RUNRUNRUN

Я помню, как он впервые посмотрел на меня. Не просто взглядом — внутрь, глубоко, так, будто я уже была его, просто сама об этом ещё не знала. Мы тогда учились в одном корпусе, и я несколько раз ловила себя на мысли, что его глаза будто ищут кого-то. Умный, спокойный, с вечно небрежно уложенными волосами и этими слегка улыбающимися губами. Он был тем, кого замечают все. Но обращается — почти ни с кем. До того дня, когда я набралась смелости и подошла первой. — Ты Минхо, да?.. — спросила я, и он обернулся так медленно, будто знал, что именно я подойду. Он улыбнулся. Не просто уголками губ — он улыбнулся глазами, как будто эта встреча была частью какого-то плана. — А ты — бабочка, — сказал он. — Такая лёгкая, что почти не дотрагиваешься до земли. Тогда я только засмеялась. Подумала: странный, но милый. Я даже не сразу поняла, что он знает, как переводится моё имя. С того дня мы были вместе почти постоянно. Он был внимательный. Помнил, какой кофе я пью. Знал, в каком моменте фильма я заплачу. Писал мне, когда у меня болела голова, и появлялся у двери с таблетками. На парах он всегда сидел рядом — сначала просто рядом, потом ближе, потом так близко, что я чувствовала его дыхание на коже, даже когда он молчал. Иногда он просто смотрел. Словно изучал. Как будто пытался что-то запомнить. Все думали, что он просто тихий. Знаешь, такой человек, который не лезет в центр внимания, но если он вдруг смеётся — хочется смеяться вместе с ним. Его улыбка была тёплой, как солнце, но не обжигающей. Такой, которая остаётся с тобой даже после того, как он уходит. У нас была компания — шумная, настоящая. Мы зависали после пар, ели лапшу на ступеньках перед библиотекой, обсуждали самые тупые вещи и строили планы на лето, в которое почти никто не верил. И он был среди нас. Всегда чуть в стороне, но никогда — вне. Он слушал. Запоминал. Улыбался. Он не трогал меня. Ни разу. До того дня. Мы тогда гуляли по парку после праздника — кто-то из друзей пошёл впереди, кто-то отстал. Было холодно, почти зябко. И вдруг он подошёл ближе. Никаких слов. Ни намёка, ни взгляда, ни просьбы. Просто — подошёл. И обнял. Тихо. Мягко. Но так, что воздух пропал из груди. Его руки были крепкие. Сильные. Но держали меня осторожно, как будто я могла рассыпаться. Я обвила его шею. Мои пальцы коснулись его волос. Он положил голову на моё плечо, как будто искал в этом мире только тишину — и нашёл её во мне. Я помню, как сильно билось моё сердце. Я тогда подумала, что это и есть — любовь. Говорили, что наш город опасен. Люди исчезали. Просто — исчезали. Без следов, без криков, без свидетелей. Их лица висели на обшарпанных стенах супермаркетов, на остановках, на заборах у школ — мёртвая галерея из выцветших фотографий и безнадёжных слёз. Но я не думала об этом серьёзно. Потому что меня всегда провожал он. Минхо. Он не просто шёл рядом. Он будто охранял меня. Плечом отгораживал от улицы, взглядом — от тревоги. Мы часто шли молча, и всё же в этих прогулках было больше смысла, чем во всех разговорах за день. Он не отпускал меня до самой двери. Не как формальность — а как ритуал. Как будто не мог просто развернуться и уйти, пока я не окажусь в безопасности. — У тебя лампочка у входа опять мигает, — сказал он однажды. — Это мне не нравится. — Я попрошу соседа поменять. — Не надо соседа. Я сделаю сам. — Минхо... — Я не шучу, Наби. Он смотрел серьёзно. Спокойно, но с ноткой... чего-то ещё. Я не могла это тогда определить. Заботу? Тревогу? Контроль? Потом, когда я вспоминала эти слова — они звучали иначе. Но тогда… Я просто улыбалась и чувствовала, как тепло разливается внутри. Мы