RUNRUNRUN

Она плачет. Не кричит — только тихие, упрямые слёзы. Руки пытаются вырваться, тело вздрагивает, но я держу. Не силой — решением. Она просит отпустить, смотрит снизу вверх, как зверёк, загнанный в угол. И всё, что мне хочется — прижать сильнее. Чтобы затихла. Чтобы забыла, что когда-то была свободной. — Отпусти, — выдыхает она. И добавляет: — Пожалуйста. Прошущее, но не приказывающее. Это важно. Я медленно обнимаю её крепче, подбородок ложится на плечо, и всё замирает. Этот запах — сырой лес, дождь, испуганная кожа. Она пахнет страхом, как наркотиком. Таким, который быстро заходит в кровь и больше не отпускает. Не отпущу и я. Она дрожит. Почти не дышит. Сердце бьётся быстро — я чувствую его ритм даже через ткань. Я поднимаюсь и поднимаю её за собой. Не толкаю — веду. Она ещё не понимает, что всё уже решено. Её шаг — это мой шаг. Её дыхание — мой воздух. Её бег… моя игра. Обнимаю сзади. Сильно. Как последний раз. Долго стою так, молча, позволяя себе почти забыться. Я мог бы забрать её прямо сейчас. Мог бы сломать, связать, спрятать. Но зачем, если есть другой способ — дать ей иллюзию выбора. Иллюзию свободы. Я отстраняюсь. Смотрю в спину. Она стоит — будто вросла в землю. Я улыбаюсь. Говорю спокойно, почти весело: — Беги, бабочка. Она не двигается. Слышала, но не поняла. Я делаю шаг ближе, повторяю: — Беги. Я даю тебе фору. Если сможешь убежать — исчезну. Исчезну из твоей жизни. Навсегда. Даже не обернусь. Она всё ещё молчит. Но я уже слышу, как в голове у неё закручивается мысль. А в груди — паника. Такая яркая, что если бы я мог её тронуть, она была бы горячей, как уголь. Я приближаюсь впритык. Смотрю в глаза и заканчиваю: — Но если поймаю… Я вырву твоё сердце. По настоящему. И оно навсегда станет моим. И ты знаешь что я могу. Она делает шаг назад. Я — ни на миллиметр. Только считаю. Внутри. Без улыбки. Без игры. Даю ей время. Десять секунд. Для взлёта. Для веры. Для бегства. Пауза. И тогда она рвётся с места. Лес мгновенно поглощает её, она будто исчезает в зелёном шуме. Я стою. Закрываю глаза. Слушаю. Каждый шаг, каждый вдох, каждую ветку, сломанную под каблуком. Она бежит, а я жду. И знаю одно: Она не добежит. Она — моя. Минхо стоит неподвижно, как зверь, замерший перед прыжком. Голова запрокинута к небу, глаза закрыты, губы чуть приоткрыты — он вдыхает не воздух. Он вдыхает её. Её след. Её бег. Её страх. — Она ушла… И я уже теряю голову. Это мысль, не слово. Внутренний шёпот, острый, как лезвие. Он чувствует, как в висках бьётся кровь. Горячо. Грязно. Живо. Она ещё рядом — он точно знает. Он дал ей фору, но она не поняла, что это не шанс, а испытание. Не выбор, а ловушка. Он расправляет плечи. Один шаг. Второй. И начинает идти — медленно, с точностью машины. Лес впереди живёт её страхом, каждый листик нашёптывает, где она прошла. В это же время — ⠀ Она бежит. Ткань платья рвётся о ветки, дыхание сбивается. Ноги дрожат. Но она не останавливается. Она не может. В голове только одно: «Уйти. Исчезнуть. Спастись.» ⠀ Но сердце — врет. Сердце не хочет бежать. Сердце, проклятое, бьётся не в ритме страха, а в ритме памяти. ⠀ Как он обнимал. Как смотрел. Как говорил: "Беги, бабочка." Она почти спотыкается. Задыхаясь, оглядывается — нет его. Пока. Но в этом «пока» кроется ужас. Он мог бы догнать её за секунду. Но он не делает этого. И от этого страшнее. Он играет. Он позволяет ей думать, что она выбирает. ⠀ Ветер проносится сквозь деревья, шепчет её имя. В какой-то момент ей кажется, что он здесь. Сзади. Дышит в затылок. Но оборачивается — тишина. Она не знает, где восток, где запад. Она просто мчится вперёд, пока есть силы. И с каждой секундой