Teacher's pet.

      Вильгельм шагал по коридорам колледжа, и каждый его шаг эхом отдавался в голове, как будто он нес в себе невидимый груз — тот самый, что всю ночь ворочался в постели, под душем и перед зеркалом. Город за окном просыпался лениво, но здесь, внутри этих стен, время уже бежало вперед, подгоняя его к неизбежному. Он вошел в аудиторию, и воздух показался ему гуще, насыщеннее — смесь запахов старых книг, свежесваренного кофе из соседнего автомата и нервов студентов, которые витали в воздухе как невидимый туман. Вилле кивнул студентам, которые продолжали заходить за ним в аудиторию, но его глаза уже скользили по рядам, ища тот единственный силуэт, который мог бы подтвердить или развеять все его ночные кошмары. И вот он. Симон сидел на своем обычном месте — в третьем ряду, у окна, где свет падал на его склоненную голову, делая кудряшки чуть ярче и светлее, чем обычно. Он был еще тише обычного: не переговаривался с соседями, не листал тетрадь и даже не сидел в телефоне, а просто сидел, уставившись в стол, с руками, сцепленными в замок. Вилле почувствовал укол в груди — знакомый, острый, как будто его собственное беспокойство отразилось в этом молчании. Симон выглядел бледнее, чем обычно, с темными кругами под глазами, которые могли быть от усталости, или от чего-то еще, а от чего именно Вилле даже думать не хотел. Он быстро отвел взгляд, сосредоточившись на бумагах в руках: список вопросов, баллы за ответы, диктофон. Он решил, что спросит Симона первым. Не потому, что хотел ускорить процесс, а потому, что в глубине души надеялся — если Симон ответит быстро и хорошо, Вилле сможет отпустить его. Пусть идет в ближайшую кафешку, пьет кофе, отдыхает до следующей пары. Или, если он здесь только ради зачета, сразу домой — подальше от этого напряжения, которое, казалось, висело между ними как паутина после последней встречи.       — Эрикссон, вы готовы? — произнес Вилле, подходя к столу Симона, и его голос вышел спокойнее, чем он ожидал. Но внутри все дрожало: сердце стучало, как барабан, а руки, когда он открывал тетрадь, слегка подрагивали. Симон поднял голову, и их глаза встретились на долю секунды — взгляд Симона был усталым, но в нем мелькнуло что-то вроде облегчения, смешанного с нервозностью. Он кивнул, но не улыбнулся, как обычно.       — Да, профессор, — ответил Симон, и Вилле сразу заметил: голос охрипший, низкий, словно простуженный, с хрипотцой, которая делала его еще более интимным, чем должна быть. В голове Вилле мелькнула тревожные мысли о том, что Симон мог заболеть, простудиться или просто-напросто устать настолько, что даже голос сдался. И все это беспокоило его больше, чем следовало — он вспомнил, как Симон в тот вечер, в кафе, говорил четко, с энтузиазмом, а сейчас кажется, что каждое слово дается ему с огромным усилием. Но он отогнал эти никому не нужные мысли, сосредоточившись на зачете. Симон явно переживал: его пальцы нервно теребили край стола, а когда он встал, чтобы подойти ближе, ноги слегка запнулись. Вилле мягко улыбнулся — улыбка вышла нежной, похожей на отеческую, хотя внутри он боролся с желанием протянуть ему руку, сжать его ладонь, провести большим пальцем по тыльной стороне и постараться успокоить его прикосновением. Но он не мог этого сделать.       — Не волнуйтесь, Симон, — сказал Вилле тихо, чтобы не слышали другие студенты, которые уже начинали перешептываться. — Это всего лишь зачет. Вы подготовились, я вижу. — Вилле снова мягко улыбнулся и, только когда получил ответную легкую улыбку от Симона, продолжил. — Начнем с композиции. Расскажите, пожалуйста, о базовых принципах построения композиции в журналистском материале. — Голос Вильгельма был подбадривающим, с ноткой заботы, которую он сам почувствовал как предательство. Он просто хотел быть мягок с ним. Просто хотел, чтобы Симон расслабился. Но, также, Вилле боялся разочаровать Симона, и это явно не шло ему на пользу. Симон кашлянул слегка, прочищая горло, и начал отвечать. Его голос звучал охрипше, но ответ вышел идеальным — кратким, понятным, без лишних слов.       — Композиция в журналистике строится на принципе пирамиды: самое важное в начале, затем детали, и заключение. Это помогает удерживать внимание читателя. В лиде — ключевые факты, кто, что, когда, где, почему и как. Затем — развитие сюжета, цитаты, фон. Заключение подводит итог, иногда с прогнозом. Вилле кивнул, чувствуя, как напряжение Симона чуть спадает — его плечи расслабились, а взгляд стал увереннее.       — Хорошо, очень хорошо. А теперь — работа с СМИ. Как бы вы организовали пресс-конференцию для компании, столкнувшейся с кризисом? Шаги, нюансы. Симон задумался на секунду, но ответил четко, словно репетировал:       — Сначала — подготовка: определить ключевые сообщения, выбрать спикеров, подготовить материалы. Затем — логистика: место, время, приглашения. Во время — контролировать вопросы, отвечать честно, но осторожно. После — мониторинг СМИ, коррекция. Нюансы: избегать конфликтов, использовать визуалы, иметь план B на случай провала. Вилле честно старался слушать Симона, но в его голове кружились совершенно другие мысли, не о том, что Симон пропустил один из пунктов с а о том, насколько этот мальчик идеален. Так уверен, так точен. Даже с этим голосом... Может, он действительно просто устал от учебы? Или все-таки от чего-то личного? И все-таки, несмотря на то, Вилле практически его не слушал, он поставил зачет в журнал, сразу же испытывая облегчение — не только за Симона, но и за себя.       — Отлично, Симон. Вы справились. Поздравляю с зачетом. Симон кивнул, с облегчением выдохнув, и пошел обратно к парте. Его шаги были легкими, но Вилле заметил, как он потер шею — может, от напряжения, или голос действительно болел. Не в силах удержаться, Вилле подошел ближе, когда Симон сел.       — Симон, подождите. Вы не заболели? Голос у вас охрипший, звучит... не очень. Вопрос вышел заботливым, с ноткой беспокойства, которую он не смог скрыть — в его тоне сквозила непрошеная нежность, смешанная с тревогой. Симон открыл рот, чтобы ответить, но не успел: его друг — тот самый Антон, сидевший рядом, громко выкрикнул через весь класс, с своей фирменной саркастической ухмылкой:       — Ой, профессор, Симон всю ночь горлом работал у Сэма дома! Ну, вы понимаете, да? Молодые люди загудели от смеха, кто-то хихикнул, а кто-то не стесняясь засмеялся в голос, при этом бросив нечто колкое. Симон же просто покраснел до ушей, бросив на Антона убийственный взгляд.       — Заткнись, Антон! Это не то, что ты имеешь ввиду! — прошипел он, но его голос сорвался на кашель, и это только усилило веселье. Но Вилле не было смешно. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу — не от смущения, а от ярости, смешанной с ревностью, которая вспыхнула как спичка.       — Антон, если бы вы не были другом Симона, я бы выставил вас за дверь и поставил не зачет за такое поведение, — произнес он вслух, громко, чтобы все слышали, и его голос вышел холодным, саркастичным, но в глубине — с долей облегчения, что это не то, о чем подумал сначала. Симон же, почувствав момент, быстро добавил, договаривая:       — Мы просто всю ночь были в караоке, профессор. Антон много лишнего говорит, как всегда. Извините за него. Вилле сдержано кивнул, но внутри все продолжало кипеть: необоснованная ревность, смешанная с нежностью к Симону, который выглядел таким уязвимым в этот момент — красный, кашляющий, но все еще пытающийся сохранить достоинство.       — Караоке, значит? Ну, ладно. Но берегите голос, Эрикссон. Он у вас... ценный. — Он сказал это с улыбкой, но глаза выдали больше — взгляд задержался на Симоне чуть дольше, чем нужно, полный тех самых эмоций, которые он пытался подавить всю ночь. Группа наконец затихла, и Вилле вернулся к столу, чувствуя, как сердце стучит, а мысли кружатся вокруг того, а был ли это знак? Или просто совпадение? Но даже если так, то почему это ощущается настолько болезнено? Но несмотря на внутренние смятение, он продолжил принять зачет у других студентов, но его внимание все еще блуждало, возвращаясь к Симону, по-прежнему сидевшему тихо на своем месте, с охрипшим голосом и тайной, которая теперь казалась еще ближе.