стояли у двери. Он обнимал меня — крепко, но мягко. Его пальцы осторожно касались моей спины, будто проверяли: не исчезну ли я, если дунет ветер. Он был выше меня на две головы, и когда я прижималась к нему, мне приходилось немного подниматься, чтобы обнять его за шею. — Ты вся дрожишь, — прошептал он как-то раз, легко скользнув пальцами по моей щеке. — Неужели от холода? — От тебя, наверное, — ответила я, чуть смущённо. Он улыбнулся. Медленно. Почти лениво, но в этой улыбке было столько тепла, что я на миг забыла, как дышать. Он никогда не делал первого шага. Не тянулся к губам. Не вторгался. Он ждал. Терпеливо. Уверенно. И тогда, в один вечер, я больше не смогла. Поднялась на носочки. Взяла его лицо обеими руками — прохладные пальцы коснулись его щёк, скользнули к вискам. — Минхо... Он посмотрел на меня. Его глаза были такими тёмными, что я на миг почувствовала, будто падаю. Но это было приятное падение. Без страха. Я наклонилась. И поцеловала его. Он не отпрянул. Не удивился. Просто обнял крепче, как будто давно ждал этого момента. И в этот самый миг я почувствовала — он меня забрал. Не в смысле "влюбился". Нет. Он взял меня себе. И больше не собирался отпускать. Неделю назад.... Я сидела на диване в его гостиной. Минхо сказал, что выйдет буквально на минуту — что-то там с душем, "дай пару секунд, бабочка". Но прошло уже почти двадцать. Мы должны были встретиться с друзьями через час. Сегодня я пришла к нему — такое бывало редко. Обычно он приходил ко мне, провожал, заботился. Сегодня — наоборот. И всё же... Почему так долго? Я осмотрелась. Комната, в которой я находилась, была идеальной. Гладкие, как стекло, поверхности. Подушки ровно, словно по линейке, разложены на диване. На столе — ни единой бумаги. Ни книги. Ни чашки. Ничего, кроме вазы с искусственными цветами. Как будто здесь никто не живёт. Как будто никто и не жил. Мне стало скучно. Не потому что нечем заняться — потому что было слишком тихо. Пугающе. Я поднялась, подошла к полке. На ней стояли книги. Но... их было немного. И они казались новыми, как будто куплены ради декора. Я провела пальцами по корешкам — не было ни пыли, ни тепла. Дом казался чистым. Слишком чистым. Без запахов. Без жизни. Слишком большим для одного человека. Я на цыпочках прошла в коридор. Одна за одной — двери. Закрытые. Минхо редко пускал меня дальше гостиной и кухни. Не потому что запрещал. Просто... всё было как-то по умолчанию. Но сейчас меня тянуло вперёд. Неосознанно. — Минхо? — позвала я, не громко. Тишина. Я положила ладонь на дверную ручку одной из комнат. Нерешительно. Сердце заколотилось чуть быстрее. — Минхо, я просто… — начала я, почти шепотом, будто оправдываясь, но слов не хватило. Щелчок. Дверь приоткрылась. Комната притягивала. Будто знала, что я здесь. Будто ждала, когда я всё-таки сделаю шаг. Я не хотела. Правда. Но рука уже лежала на дверной ручке. Сухая ладонь. Холодный металл. Щелчок. Я открыла. Сначала — темно. Затем, чуть сбоку, загорелся маленький потолочный светильник. Неестественный, жёлтый. Как в подвале. Он мигнул… и открыл мне всё. Запах. Металла. Крови. Плесени. Я сделала шаг — и замерла. Комната была выкрашена в чёрный и серый. Не обои — бетон. Стены, как в подвале. Грубые. Шершавые. На полу — цепи. Настоящие. Толстые. Кованные. Половина была прибита к стене, вторая — аккуратно свернута, как будто кто-то их складывал после использования. Рядом — широкий деревянный стол. Нет, не стол. Платформа. Покрытая резиной. На ней — пятна. Бурые. Застывшие. И инструменты. Лежали ровно, как хирургические. Стерильные. Очищенные. Разложенные по размеру. Лезвия. Зажимы. Крючья. Кожаные