в ней борется всё: ⠀ страх, гнев, любовь, и… вина. ⠀ «Почему я всё ещё хочу, чтобы он нашёл меня?» — кричит разум. Но сердце отвечает тишиной. Она добегает до склона, срывается вниз, почти летит, падает — руки в грязи, колени в крови. Встает. Бежит дальше. Не думает. Только чувствует. ⠀ И в этом чувстве он всё ещё рядом. Он идёт за ней, не спеша. Он мог бы мчаться — догнать за минуту, за полминуты, но зачем? Он получает удовольствие. От самого чувства. От того, как бьётся её сердце. Он слышит его. Через деревья. Через землю. ⠀ Он чует её — тонкий след её запаха в воздухе, металлическую примесь страха. Пота. Надлома. ⠀ «О, ты прекрасна, бабочка…» — думает он. «Бесподобна.» В его глазах — не просто вожделение. Там одержимость, граничащая с религией. Он смотрит на неё, как на откровение, данное только ему. ⠀ Она рвётся вперёд, измотанная, вся в царапинах, но он видит: она всё ещё красива. Даже больше, чем раньше. Дикая. Живая. Вся в панике, в силе, в боли. И в этом её уязвимом безумии — его высшая прелесть. Он идёт по её пятам. Мягко. Тихо. Как хищник, который не охотится — а играет. ⠀ Иногда останавливается, чтобы просто смотреть, как она бежит. Как плечи подрагивают, как тяжело она дышит. ⠀ И внутри него всё горит. Низко. Глубоко. Слишком ярко. ⠀ Он бежит за ней — резко. Почти бесшумно. Ветер не выдает его. Земля не смеет тронуть его шаг. И в какой-то момент — ⠀ она останавливается. ⠀ Ошибается. Думает, что оторвалась. Склоняется, держась за дерево, судорожно глотает воздух. Закрывает глаза. ⠀ И в этот момент — Его руки обвивают её. ⠀ Медленно. ⠀ С силой. ⠀ С теплом, от которого стынет кровь. ⠀ — Ш-ш-ш... — он шепчет прямо в ухо, почти ласково. — Тише, бабочка. Всё хорошо. Ты дома. Она в его руках. Он держит её за талию, подбородком касается плеча. Его дыхание горячо. Губы касаются шеи. Он дышит ею. — А теперь, бабочка... — его голос опускается ниже, становится опасно нежным. — Что будем делать с твоим сердцем? Оно ведь всё ещё моё. Она не может говорить. Не может дышать. Внутри только хаос — из желания, страха, и боли. Она дрожала. Не как от холода. Не как от ветра. ⠀ Как от него. ⠀ Руки его сжали её крепко, как будто он боялся, что она снова исчезнет. Его подбородок всё ещё лежал на её плече, будто придавливал к реальности. Она чувствовала его дыхание — ровное, тёплое, опасное. ⠀ И с каждой секундой дрожь становилась всё сильнее. Как будто её тело помнило всё и кричало — "беги!", а душа... душа просила остаться. ⠀ Она зажмурилась. — П-пожалуйста... — выдохнула. — Отпусти... Он не ответил. ⠀ Слов не нужно. ⠀ Он склонился ближе, его губы мягко коснулись её шеи. Легко, почти по-братски. ⠀ И всё-таки — не по-братски. ⠀ От его губ к шее шёл жар. ⠀ Она почувствовала, как внутри что-то ломается. Всё это было слишком: его хватка, его тепло, его запах — смесь леса, чего-то мрачного и бесконечно родного. ⠀ Она снова заплакала. Беззвучно. Слёзы просто катились вниз, по щекам, по шее — и он чувствовал их. Он не говорил "не плачь". Он знал — она не может иначе. — Не надо... — прошептала. ⠀ Но голос предал её: он был неуверенный, слабый, не как у беглянки. Не как у жертвы. ⠀ Он прижался ещё ближе. Вдохнул её. Крепче сжал. ⠀ — Тебе холодно, — тихо сказал он. ⠀ Это была не забота. Это было владение. ⠀ Он не держал её — он забирал. ⠀ И она знала: ещё секунда — и она снова утонет в нём. Снова станет его. Без боя. Без слов. Он знал это тоже. Он снова целовал её. ⠀ Жадно. Без усталости. Словно от каждого прикосновения его губ зависело что-то жизненно важное — как воздух, как пульс, как разум. ⠀ Он не торопился. ⠀ Шея. Ключицы. Виски. ⠀ Каждый поцелуй — как удар тока, как