---

      Вильгельм провел остаток пары в каком-то автоматизированном режиме, задавая вопросы остальным студентам один за другим, слушая их ответы с половинным вниманием. Конечно, он профессор и должен быть собранным, профессиональным, но его студентам не обязательно знать, принятие зачета казалось почти облегчением — механическим процессом, который отвлекал его от хаоса в голове. Ведь его мысли все еще витали вокруг Симона — того охрипшего голоса, того красного лица после шутки Антона, того облегчения, которое он почувствовал, когда понял, что "работа горлом" была всего лишь караоке. Но теперь, когда зачет подошел к концу, и последний студент, запинаясь, ответил на вопрос о медиа-этике, Вильгельм ощутил странную пустоту. И конечно, его мысли продолжали постоянно возвращаться к самому Симону, его существу, по-прежнему сидевшему тихо на своем третьем ряду. Каждый раз, когда Вилле бросал взгляд в его сторону, Симон был поглощен телефоном — пальцы скользили по экрану, лицо сосредоточенное, но с той неуверенностью, которая делала его еще более привлекательным. Вильгельма же волновал лишь вопрос о том, почему Симон еще не уходит, и присутствие Симона заставляло его чувствовать себя странно, испытывая почти болезненное сожаление. В конце концов, он получил зачет. Мог бы пойти с друзьями, развеяться. Но нет, сидит здесь, как будто чего-то выжидает. И это сожаление было смешанным, с собственничеством — Вилле хотелось, чтобы Симон был только его, в этом классе, исключительно в его поле зрения, подальше от тех, кто мог бы претендовать на его внимание. Он представлял, как Симон смеется с Антоном или тем самым парнем-официантом в караоке, и ревность колола, как игла. Потому что Симон там был с кем-то. С кем-то кто не он. Еще и этот Антон, который всегда рядом, с его дурацкими шуточками. Вильгельм считал, что Симон его, даже если он не имеет права так думать.       Наконец, спустя девяносто минут, пара закончилась, но Симон все еще сидел на своем месте в третьем ряду, уткнувшись в телефон. Не ушел, как все те, кто ушел сразу после того, как сдали зачет, или же те, кто уже начал собирать вещи и перешептываться о планах на перемену. Вилле бросил взгляд на часы — да, время вышло. Почему Симон не идет? Может, он ждет следующей пары? Но следующая была у другого преподавателя, и аудитория должна была освободиться. К странному, почти болезненному сожалению, Вильгельм понял, что не хочет, чтобы Симон уходил. Пусть сидит, пусть смотрит в этот чертов телефон — лишь бы не исчезал из виду и был рядом. Когда последний студент уже на перемене ответил — девушка из первого ряда, нервно запинаясь, но все же справившись с вопросом о медиа-этике, — Вилле вздохнул и громко объявил на всю аудиторию оставшимся студентам:       — Все, пара окончена. Вам поменяли расписание на сегодня, поэтому следующая пара у вас с мисс Элой, то есть философия. Так что на перемену, ребята. Не забудьте, что следующая наша встреча только через неделю, и темы я уже дал. Можете идти. И студенты, сразу же после объявления, потянулись к выходу, как река, выходящая из берегов. Или же стабл баранов. Кто-то болтал о ближайшем магазине, предлагая пойти за едой, ведь у него в животе урчит после этого стресса!, а кто-то хихикал, вспоминая случай с Антоном и смеялись с караоке, ведь Симон-то красный был, как помидор. Они все выходили гурьбой, толкаясь и смеясь, направляясь то ли в столовку за быстрым ланчем (дешевые булочки и кофе из автомата, который всегда воняет горелым), то ли в магазинчик на углу, где можно было прикупить чипсы и энергетики для того, чтобы пережить оставшиеся пары. Антон, проходящий мимо парты Симона хлопнул его по плечу, заставив на себя посмотреть.       — Эй, Эрикссон, ты идешь? Или будешь тут сидеть и любоваться профессором? Симон лишь буркнул что-то невнятное, не поднимая глаз от экрана, и Антон, фыркнув, ушел с толпой. Дверь захлопнулась за последним студентом, и аудитория вдруг опустела, оставив только эхо шагов и запах пота от нервов, который еще витал в воздухе. Вилле остался за своим столом, перебирая бумаги, но его глаза — предательские, как всегда — скользнули к Симону. Он сидел там, один, сгорбленный над телефоном, и выглядел совсем не уверенно в себе. Плечи опущены, пальцы нервно барабанят по экрану, а лицо — то самое бледное, с кругами под глазами — выражало какую-то внутреннюю борьбу. Может, он просто ждет кого-то? Или пишет сообщение? Вилле попытался сосредоточиться на бумагах, но его взгляд возвращался снова и снова, "незаметно", как он думал. Он даже наклонился над столом, делая вид, что проверяет оценки, но на самом деле пялился на Симона — на его склоненную голову, на то, как свет из окна играет на его милых кудряшках, на тонкие пальцы, сжимающие телефон. Сердце стучало чаще, и в голове крутились мысли о том, насколько Симон выглядит уязвимо. Как он хочет подойти, обнять, сказать, что все хорошо. Или сделать что-то похуже — поцеловать, чтобы этот голос охрип еще сильнее, но по другой причине. Он усмехнулся про себя — он не студент в пубертатном периоде, но конечно, вёл он себя намного хуже. Симон, казалось, почувствовал этот взгляд. Его пальцы замерли на экране, и он медленно поднял голову, встретившись глазами с Вильгельмом.       — Профессор... что-то случилось? — спросил он, и его голос все еще был охрипшим, но теперь в нем сквозила неуверенность, смешанная с любопытством. Он положил телефон на стол, но не встал, словно боялся нарушить эту странную тишину и границу. Вилле моргнул, пойманный на горячем, и быстро отвел взгляд, делая вид, что просто задумался.       — Ничего, Эрикссон. Просто... пара закончилась, а ты все сидишь. Ждешь кого-то? — Его тон вышел нейтральным, но внутри все кипело — эмоции бурлили, как вода в чайнике перед закипанием: облегчение от того, что Симон заметил, но и страх, что он уйдет. Симон покраснел слегка, но явно не от смущения, а от чего-то более глубокого — словно он собирался с духом. Он, наконец, встал, но не пошел к выходу, а подошел ближе к столу Вильгельма, нервно теребя край своей футболки.       — Я... я хотел поговорить. Извиниться. За два дня назад, в кафе. Помните? Я обслуживал ваш столик, но все сделал как-то... неправильно. Сбежал, не ответил на вопрос, и... и ваша девушка, наверное, подумала, что я идиот. — Он замолчал, глядя в пол, а Вилле снова вспомнил тот момент — кафе, в котором он был с Фелис, и Симон помогающий там, подрабатывающий официантом. Вилле помнит, как Фелис подозвала Симона, как он подошел к столику, Фелис спросила что-то про Вилле и Симон пытался что-то ответить, но запнулся, покраснел и ушел, оставив Вилле в неловкости, а Фелис со своей правотой. И вдруг Вилле понял почему Симон так резко сбежал — он боялся подставить его. Это имело смысл — бояться подставить своего преподавателя перед девушкой, которую он счел за его девушку, хотя Фелися является его просто лучшей подругой. Вильгельм не мог в это поверить. Он не мог поверить, что Симон подумал, что она его? И из-за этого не хотел мешать? Чертов милый идиот. — Я не хотел подставлять вас перед ней. Не хотел, чтобы она подумала... ну, вы понимаете. Что я флиртую или что-то в этом роде. Я просто... испугался. — Продолжил Симон. Он говорил быстро, слова сыпались, как из рога изобилия, и в его голосе была настоящая вина, смешанная