ремни. Я не могла дышать. Грудь сжалась. Колени предательски дрожали. Сердце билось где-то в горле. А мозг пытался сказать: это не может быть настоящим. это не он. это кто-то другой. ты ошиблась. Но я не ошибалась. Это была его комната. Он знал, что я здесь. Знал, что открою. Наверное, даже хотел, чтобы я увидела. И именно в этот момент, когда я шагнула назад, пытаясь убежать — я почувствовала её. Его руку. Тёплую. Уверенную. На своём животе. — Зачем ты сюда вошла? — Тихо. Почти нежно. — Я же говорил… не трогай закрытые двери. Я не могла дышать. Мир вокруг потерял звуки. Всё будто ушло под воду — приглушённо, липко, искажённо. Я смотрела на цепи. На тёмные пятна. На блестящие лезвия, разложенные ровно, как по линейке. И чувствовала его руку. На животе. Тёплую. Уверенную. Слишком спокойную. Я хотела закричать. Правда. Но ничего не вышло. Горло пересохло, губы не слушались, сердце гудело в ушах. Он стоял за моей спиной. Близко. Слишком близко. Он наклонился. Его губы коснулись моей шеи. Сначала легко, почти как поцелуй. Потом чуть глубже — вдох. Его вдох. Я вздрогнула. Тело будто оцепенело. Страх пришёл не сразу. Он пришёл поздно. Слишком поздно. — Я не злюсь, — прошептал он. Голос всё такой же. Тот самый Минхо. Тихий. Спокойный. Любящий. — Просто… тебе не стоило. Он прижал меня к себе. Обеими руками. Крепко. Я почувствовала, как он положил подбородок мне на плечо. Как будто мы просто обнимались у двери. Как будто ничего не произошло. Но я знала. Теперь всё складывалось. Почему он не боялся. Почему никогда не комментировал исчезновения. Почему в его глазах не было ни ужаса, ни вопросов. Потому что это был он. Он знал. Я пыталась сделать шаг. Хотела выйти. Убежать. Сказать хоть что-то. Но тело не слушалось. Страх как паралич. Он всё ещё держал меня. — Наби, — он прошептал моё имя, так, как всегда. Так, как будто ничего не изменилось. — Ты же знаешь… я не могу тебя отпустить. Он развернул меня лицом к себе. Легко, без усилия, будто танец. Я не сопротивлялась. Не могла. Его ладони легли на моё лицо. Тёплые. Знакомые. Те самые, что обнимали меня у двери. Что держали, когда я плакала. Что касались меня так бережно, как будто я была из стекла. Но теперь... Теперь в его глазах было другое. Что-то, чего я раньше не видела. Что-то, что не могло быть просто «усталостью» или «напряжением». Это было безумие. Мягкое, обволакивающее. Как пелена. Как дым, в котором тонет всё живое. — Минхо, — прошептала я. — Что ты делаешь? Он улыбнулся. Так по-доброму. Так по-своему. — Всё хорошо, бабочка. — Просто... доверься мне. Его пальцы скользнули к моим векам. Он нежно прикрыл мои глаза. — Не смотри. — Просто почувствуй. И я поверила. На одно ужасное мгновение — я поверила. Потому что его голос был прежним. Потому что его руки были тёплыми. Потому что я всё ещё любила его. Он наклонился ближе. Я слышала, как медленно закрывается дверь за моей спиной. Не щелчком. Тихо. Почти ласково. Я не заметила. Я не хотела замечать. Потому что следующая секунда была вся — о нём. Он поцеловал меня. Не так, как раньше. Не мягко. Не медленно. Поцелуй был грубым. Жадным. Требовательным. Словно он хотел впитать меня целиком. Забрать. Удержать. Уничтожить — и собрать заново. Я вздрогнула. Мозг кричал:       . Сердце шептало: останься. Он никогда не был таким. Он всегда ждал. Он всегда слушал. Но теперь... Теперь он брал. И я не знала, что страшнее: — этот новый Минхо, или то, что я не сразу оттолкнула его. Прошло две недели. С того самого дня, когда я открыла дверь, которую не должна была. С тех пор он изменился. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило. Он стал требовательнее. Тон — ниже. Приказы — тише, но чётче. Он не спрашивал — говорил. Но всё остальное... Осталось. Его руки. Его голос. Его прикосновения. Нежные. Почти неживые. Как шелк. Как яд. Когда он снова позвал меня к себе — я не хотела. Каждая часть меня кричала: “нет.” Но я пошла. Я знала — если не приду, он всё равно найдёт. Он всегда находит. И, что страшнее всего — я хотела, чтобы он нашёл. Вечер был почти обычным. Фильм. Молча включённый. Он знал, что я не смотрю — но не спрашивал. Еда. Он приготовил моё любимое. Я не ела. Он смотрел. Молча. А потом сказал: — Попробуй. Для меня. И я попробовала. Ночь. Дом был тёплым. Тишина. Он сидел рядом. Плечо к плечу. Слишком близко. Я слышала его дыхание. Ощущала его взгляд. Как будто он не моргал. Как будто он читал меня. Когда он притянул меня к себе — я не сопротивлялась. Потому что тело уже не слушалось. Потому что мозг устал бороться. И потому что... мне было нужно. Хоть что-то, что чувствуется настоящим. Поцелуй. Жадный. Медленный. Глубокий. Его рука легла на мою талию. Вторая — в волосы. Он притянул меня к себе так, будто боялся, что я исчезну. Будто хотел вдавить меня в себя. Я была на нём. Обеими ногами на его бедрах. Его пальцы скользнули под мою рубашку. Он не говорил ни слова. И я — тоже. Его глаза. Чёрные. Горящие. Сумасшедшие. Но… родные. Он целовал мою шею. Я дрожала. Не от страха — от внутреннего крика. Он был грубее. Сильнее. Требовательнее, чем когда-либо. Но я не остановила. Я не убежала. Потому что я знала: Если уйду — Он найдёт меня. И тогда… Мне уже не будет так хорошо, как сейчас. Она изменилась. Это видели все. Даже те, кто не знал подробностей. Взгляд стал тише. Медленнее. Отстранённее. Она больше не смеялась как раньше — звонко, легко. Теперь её смех был похож на вежливую реакцию, а не на живую эмоцию. Друзья замечали. Сначала — по мелочам. Потом — по всему. Она стала забывать встречи, отдаляться, будто что-то забрало её внимание. Её тело было здесь, но остальное… нет. Родители были встревожены. Она не объясняла, что происходит. Скользила, уходила от разговоров, улыбалась на автомате. Но мать всё равно плакала ночами, а отец начал звонить ей каждое утро, просто чтобы услышать голос. Она не говорила. Потому что… что можно было сказать? Что она видела его руки — по локоть в крови. Что она видела, как он улыбается, стоя над чем-то, что уже не движется. Что после этого — он мыл руки, аккуратно, как хирург. С любовью. И потом — шёл к ней. С той же улыбкой. С теми же руками. Она позволяла ему прикасаться. Даже больше — искала эти прикосновения. Они становились якорем. Больной реальностью. Он становился домом, от которого хотелось сбежать и в который хотелось вернуться. С каждым днём, когда по новостям сообщали о пропавших, она слышала только глухое “Минхо...” в собственной голове. И ничего не могла сделать. Он менялся. Медленно. Неуловимо. Но менялся. И вместе с ним — менялась она. Границы стирались. Между "любовь" и "одержимость". Между "страх" и "влечение". Между "я." и "он". Она думала о том, чтобы уйти. Просто исчезнуть. Куда угодно. Подальше. От него. От города. От самой себя. Но она знала — он найдёт. Он всегда найдёт. И тогда… тогда ей не будет так хорошо, как было раньше. И, может быть… Может быть, он и не один болен. Может быть, в этом всё и дело. Что любовь, которую они создали, была болезнью. И они болели ею вместе. Она решила. Не сразу. Не за день. Но сегодня — всё. Сегодня она уйдёт. Она собирала вещи тихо. Долго. Как будто от этого зависела её жизнь. Сложила немного одежды, паспорт, наличные. Телефон. Зарядка. Она купила билет