обряд очищения. Он будто выжигал всё, что было между ними раньше: страх, сопротивление, “отпусти”. ⠀ Она дрожала. Не только от холода. ⠀ Тело предавало. Податливо выгибалось в ответ. В глазах — слёзы, но губы уже не говорили «нет». ⠀ И ей было страшно от того, насколько сильно ей нужно было именно это. ⠀ Его ладонь легла на её живот, цепко, твёрдо. Другая рука уверенно взяла её за затылок, запрокидывая голову назад, укладывая её на своё плечо. ⠀ Она вздохнула — тихо, сдавленно, будто выдохнула не воздух, а остатки воли. ⠀ Он наклонился к её уху, и поцеловал мочку. ⠀ — Чувствуешь?.. — прошептал он. — Это всё ты. ⠀ Она не ответила. Не могла. ⠀ Её губы приоткрылись — не для слов, а для дыхания. ⠀ Он целовал снова. Медленно, глубоко. В места, где кожа тоньше, где она чувствовала всем телом. ⠀ Он целовал так, будто смывал с неё всё — страх, стыд, прежние границы. ⠀ В ней осталась только одна истина. ⠀ Он. ⠀ Он был везде: на коже, в голове, под кожей, внутри. ⠀ И тогда, когда она почти растворилась — он заговорил. Голос был хриплым, спокойным, опасно ласковым: ⠀ — Ты всё ещё дрожишь. ⠀ Он провёл пальцами по её шее. ⠀ — Но не от страха. ⠀ Она чуть дернулась — попытка оттолкнуть, такая слабая, что даже смешная. Он поймал её запястье, зажал его, продолжая говорить: ⠀ — Смотри, бабочка. — Он чуть наклонился, чтобы видеть её глаза. — Всё уже случилось. ⠀ Она попыталась что-то сказать. Он перебил: ⠀ — Ты можешь закрыть глаза. Притвориться, что не хочешь этого. ⠀ Он наклонился ближе, шепча прямо в губы: ⠀ — Но тело… твоё тело уже давно выбрало меня. ⠀ Пауза. Он позволил словам проникнуть в неё, осесть внутри. ⠀ А потом — последний удар: ⠀ — Сопротивление закончилось. ⠀ Он провёл языком по её нижней губе, медленно. ⠀ — Теперь ты — моя. ⠀ И она не отвергла это. ⠀ Потому что в глубине души знала: уже не хочет иначе. Он уложил её на землю. Осторожно, почти бережно, как будто боялся повредить. Но глаза… Глаза были тёмными, голодными, непрощающими. Он смотрел на неё молча, несколько секунд. Задержал дыхание. Закусил нижнюю губу. Это лучшее, что он когда-либо делал. Она. Под ним. Сейчас. Он навис, опираясь руками по обе стороны от её головы. Склоняется. Губы снова на её коже. Шея. Он отодвигает край её кофты — не рвёт, нет, не сейчас. Он уважает каждый миллиметр её, как святыню, но при этом действует так, словно имеет право. Он касается губами её шеи, чуть ниже уха — тепло, чуть влажно, долго. ⠀ Она выгибается. ⠀ Пальцы сжимают землю, будто это может вернуть контроль. ⠀ Губы прикусаны — звук так и не сорвался. ⠀ Он хмурится. Поднимается выше. ⠀ Смотрит ей в лицо. ⠀ — Не сдерживайся, — голос его почти хриплый, как будто и он держит себя из последних сил. — Я хочу тебя слышать. Сегодня ты не прячешься. Он гладит её щёку. Тыльной стороной пальцев. ⠀ Медленно. ⠀ Уверенно. ⠀ Как будто приучает её к себе. А потом снова склоняется. Ниже. Ключицы. Шея. ⠀ Теперь целует иначе — глубже, настойчивее. С лёгкими укусами, с языком, оставляя следы, метки, как будто метит своё. Она больше не молчит. С тихим, прерывистым всхлипом запускает пальцы в его волосы. ⠀ Он зарывается лицом в её шею. Мурлыкает почти звериным голосом: ⠀ — Вот так, бабочка. ⠀ — Вот она, ты настоящая. Он двигается медленно, но будто всё пространство подчиняется его , его телу. ⠀ С каждым движением — всё меньше мира вокруг. Только они. Только это. ⠀ Он больше не спрашивает. ⠀ Она больше не убегает. Он уже был готов. ⠀ Внутри него всё пульсировало — не телом, нет. Чем-то глубже. Животным, бессознательным, первобытным. ⠀ Он скользнул рукой под край её кофты — хотел сорвать, разорвать, снять медленно или сразу. Неважно