RUNRUNRUN

Тишина в машине — как натянутая струна, готовая лопнуть. Её обнажённая кожа горит под его взглядом, и она чувствует себя слишком открытой, слишком уязвимой. Минхо сидит перед ней, полностью одетый, его тёмная рубашка и брюки контрастируют с её наготой, усиливая ощущение его власти. Она пытается отвести взгляд, спрятаться от этой всепоглощающей интенсивности, но он не позволяет. — Смотри на меня, — его голос режет, как холодный металл, и её глаза тут же возвращаются к нему, подчиняясь без слов. Её щёки пылают, но она не смеет ослушаться. Его пальцы находят застёжку её бюстгальтера, и одним движением, быстрым и точным, он расстёгивает его. Ткань соскальзывает с её плеч, падая на пол машины, и теперь она полностью обнажена, сидя на его коленях. Холод воздуха касается её кожи, но жар его присутствия перебивает всё. Она инстинктивно пытается прикрыться, но Минхо перехватывает её запястья, его хватка твёрдая, почти болезненная. — Тише бабочка, не смей отводить взгляд, — рычит он, и она замирает, её руки опускаются, покорные его воле. Он наклоняется ближе, его губы находят её шею, и он целует её — медленно, с жадностью, оставляя влажные следы на её коже. Каждый поцелуй — как метка, как напоминание, что она принадлежит ему. Он направляет её дрожащие руки к своей рубашке, прижимая её ладони к пуговицам. Её пальцы неуклюже возятся с пуговицами, пока его губы продолжают своё путешествие по её шее, спускаясь ниже. Его дыхание обжигает, когда он достигает её груди, и она замирает, её пальцы замирают на последней пуговице, когда его язык касается её соска. Она почти вскрикивает — звук срывается с её губ, резкий и непроизвольный, но он тут же заглушает его, прижимаясь ближе. Его язык кружит, дразнит, и она чувствует, как её тело предаёт её, выгибаясь навстречу ему. Её руки наконец справляются с последней пуговицей, и Минхо, не отрываясь от её груди, сбрасывает рубашку одним движением, отшвыривая её куда-то в сторону. Ткань падает где-то на заднем сиденье, но им нет до этого дела. Её ладони, теперь свободные, скользят по его обнажённому торсу, чувствуя твёрдость мышц, жар его кожи. Она касается его нерешительно, почти боясь, но он не даёт ей времени на сомнения. Его руки сжимают её талию, так сильно, что она чувствует отпечатки его пальцев, и он снова целует её грудь, жадно, почти грубо, втягивая кожу губами, оставляя следы, которые она будет видеть ещё долго. На секунду он приподнимает её, его руки под её бёдрами, и она чувствует, как он возится с ремнём своих брюк. Звук молнии разрывает тишину, и её сердце пропускает удар. Он стягивает брюки, не разрывая зрительного контакта, и снова усаживает её на себя, теперь без барьеров. Она чувствует его — горячего, твёрдого, и её дыхание сбивается, её щёки горят от смущения, но она не отводит взгляд. Не смеет. Его пальцы скользят по её телу, медленно, с намеренной ленцой, пока не достигают внутренней стороны её бёдер. Она вздрагивает, её мышцы напрягаются, но он не останавливается. Его пальцы находят её клитор, и она задыхается, её тело невольно подаётся к нему. Он двигается медленно, дразняще, наблюдая за ней, за тем, как её губы приоткрываются, как её глаза стекленеют от удовольствия. Он контролирует всё — её реакции, её дыхание, её желание. — Моя, — шепчет он, и его голос — как удар, как клеймо. Его пальцы продолжают своё движение, точные, уверенные, и она чувствует, как теряет себя в его руках. Он наклоняется ближе, его губы снова находят её шею, и он шепчет, прямо в её кожу: — И ты это знаешь. Она не отвечает. Не может. Её тело говорит за неё, отдаваясь ему полностью, растворяясь в его прикосновениях, в его