на поезд. Ночной. Уезжает первый вагон. Скоро. На экране телефона светилось их фото. Минхо целует её в щёку, а она смеётся. В тот момент — она ещё была собой. В тот момент — она ещё верила, что это любовь. Теперь она смотрела на фото и пыталась понять: когда всё стало неправильным? и станет ли снова правильным, если уйти? Она хотела верить, что станет. Или просто хотела верить хоть во что-то. Часы. До отправления — сорок минут. Она тихо вышла из квартиры. Закрыла дверь за собой. Сердце билось в горле. На улице было прохладно. Темно. Она шагала по тротуару. Сумка на плече. В голове одна мысль: поезд. Сесть. Уехать. С любой станции. Куда угодно. Вдалеке уже светилась вывеска вокзала. Осталось совсем чуть-чуть. Ещё немного. Ещё несколько шагов. И — она свободна. Она почувствовала лёгкую дрожь в руках, но продолжала идти. Внутренний голос шептал: сейчас, сейчас, ты справишься… И вдруг — темнота. Не ночь. Не выключенный фонарь. Темнота — как будто кто-то выдернул мир из розетки. Резкая. Холодная. Её тело дёрнулось, сумка выскользнула из рук. Она почувствовала запах. Сладкий. Химический. Горло перехватило. Мир поплыл. Она хотела крикнуть, но губы не слушались. Тело стало ватным. Ноги подогнулись. Последнее, что она успела почувствовать — чьи-то руки. Тёплые. Сильные. Знакомые. И услышала голос. Тот самый. — Я же говорил, бабочка… — Я всегда тебя найду. Тьма накрыла её окончательно. Она лежит на моём колене. Тяжёлая. Тёплая. Дышит. Моя бабочка. Глаза ещё закрыты, ресницы едва дрожат. Она ещё между. Между сном и мной. Иногда я думаю — когда она во сне, я ей снусь? Пальцы в её волосах. Осторожно. Не давлю. Просто держу. Чтобы никуда. Чтобы совсем никуда. Она пыталась уйти. Опять. Я этого не люблю. Смешно: ведь я дал ей всё. Уют. Тепло. Себя. А она — снова чемодан. Снова вокзал. Снова мысль: «Если я уйду, он не найдёт». Серьёзно? Она шевелится. Медленно. Плавно. Веки дрожат. Плечи напрягаются. Я чувствую — она возвращается. Проснулась. Но пока не осознаёт. Пока ещё не поняла, где она. И с кем. Я прислонился к дереву. Мох влажный, кора впивается в спину, но это приятно. Земля пахнет дождём. Воздух — ею. Только ею. Она поднимает голову. Морщится от света. Ресницы цепляются друг за друга. Открывает глаза. И смотрит прямо на меня. Я улыбаюсь. Она пока ещё не боится. Она просто не понимает. Ещё секунда — и поймёт. Я чувствую, как это приходит. Медленно. Как тень на воде. Она узнаёт деревья. Мою куртку. Мою руку, лежащую у неё под шеей. Её взгляд становится резче. Жёстче. Напуганней. И вот он — момент. Она боится меня. Так, как должно быть. Чисто. Ясно. Как музыка в тишине. Я почти шепчу: — Привет, бабочка. Её зрачки сужаются. — Где мы?.. — голос глухой, как через сон. Сломанный. Пустой. Очень красивый. Я смотрю на неё. Молча. Долго. Вдох. Выдох. — Ты снова пыталась улететь, — говорю тихо. — Зачем? Она открывает рот, но слов нет. И не нужно. Я всё уже слышал — даже то, что не сказала. Ты не знала, что когда убегаешь от меня — бежишь к себе хуже. Я провожу пальцами по её щеке. Медленно. Как по стеклу, на котором может остаться трещина. — Я не сержусь. — Я просто… разочарован, бабочка. Она приподнимается. Плечи дрожат. Глаза бегают. Ищет выход. Ищет спасение. Но нет ни тропинки. Ни звуков. Ни людей. Только я. И лес. Я наблюдаю. Спокойно. Как ветер перед бурей. — Я люблю тебя, — говорю снова. — И ты меня тоже. Просто… иногда забываешь. Она сжимает губы. Не отвечает. Я встаю. Тень от меня падает на её лицо. Она отодвигается. Медленно. Сухие листья шуршат под ладонями. Как мышь, загнанная под шкаф. Только глаза. Только дыхание. Я не двигаюсь. Пока. — Не