как. Он хотел её всю, здесь, прямо сейчас. На холодной, сырой земле. ⠀ И эта мысль… ⠀ То, как легко он мог это сделать. ⠀ Как сильно она его хочет — даже сейчас. ⠀ — Твою мать… — выдохнул он, прерывая поцелуй. Голос дрожал не от холода. От контроля. Который трещал по швам. Он отстранился. ⠀ Смотрит на неё. ⠀ В глаза — нет, в рот. Как будто в этом молчании — ответ. ⠀ Она дышала тяжело. ⠀ Щёки алые, губы приоткрыты, дрожащие. Грязь на локтях. Колени ссадины. Волосы спутаны. Она выглядела… ⠀ — …совершенной, — пробормотал он сам себе. Потом вслух: ⠀ — Слишком холодно? Она качает головой. ⠀ Быстро. Почти резко. Нет. ⠀ Он проводит пальцем по её губам. Осторожно, но с нажимом. Она замирает. ⠀ Он находит край нижней губы, чуть тянет вниз. ⠀ — Хочешь, чтобы я взял тебя здесь? — голос тихий. Не в ухо — в душу. Она молчит. Но не отводит взгляд. ⠀ Медленно. Дышит рвано. ⠀ Ни "да", ни "нет". ⠀ Он смотрит на неё внимательно — с последним остатком сомнения. Потом опускает руку. ⠀ Один палец. ⠀ Медленно, без давления, не приказывая — предлагая. ⠀ Он просто ждёт. ⠀ И тогда она — почти не дыша — кивает. Не сказала. Не умоляла. Не просила. Выбрала. Он зажмуривается. Тело вибрирует от напряжения. Он был уверен, что владеет ею. Но в эту секунду, когда она кивнула — ⠀ Он понял. ⠀ Она владеет им. Её дыхание сбито, сердце всё ещё скачет под рёбрами, как птичка, запертая в клетке. А он смотрит. Молча. Долго. Словно её существование — это загадка, которую он разгадывает с первой встречи, но никак не может закончить. Он подаётся ближе. Его рука — тёплая, сильная, решительная — касается её подбородка. Медленно поднимает вверх. Заставляет смотреть в глаза. — Открой рот, бабочка, — шепчет он. Тихо. Почти беззвучно. Не приказ. Но выбором это тоже не назовёшь. Она знает: это — проверка. На доверие. На готовность. На правду. Она открывает. Его большой палец касается её нижней губы, медленно скользит внутрь. Он не торопится — как будто изучает каждый миллиметр её рта. Губы обвивают его палец. Язык касается кожи. Зубы чуть царапают, почти играючи. И он замирает. Это... не просто действие. Это не ласка. Это соединение. Он будто погружается в неё через этот палец. Как будто читает по влажному касанию, по лёгкому движению языка — её желания, её память, её приручённую дикость. Она не отстраняется. Наоборот. Медленно обвивает губами крепче. Смотрит в глаза. Не опуская взгляд. Внутри него что-то рвётся. Он чувствует, как мир вокруг сужается до одного ощущения — её рта, её тепла, её приёма. — Вот так, — выдыхает. Голос хриплый. — Прекрасно. Он медленно вытаскивает палец. Смотрит. Он блестит от её слюны. Он смотрит, как будто это драгоценность. И потом… Облизывает. Медленно. Точно. Как будто хочет сохранить вкус. Закрывает глаза. Замирает. Выдыхает. Почти срываясь: — Чёрт, Наби... Ты даже не представляешь, на что способна. Он склоняется. Губы находят её. Их поцелуй — не страсть. Не голод. Это признание. Он целует глубоко, без резкости, но с такой концентрацией, что у неё кружится голова. Она тянется ближе. Не потому что должна. Потому что не может иначе. Он обнимает, прижимает к себе. Его дыхание горячее, чем воздух. Руки уверенные, но не грубые. Он держит её, как будто она — сокровище, в которое он не верил, пока не увидел своими глазами. — Ещё, — говорит он, шепча прямо в губы. — Я хочу знать тебя. Всю. Даже изнутри. Он не про тело. Он про суть. Про ощущение. И в этот момент она понимает: он не просто хочет владеть ею. Он хочет раствориться в ней. Он тянет край её кофты вверх. Медленно, но решительно. Ткань цепляется за кожу. Она выгибается — не в приглашении, а в рефлексе. Холод