но уже не враждебным.       Пока он надевал сапоги, Лололошка стоял у окна, глядя на залитый солнцем двор. Его профиль был строгим и задумчивым. — Эграссель, — позвал он, не оборачиваясь. — Да? — В следующий раз, если захочешь узнать, что было или чего не было… просто спроси. Прямо. Без паники. — Он обернулся, и в его синих глазах за стеклами не было ни насмешки, ни игры. Была только усталая, честная серьезность. — Эти шутки… они слишком опасны. Для нас обоих.       Эграссель понял. Это был и урок, и извинение, и установление новой, более хрупкой границы. Он кивнул. — Хорошо. Я буду спрашивать. — Отлично, — Лололошка улыбнулся, и на этот раз улыбка была простой, светлой, почти мальчишеской. — А теперь идем. Брат Дилан, наверное, уже рвет и мечет, не видя тебя на подметании двора. И скажи ему, что это я тебя задержал с… проверкой складских книг. Да, так и скажи.       Они вышли из комнаты вместе, и утренний свет, падающий в коридор, казался Эграсселю не таким уже ослепительным и враждебным. В груди, вместо ледяного комка стыда, теперь теплилось что-то новое — неловкое, смущенное, но прочное. Это было доверие. Доверие, которое не сломалось от глупой шутки, а, возможно, даже укрепилось, пройдя через это жаркое горнило паники и облегчения.       Он украдкой взглянул на идущего рядом Лололошку. Тот смотрел прямо перед собой, но уголок его губ был слегка приподнят. И Эграссель подумал, что быть "работником" в этом храме — это не только подметать двор и терпеть боль от свечей. Это еще и просыпаться в чужой, но странно родной постели, позволять себя дразнить и потом — обнимать. И учиться задавать прямые вопросы. Потому что некоторые звезды, как оказалось, лучше разглядывать на трезвую голову. И некоторые чувства — тоже.