надо, — тихо. — Не делай меня плохим. Не вынуждай. Она замерла. Я сажусь рядом. Близко. Обнимаю. Прижимаю к себе. Она дрожит. — Ты моя, бабочка. — Понимаешь? Она молчит. Но я чувствую: она поняла. Я целую её в висок. — Отдохни, — шепчу. — Нам ещё долго быть вместе. Я ощущаю её. Даже когда она пытается вырваться. Резко дергается, пытается отстраниться — всё это мимолетно. Всё это для меня… почти мило. Понаблюдать за её слабостью. Она хочет уйти. Её тело натянуто, как струна. Но ей не уйти. Я держу её. Крепко. Так крепко, что её грудь поднимается в такт моим пальцам, сжимающим её талию. Она вздрагивает, дергается, но я всё равно прижимаю её ещё сильнее, не давая шанса для спасения. Не давая шанса на свободу. Она не знает, что сопротивление — это только игра для меня. Я чувствую, как её дыхание становится быстрее, тяжелее. Как она пытается не смотреть мне в глаза, но всё равно не может отвести взгляд. Знает, что я слежу за каждым её движением. За каждой её интонацией. За каждым взглядом. Она думает, что это ещё просто игра. Но это уже не игра. Для меня она уже вся. Всё её тело, все её движения, все её мельчайшие жесты — они просто затягивают меня всё сильнее. Её дыхание. Чёрт, как она дышит. Это больше не просто воздух. Это — её страх. Я ощущаю его, как любой наркозависимый, что ощущает каждый выдох, вдыхаемый в тело. Её пальцы, как они дрожат. Её губы, когда она пытается произнести что-то, но слова не выходят. Она не в силах ничего сказать. Только её тело на грани. Она вся на грани. И это мне нравится. Мне нравится, как она дрожит. Как её взгляд теряется, как тело начинает туго напрягаться. Как она становится идеальной. Я могу рассматривать её бесконечно. Каждую деталь. Как она моргает. Как её ресницы нежно касаются кожи. Как её зрачки расширяются, когда я приближаюсь. Как она волнуется. Как она боится. Как я для неё идеален. Как я для неё тот, от кого нельзя уйти, тот, кого она не может не любить. Я чувствую, как её пульс бьётся быстрее. Она вся дрожит в моих руках, и это меня заводит. Это потрясает. Каждый её толчок, каждый её жест — меня возбуждает. Каждое слово, каждое движение — всё её — я ловлю это. Я не могу отпустить. Её голова, её волосы, её шея, её грудь, её живот. Я желаю её. Я властен над ней. В её глазах я вижу момент, когда она понимает, что не может уйти. Что ей никогда не удастся вырваться. Я смотрю на неё, и мне всё равно. Ты моя. И ты будешь моей. Я целую её шею. Легко, но с такой силой, что она едва сдерживает стоны. Я чувствую, как её кожа пульсирует от каждого прикосновения. Она боится. Она думает, что может вырваться, что может ещё контролировать это, но она не может. Она не может не быть моей. Я наклоняюсь и говорю ей в самое ухо, с медленным, почти пронзительным голосом: — Ты не уйдёшь, бабочка. Ты ведь знаешь, что я уже всё решил. Она дергается, пытается вырваться, но я не отпускаю её. Я приближаю своё лицо к её лицу, чтобы она почувствовала всю мою близость. Всё моё тепло, моё дыхание, моё прикосновение. Всё, что ей так нужно и что она не может отпустить. Она обвивает меня руками, пытается удержаться, но это только подогревает мой интерес. Каждый её жест — он только моё подтверждение, что она не уйдёт. И я… я это знаю. Я её уже заполнил, как пустоту. Я останавливаюсь. Я смотрю в её глаза. И в этот момент всё, что я могу сказать: — Я был предрешён для тебя. Ты была предрешена для меня, бабочка. Она ещё не осознаёт, но будет. Она будет. И я дам ей шанс попробовать сбежать. Но только потому, что я хочу насладиться этим. Я знаю, как она будет пытаться. И я тоже буду смотреть на неё. Всё по-настоящему.