резко жалит спину. Сыро. Сильный ветер пролетает по голой коже. Он замирает. Выдыхает. Губы сквозь сжатые зубы: — …блядь. Он смотрит на неё, на дрожащую, с мурашками по плечам. И правда холодно. Слишком. Он кусает нижнюю губу, почти сердито. Он знал, что сюда идти — безумие, но не ожидал, что такое безумие. Он выпрямляется. Оглядывается. Руки чуть дрожат — не от холода. От ярости на себя. На неё. На всё. Она смотрит на него — в глазах вопрос. Он выглядит... Так, как раньше. Когда целую ночь писал реферат, а утром узнал, что ошибся темой. Растерянный, злой, внутренне кричащий, но снаружи — спокойный. Почти. И в этот миг он встречается с ней взглядом. Один миг. И он принимает решение. — Ни слова, — бросает он резко. До того, как она успевает пискнуть, он поднимает её. Резко. Чётко. На руки — как ничего не весящую. Она всхлипывает от неожиданности, обвивает его за шею. — Ч-что… — начинает было, но он перебивает, не глядя: — Не бойся. Я тебя грею. Не трогаю. Пока. Она вжимается в него. Он горячий — по контрасту с сырой ночью это почти обжигает. Он идёт. Быстро. Не по тропе — прямо сквозь кусты, деревья. Она не знает, куда он её несёт. Не спрашивает. Внутри слишком странное ощущение: как будто он сам не знает, но и не может остановиться. — Куда?.. — всё же шепчет она, уткнувшись в его шею. Он смотрит перед собой, глаза сосредоточены. И вдруг отвечает. Не раздражённо. Не сухо. — В место, где тебя никто не тронет. Возможно даже я. Хотя это, признаюсь, я очень большой врун. Она чувствует, как под ней напрягаются его руки. Он держит её, как держат что-то бесценное и проклятое одновременно. Она вжимается в него. Сильнее, чем прежде. Не от страха. Не совсем. От холода — пронизывающего, липкого, такого, что будто добрался под кожу. Холоднее, чем было тогда — на сырой земле, под его руками, под его телом. Тогда жар шёл изнутри. Сейчас — только дрожь. Он это чувствует. Сжимает её крепче. — Потерпи. Его голос — низкий, почти ласковый, но с темнотой внутри. Слишком ровный, как у того, кто сдерживает что-то гораздо сильнее, чем кажется. Лицо у него — расслабленное. Даже… сосредоточенное. Будто считает шаги, вдохи, удары её сердца через грудь. Она чувствует, как оно стучит. Быстро. Сбито. Неравномерно. Он идёт. Сколько времени — она не знает. Секунды сплетаются в минуты, минуты — в чёрное марево. Только он. Только его дыхание у уха. Только запах — тот самый, лесной, хищный, горький. И вдруг — резкий контраст. Асфальт. Открытое пространство. Холоднее стало сразу — ветер резанул по лицу. Она поднимает глаза. Машина. Не его. Другая. Чёрная. Пыльная. Стоит в стороне, будто ждала. Он не произносит ни слова. Открывает заднюю дверь. Опускает её внутрь. Укладывает, как хрупкую — но не из слабости. Из уважения. И из желания сохранить. Она не успевает спросить, что происходит, зачем, куда — он уже рядом. Он садится за ней. Захлопывает дверь. Темно. Тихо. Они внутри — одни. Свет фар не попадает сюда. Только дыхание. Только влажный воздух, который заполняется её страхом и его огнём. Он двигается ближе. Она чувствует, как его грудь касается её спины. Его руки — с двух сторон. Как капкан, в который не страшно попасть. Он не говорит. Сначала просто вдыхает. Долго. В затылок. В шею. В неё. А потом медленно, очень медленно, его ладонь ложится ей на живот. Через кофту. Горячая. Надёжная. Слишком настоящая. — Здесь, — хрипло произносит он. — Ты тёплая. А значит, ты со мной. Ещё со мной. Она не отвечает. Но прижимается плотнее. Холод не уходит. Но он уже не пугает. Пугает другое — то, как сильно ей нравится быть в этой машине, в этих руках, в этом молчании. Он не двигается дальше. Пока. Но