Во тьме

В этот раз она прячется в сарае, где складывают собранный урожай. У стены — мешки с репой, в углу возвышается бочка с, кажется, капустой... как она может быть в чем-то уверена, если здесь нет единственного запаха, который порадует, а человеческую пищу она в последний раз ела почти четыре века назад? Кто вспомнит, что Первый Убийца был земледельцем, если плоды этой земли на губах его потомков оставляют лишь вкус праха? Впрочем, массивные ребристые тыквы, уложенные на полу в два ряда, она узнает и на ощупь. Они твердые, тяжелые и позволяют занять беспокойные руки. Оставаться здесь нельзя, это определенно. Крестьяне заканчивают работу с закатом, и даже случайно попавшего внутрь луча хватит, чтобы ее ранить, а уж если свет хлынет сюда всей своей необъятной чистотой... Стойкость лишь продлит агонию. Даже если случится чудо, и кто-то заглянет сюда уже по темноте, то увидит хладный недвижный труп. Она и в лучшие времена могла выдать себя разве что за больную, а сейчас... сейчас все очень плохо. Все покатилось в тартарары еще в Константинополе — она по слепоте своей лихо подтачивала собственную душу, ведясь на иллюзии, уловки и гнев, в котором стирались грани между нею и Зверем. Итог теперь был налицо — она засыпает слишком рано, встает слишком поздно, а уж если посмотреть в глаза отражению, то там итог красуется в самом деле на лице. Нет, оставаться здесь нельзя. Придется опять закапываться в землю, чтоб переждать день, потом отряхиваться от комьев почвы, как последняя безродная шавка... Злоба закипает под грудиной: почему? зачем? Можно просто выйти наружу и взять свое! Они ужинают, разговаривают, смеются, молятся на ночь, такие жалкие, мягкие и хрупкие, они ничего не смогут сделать, если хищник войдет под их кров. Что ей их вилы, ножи, топоры? Она не чувствует боли, она заращивает самые чудовищные раны в мгновение ока, здесь нет убийцы более умелого, чем она! Это будет сладко и горячо, она так замерзла в этих пустошах, они видят солнце каждый день, пусть поделятся, пусть отдадут, я замерзла, я голодна, я голодна, голодна-голодна-голодна, я жажду! Она вздрагивает, и тыква трещит под хваткой намертво впившихся пальцев. Мякоть кажется почти теплой на ледяной коже, и Зверь вскидывается внутри, красочно воображая, что это может быть драгоценная кровь. Он... она... хочет. Хочет безумно сильно, ледяная бездна под ребрами требует наполнения, и плевать, что ее никогда не залить до краев. Руки, что должны нерушимо держать цепи, трясутся. — ...и не введи нас во искушение, — бормочет она, отшвырнув тыкву и пятясь к двери, — но избави нас от лукавого... Как же хочется сорваться и броситься к хижинам. — ...избави... Она ковыляет на деревянных ногах, уходя прочь, к окраине, к лесу, всеми силами души, жалкой, расколотой в тысячу осколков души удерживаясь на выбранной дороге. Несмотря на глубину падения, что-то в ней еще способно испытывать стыд.