власти. Её стоны — как музыка, рваная, отчаянная, заполняющая тесное пространство машины. Минхо смотрит на неё, и в его глазах — тёмное торжество. Она выглядит охрененно: брови сведены, губы приоткрыты, щёки пылают. Её тело дрожит, ёрзает на его коленях, умоляя о большем, даже если она не говорит этого вслух. Его длинные пальцы скользят по её клитору, дразня, но он не даёт ей того, чего она жаждет. Не сразу. Его язык, шершавый, касается её шеи, оставляя влажный след, и она выгибается, её руки блуждают по его телу — идеальному, сильному, мужскому. Она гладит его плечи, грудь, чувствуя, как мышцы напрягаются под её пальцами. Он поднимает взгляд, ловит её глаза — и входит в неё одним пальцем. Она ахает, её плоть сжимает его, горячая, живая, и Минхо чувствует, как его собственное дыхание становится тяжелее. Ему нравится это — чувствовать её изнутри, её тесноту, её податливость. Он не отступает, его движения медленные, но точные, как будто он вырезает её желание на своей ладони. Вторая его рука поднимается к её груди, сжимает, почти грубо, и она наклоняется к его шее, к выступающему кадыку. Её губы касаются его кожи — сначала робко, потом смелее. Она целует, лижет, кусает, и её укус — как искра, от которой он рычит, низко, почти зверино. Он добавляет второй палец, входя глубже, и её тело отвечает, сжимая его сильнее. Она обнимает его за шею, цепляется за плечи, её ногти впиваются в его кожу. Минхо двигается в ней, ритмично, властно, наблюдая, как она растворяется в его руках. Её стоны становятся громче, но он не останавливается, не даёт ей передышки. Её тело дрожит, на грани, стоны срываются с губ, громкие, отчаянные. Она близко, так близко, что кажется, ещё секунда — и она разлетится на куски. Но Минхо внезапно останавливается, его пальцы покидают её, и она замирает, глядя на него в отчаянии. Её глаза — мольба, почти слёзы, но он только ухмыляется, тёмно, хищно. — Не сегодня, — его голос грубый, с хрипотцой. — От моих пальцев ты не кончишь. Она смотрит на него, ошеломлённая, её дыхание рваное, но не смеет возразить. Секунда тянется вечность, и вдруг он слегка приподнимает её, его руки крепко сжимают её бёдра. Одним движением он направляет её на себя, на свой член, и она ахает, её стоны становятся громче, почти криком. Он большой, слишком большой, и она чувствует его так остро, что это почти больно. Минхо рычит, низко, стонет вместе с ней, его контроль на грани. — Блять, ты слишком тесная, — выдыхает он, его голос дрожит от напряжения. Он не входит медленно, не даёт ей времени. Одним резким движением он опускает её на себя, полностью, и она сжимает его так сильно, что он шипит, почти от боли. Её тело напрягается, она цепляется за его плечи, ногти впиваются в кожу. Он прижимает её к себе, так близко, что их дыхание смешивается, давая ей секунду, чтобы привыкнуть к его размеру, к его присутствию внутри. Её губы у его уха, она шепчет что-то невнятное, смесь мольбы и его имени, и он целует её в висок, почти нежно, но в этом жесте — всё та же власть. А затем он начинает двигать её. Медленно, но с силой, его руки контролируют каждый её рывок, каждый стон. Она — его, полностью, и он не даст ей забыть это ни на секунду. Минхо двигает её с неумолимой силой, его руки на её бёдрах — как железо, направляют каждый рывок. Она сжимает его внутри, так тесно, что он стонет, низко, почти рычит, его контроль трещит по швам. Её стоны — отчаянные, громкие, прямо в его ухо, и каждый звук поджигает его ещё сильнее. Она обнимает его за шею, её пальцы впиваются в его кожу, цепляясь, словно он — её единственная опора в этом хаосе. Он целует её — жадно, неаккуратно, его губы находят её