в этой неподвижности — столько жара, что кажется, металл машины вот-вот нагреется. Он не целует. Просто дышит. Медленно, мерно — как будто спокоен. Как будто это не он минуту назад хотел вырвать из неё всё. Он просто дышит. И держит. А её ломает. Изнутри, по миллиметрам. Рвёт не в животе — глубже. Там, где живут инстинкты. Там, где нет слов. Потому что слова не помогают, когда всё тело пульсирует: возьми меня, сейчас, прямо здесь. Потому что она бежала. А теперь — прижимается к нему так, будто это её спасение. Или её конец. Или и то, и другое сразу. Её голова откинута назад. В затылок упирается его плечо. Твёрдое, широкое, надёжное. Руки — как броня. Он обнимает крепко. Почти не двигается. В машине душно. Не от воздуха. От него. От его спокойствия. От того, как медленно он дышит, и как безумно она хочет услышать, как это дыхание сорвётся. — Минхо… — вырывается у неё. Почти по-звериному. Голос срывается на вдохе. Он не отвечает сразу. Только чуть сильнее прижимает ладонь к её животу. А потом, с той же ленивой нежностью, как будто они лежат на пляже, а не в машине на краю мира: — Ммм?.. Улыбка у него на голосе. Она чувствует это. Как будто он знает. Всё знает. Как будто внутри у него — чёртов праздник, а снаружи — лёд. Она не может сказать. Как сказать, что её рвёт? Что внизу пульсирует так, что хочется вскрикнуть. Что даже воздух между ними — это пытка. Что она вся — натянутая струна. Что ей нужен он. Не ласковый. Не медленный. А Минхо. Его темнота. Его зверь. Его безумие. Но язык — не слушается. Потому что он рядом. И потому что он ничего не делает. Она кусает губу. Её бьёт лёгкая дрожь. Он чувствует. Не спрашивает. Просто чуть наклоняется, дышит в шею. Тепло. Беззвучно. И от этого — хуже. Хуже, потому что сильнее. Она хочет что-то сказать — хоть что-то. Но внутри только один образ: он, над ней, внутри, в ней, везде. И всё-таки… Она набирает воздуха. Дрожит. И всё, что может выдохнуть — это: — Я… Он не двигается. Только пальцы его медленно начинают рисовать круг на её животе. Как будто ласкает мысль, не тело. И тогда, еле слышно, почти в слёзы: — …не могу больше. Он замер. Не потому что удивлён. А потому что это то, что он ждал. — Я… не могу больше… Он не двигается. Молчание обволакивает их, как туман. И когда он всё-таки говорит, его голос — тихий, как порез по коже: — Что ты не можешь? Он знает. Знает точно. Но ему нужно услышать это от неё. Не «не могу». Не «очень хочу». А всё. Вся грязная, голая правда. Он хочет разоблачения, не признания. Хочет услышать, как далеко она зашла, чтобы дойти до этого момента. Чтобы влюбиться в своего похитителя. Она зажмуривается. Воздух тяжёлый, липкий. Он — слишком близко. И слишком спокоен. Пальцы медленно поднимают край её кофты. Кожа обнажается под его руками, как под светом. Его ладони горячие, движения ленивые. Он не торопится — это её пытка. Каждое прикосновение — как удар. И вместе с тем — как мольба: скажи. скажи мне, что я уже внутри тебя. полностью. навсегда. Губы — на её шее. Медленно. Тепло. Он целует не как любовник, не как зверь, не как спаситель. Как хозяин. Как тот, кто уже знает, что победил. И просто ждёт, когда она скажет это вслух. — Минхо… — Я здесь, — он шепчет в кожу, не отрываясь от её шеи. — Говори. Она дрожит. Вся. От слов. От дыхания. Он рисует круги на её животе. Ниже. Ниже. И вдруг — пауза. Он ждёт. Он хочет услышать. Всё. И она — говорит. — Я… хочу тебя. Её голос — почти шёпот. Почти слёзы. — Сильно. Он не двигается. — Я не могу больше думать. Молчание. — Я только тебя чувствую. Он выдыхает. Словно это именно то, чего ждал. — Я твоя. Он улыбается прямо в её шею. Медленно, как будто