Во тьме

Энн ждала возвращения сына, но болезнь вошла в город раньше. Она пришла с королем — во всем, кроме не свершившегося еще помазания, — и передовыми отрядами его армии, бретонскими наемниками, воевавшими не за установление истины и справедливости, а за звон монет. Теперь же они стремительно уходили в землю, которую знатно успели залить кровью... беда лишь в том, что тащили туда за собой местный добрый люд. Энн ждала сына еще в начале сентября, но теперь надвигался октябрь, снаружи по улицам полз мерзкий белесый туман, словно бы пивший жизнь из тех, кого касался холодными щупальцами, а она лежала в постели, дрожа от озноба, и куталась в одеяла, не в силах даже подняться. Да и куда, в сущности, пойти? Дома соседей пустовали уже несколько дней... Нестерпимо ломило плечи и шею, Энн чуть не плакала, пытаясь свернуться в клубок, но тепло, казалось, все ускользало и ускользало — по скрипучим доскам мимо давно остывшего очага, в проклятый туман. Была бы она трезва умом, то думала бы о том, что даже не сможет исповедоваться перед смертью, но мысли не слушались. Где-то шумно протоптала по полу мышь, и Энн вспомнила, что кот убежал на чердак. Вот распоясались же, негодные... Надо бы встать да согнать паршивца вниз, чтоб выполнял свою работу, но как же хочется спать. Может, и шея болеть перестанет... Кто-то отбросил край одеяла с ее лица, стянул с головы пропитанный потом колпак. Энн слабо запротестовала, заморгала, пытаясь вглядеться в темноту, но только и поняла, что кто-то склонился над ней, придерживая ее лицо сладостно холодными ладонями: — Не спи, — голос оказался женский, незнакомый, исполненный хмурого беспокойства. — Заснешь — не проснешься больше! — Мыши, — невнятно отозвалась Энн, — Пэтчез убежал на чердак... он должен ловить мышей! — Потом, — к ее губам прижали край чашки с чем-то теплым и терпко пахнущим. — Найдешь кота сама, мне он в руки не дастся. Сейчас пей. Холодная ладонь легла на горячую шею, чересчур острые ногти на мгновение задержались у бьющейся жилки, но затем от прикосновения разлилась блаженная безболезненная прохлада. — Пей, — вновь наказала женщина и отступила. Энн, закивав, приложилась к отвару, а незнакомка тихо прошла к очагу и поворошила в нем кочергой. — Совсем потух... Незнакомка раздраженно ругнулась на неведомом певучем языке и принялась возиться, пока Энн допивала до дна. Чиркнуло огниво, посыпались искры. Энн, моргнув, вздрогнула и уронила чашку на постель, когда незнакомка отпрянула от очага, будто на нее попытался наброситься бешеный пес. — Выпила? — пламя бросило отсвет на белую, почти мраморную щеку, вспыхнуло в сощуренном бледном глазу. — Молодец. Кутайся давай, я пока сварю новую порцию. Помни, не смей засыпать — хотя бы пока не рассветет! Энн, ошарашенная всем происходящим и слегка пугающим напором в молодом — и правда молодом, ей же едва ли двадцать в лучшем случае, — голосе, вновь закивала. Туман все так же подрагивал за приоткрытой дверью, но уже не смел пытаться вползти внутрь. Днем Энн проснулась вся мокрая от пота, но без боли и без озноба. Об ангеле-хранителе, унесшем ее болезнь, напоминал только выкатившийся из очага на пол остывший уголек. Пэтчеза пришлось выманивать крыночкой молока — он забился в угол чердака и странно принюхивался к хозяйке, топорща шерсть.