шею, висок, уголок рта. Он дышит ею, её запахом, её жаром, и это сводит его с ума. Его руки сжимают её сильнее, притягивая ближе, так, что между ними не остаётся пространства. Её тело дрожит, она стонет его имя, и он чувствует, как она приближается — её дыхание сбивается, мышцы напрягаются. — Давай, — шепчет он, его голос хриплый, почти приказ. Его движения становятся быстрее, резче, он ведёт её к краю, не давая остановиться. Она кончает первой, её тело содрогается, стон переходит в крик, и она сжимает его так сильно, что он не выдерживает. Минхо следует за ней, его рык тонет в её шее, он прижимает её к себе, пока волны удовольствия не отпускают их обоих. Они замирают, тяжёлое дыхание заполняет машину. Она всё ещё цепляется за него, а он держит её, не отпуская, как будто боится, что она исчезнет. Грудь его под ней — тяжёлая, горячая, влажная. Он дышит неровно, с задержками, как будто не хочет выпускать её из себя. Она лежит на нём, щекой уткнувшись в шею, его вкус — на языке, его запах — в каждой поре. Их кожа — одна. Их дыхание — одно. Тишина. Только биение. Только после. Он улыбается — не глядя, просто чувствуя её. Он так долго хотел этого. Не тело. Не секс. Именно это. Чтобы она сдалась. Чтобы не убегала. Чтобы лежала на нём, выдохнутая, мягкая, смирившаяся. Он глубоко вдыхает её, медленно, как наркотик. Потом, почти лениво, но с уколом смысла, спрашивает: — Ты снова убежишь от меня? Она не отвечает. Её пальцы двигаются по его ребрам, неуверенно, как будто ищут опору, как будто сама не знает. Он не повторяет вопрос. Он знает — молчание говорит больше. И тогда — его голос ближе, ниже, тише: — Каждый раз, когда ты попытаешься… Он касается губами её виска. — …я заберу тебя обратно. Пауза. — На дороге. В машине. На холодном капоте. Всё повторится. Он гладит её по спине. — Ты будешь умолять снова. Медленно. Почти ласково: — Выстонаешь моё имя, как сейчас. И я не остановлюсь. Ни разу. Она сжимает его крепче. И не говорит ничего. Потому что знает: Он прав. Он накрывает их одеялом, который достал из переднего седенья. Ткань скользит по их горячей коже, впитывая пот, дыхание, запах. Тепло. Тишина. Только его сердце под её ладонью. Он берёт её лицо обеими руками. Большие пальцы скользят по щёкам, по вискам, как будто стирают следы её слёз. Он смотрит ей в глаза. Медленно. Внимательно. Как будто впервые. — Ты опять сбежишь? — его голос — хриплый, но мягкий. — Нет, — отвечает она. — Точно? Она глотает воздух. Закрывает глаза. — Никогда. Он улыбается. Сначала — глазами. Потом — губами. Склоняется к ней, целует в нос. Нежно. Так нежно, что она удивляется: откуда в нём столько нежности? Но он — Минхо. И следующая секунда — другая. Он целует её снова. Грубо. По‑своему. С тем голодом, который живёт только в нём. Она зарывается лицом в его шею. Слушает, как он дышит. И думает: Да. Это тот человек, который был по локоть в крови. Да. Это тот человек, который убивает людей. Может, он даже большее чудовище, чем она знает. Но это — тот человек, которого она хочет. С которым она хочет быть. Несмотря на всё. Он будто слышит её мысли. Обнимает её сильнее. Резко. Жадно. Словно боится, что она исчезнет. Шепчет ей в ухо, голосом, который дрожит не от страсти, а от правды: — Скажи… Он сжимает её крепче. — Скажи, что будешь любить меня до самой смерти. Пауза. — Потому что я буду. Она поднимает голову. Смотрит в его глаза. И видит там — всё. Тьму. Нежность. Жажду. И себя — отражённую в нём. Она шепчет: — Буду. Он закрывает глаза. Прижимает её к себе так, будто мир больше не существует. И за окном, в ночи, тихо падает дождь. Смывает следы крови. Смывает их прошлое. Но не их выбор.