вкус у этих слов был сладким. Он чуть сжимает её, а потом поворачивает к себе — осторожно, но с намерением. В его взгляде — власть, победа, и тёмная, почти опасная нежность. — Если ты попросила, — говорит он, глядя ей в глаза, — теперь не проси остановить. И она не просит. Её слова — «я твоя» — ещё дрожат в воздухе, но Минхо не даёт им осесть. Его взгляд — как лезвие, режет её насквозь, и в нём нет ни капли сомнения. Он победил. И он знает это. Она — его трофей, его добыча, и сейчас он заберёт всё. Машина просторная, кожаные сиденья холодят кожу, но жар между ними сжигает всё. Минхо откидывается назад, его поза обманчиво расслабленная, но в каждом движении — сталь. Он смотрит на неё, как хищник, который не торопится, но уже знает, что жертва никуда не денется. — Иди сюда, — его голос низкий, с хрипотцой, это не просьба, а приказ. Она замирает, её щёки вспыхивают, но в глазах — смесь смущения и желания. Она не двигается, не потому, что не хочет, а потому, что ноги будто приросли к месту. Его власть над ней — как цепи, невидимые, но такие тяжёлые. Минхо не ждёт. Его руки находят её бёдра, пальцы впиваются в мягкую кожу, и одним резким движением он тянет её к себе, усаживая прямо на свой пах. Она ахает, тихо, почти неслышно, когда чувствует его — твёрдость, жар, явное возбуждение, которое он даже не пытается скрыть. Джинсы между ними — лишь тонкая преграда, и её щеки горят ещё сильнее, когда она ощущает его размер, его напряжение. Её взгляд мечется, она смотрит на него, но тут же опускает глаза, смущённая, пойманная, словно он видит её насквозь. — Смотри на меня, — его голос режет, как хлыст. Она подчиняется мгновенно, поднимая взгляд. Его глаза тёмные, почти чёрные, и в них нет ни намёка на мягкость. — Не смей отводить глаза. Его руки сжимают её бёдра сильнее, почти до боли, но она не сопротивляется. Она вообще не двигается — только дрожит, её дыхание рваное, а сердце колотится так, что кажется, он слышит его. Минхо наклоняется ближе, его губы касаются её уха, и он шепчет, медленно, с наслаждением: — Ты хотела меня? Теперь чувствуй. Он не ждёт ответа. Его пальцы находят край её кофты, и он стягивает её одним движением, грубо, но с пугающей точностью. Ткань падает на пол машины, как сброшенная кожа. Её кожа обнажается, и она инстинктивно пытается прикрыться, но его рука перехватывает её запястья, прижимая их к её же бокам. — Не смей, — рычит он, и она замирает, покорная, как кукла в его руках. Её грудь вздымается от тяжёлого дыхания, но она не сопротивляется. Не может. Не хочет. Минхо наклоняется, его губы находят её шею, но это не поцелуй — это укус, резкий, оставляющий след. Она вздрагивает, но он держит её крепко, не давая отстраниться. Его руки скользят ниже, к застёжке её джинсов, и он расстёгивает их с такой лёгкостью, будто делал это тысячу раз. Ткань соскальзывает с её бёдер, и он не церемонится — стягивает джинсы вместе с бельём, оставляя её почти обнажённой на своих коленях. Она чувствует себя уязвимой, голой не только телом, но и душой. Его взгляд пожирает её, и она не знает, куда деться от этой интенсивности. Её руки дрожат, но она не смеет их поднять, не смеет ничего сделать без его приказа. Минхо наклоняется ближе, его дыхание обжигает её кожу, и он шепчет, почти касаясь её губ: — Ты моя. И сейчас я это докажу. Его руки снова сжимают её бёдра, притягивая её ещё ближе, так, что она чувствует каждый дюйм его возбуждения через ткань его брюк. Он не торопится, но в каждом его движении — обещание. Он контролирует всё — её тело, её дыхание, её мысли. И она отдаётся этому, полностью, без остатка, потому что в этот момент нет ничего, кроме него.