с той самой уязвимостью, которая сводила Вильгельма с ума. Вилле открыл рот, чтобы перебить — сказать, что все нормально, что никакой девушки нет, что он сам тогда нервничал из-за Симона, — но не успел. Симон, набравшись смелости, снова продолжил, глядя ему прямо в глаза:       — И еще... я заметил, как вы напрягаетесь, когда кто-то говорит о моих отношениях. Ну, как Антон сегодня с этой шуткой. Я... я одинок, профессор. Не встречаюсь ни с кем. Никогда не встречался. Просто... живу своей жизнью, учусь, и все. — Он резко выдохнул, словно сбросил тяжкий груз, но тут же смутился — щеки вспыхнули ярче, глаза забегали, и он шагнул назад, бормоча: — Извините, я, наверное, лезу не в свое дело. Я пойду, ладно? Он повернулся, чтобы убежать, шаги его стали торопливыми, как у преступника на месте преступления, но Вильгельм среагировал мгновенно — инстинкт взял верх над шоком. Вилле на самом деле замер, как громом пораженный. Шок ударил волной — сердце пропустило удар, в ушах зазвенело, а мысли понеслись вихрем: он действительно одинок? Ни с кем не встречается? И он заметил его напряжение? Боже, он понял... все понял. И говорит это так прямо, так честно. И из-за этого осознания, его обственничество взорвалось внутри, горячее и всепоглощающее. Он его. Никто другой не может обладать Симоном. И Симон знает, что он хочет его. Но шок от этого огромного осознания парализовал его на долгие секунды, и Симон, продолжавший все это время стоять уже у своей парты, в какой-то бессмысленной надежде, осознал слишком затянувшееся молчание, смутился — его щеки стали абсолютно красными, глаза забегали, и он быстро схватил рюкзак с пола, параллельно с этим бормоча извинения. Он двинулся вперед, пытаясь обогнуть учительский стол, его шаги были неуверенными, но быстрыми, как у ребенка, которого поймали на шалости и нужно срочно скрыть улики. Но Вильгельм отреагировал мгновенно — инстинкт взял верх над шоком. Он шагнул вперед, схватил Симона за руку, не сильно, но твердо, притягивая его ближе.       — Нет, подожди, — прошептал он, его голос охрип от эмоций, от желания, которое наконец вырвалось на свободу. Симон поднял взгляд, удивленный, с губами, слегка приоткрытыми, и Вилле не выдержал — он притянул его ближе, одной рукой обхватив за талию, другой — за шею, и поцеловал. И сначала он замер от удивления, но потом ответил — неуверенно, но страстно, с той самой хрипотцой, которая делала поцелуй еще более интимным. Руки Симона легли на плечи Вильгельма, пальцы вцепились в ткань рубашки, и поцелуй углубился — языки встретились, дыхание смешалось, и в голове Вильгельма взорвались фейерверки, ведь это происходит на самом деле. Поцелуй был жадным, отчаянным, с ноткой собственнического голода: Вилле прижал Симона к себе, одна рука обвила его талию, другая запуталась в волосах, как будто он боялся, что Симон исчезнет. Губы Симона были мягкими, теплыми, с привкусом чего-то сладкого — может, от жевачки, — и он ответил с той же страстью, сначала робко, потом с той же отчаянной силой, его руки оказались в волосах Вильгельма, сжимая их у самых корней. И Вилле чувствовал все: биение сердца Симона, его дрожь, легкий стон, который вырвался, когда их языки встретились — влажный, интимный, полный обещаний. В мыслях Вилле было лишь одно — Симон его, и он возьмет его, как хочет, здесь и сейчас, если он позволит. Но, на самом деле, поцелуй был не только страстью — в нем была нежность, облегчение, как будто все запреты рухнули. Неожиданно Симон тихо застонал, и это был самый эротичный звук, который Вильгельм слышал — полный желания, смешанного с облегчением. Они оторвались друг от друга через минуту, оба дыша тяжело, с покрасневшими губами и глазами, полными эмоций. Симон улыбнулся — робко, но искренне, и прошептал:       — Профессор... Вилле... я думал, это только я.       — Одинокий студент и старый профессор. Классика. Но, черт, Симон, ты меня чуть не убил этим признанием. — Усмехнулся Вильгельм и хотя голос и усмешка были пропитаны сарказмом, в его глазах плескался океан нежности. Они оба засмеялись тихо, все еще держась за руки, и в этот момент аудитория казалась не просто комнатой, а их миром — полным секретов, поцелуев и обещаний, ведь они стояли так близко, что могли чувствовать тепло друг друга сквозь тонкую ткань одежды, руки переплетены, а дыхание постепенно начало выравниваться после бурных поцелуев. Аудитория казалась маленьким убежищем, где время замерло, и эхо их смеха еще витало в воздухе, смешанное с запахом мела и старых книг. Вильгельм первым нарушил молчание, его голос был низким, почти шепотом, с ноткой нежности, которая сквозила сквозь обычный сарказм — как будто он пытался скрыть, насколько глубоко это все его задело.       — Знаешь, Симон, я всегда думал, что эти старые истории о профессорах и студентах — просто клише из плохих романов. Но вот мы тут стоим, и я вспоминаю, как в детстве читал книжки про пиратов и сокровища. Представь: мы как два искателя приключений, только вместо карты с крестиком у нас... ну, скажем, эта аудитория и все эти запреты, которые мы только что к черту послали. — Он усмехнулся, его пальцы легонько сжали руку Симона, добавляя интимности, и в глазах мелькнул озорной блеск, намекающтй на нечто более пикантное, чем просто детские воспоминания. Симон, все еще красный, словно после того самого караоке, но теперь с улыбкой, которая делала его еще привлекательнее, кивнул, его голос был мягким, с той самой хрипотцой, что будоражила Вильгельма.       — Пираты... да, мне нравится. Я всегда представлял себя капитаном корабля, с командой из одних мечтателей. А вы? Вы бы были тем хитрым штурманом, который знает все тайные пути. Или, может, тем, кто прячет золото в тайнике? — Он засмеялся тихо, и его свободная рука поднялась, чтобы поправить прядь волос на лбу Вильгельма, жест был невинным, но наполненным нежностью, как будто он боялся, что это все сон. Вильгельм наклонился чуть ближе, его губы почти коснулись уха Симона, и он прошептал с легким сарказмом, но с теплом:       — О, Симон, ты меня недооцениваешь. Я бы прятал не золото, а что-то поинтереснее. Например, тебя — в какой-нибудь уютной каюте, где никто не помешает. — В его тоне сквозила легкая пошлость, намек на желания, которые недавно вырывались на свободу, но смешанные с искренней нежностью, словно он хотел сказать одним лишь акцентом, что Симон — его самое ценное сокровище. Симон хихикнул, его щеки вспыхнули еще ярче, но он не отстранился, вместо этого прижался ближе, их тела соприкоснулись, и в воздухе повисло напряжение — то самое, которое предвещало новый поцелуй. Вильгельм уже наклонялся, его рука скользнула по талии Симона, притягивая его, губы почти встретились... но тут дверь аудитории с грохотом распахнулась, и в помещение ворвался поток студентов-третьекурсников, как река после дождя. Они болтали громко, смеялись, толкаясь и перекидываясь рюкзаками, — видимо, их пара в соседней аудитории закончилась раньше, и они решили зайти сюда на перемену, чтобы подождать следующую или просто поболтать. Симон резко отстранился, его лицо вспыхнуло паникой, глаза забегали по аудитории, а руки инстинктивно соскользнули с плеч Вильгельма, оставив на рубашке лишь легкий след тепла. Он окончательно отступил на шаг, пытаясь выглядеть непринужденно, но его щеки пылали, как спелые яблоки, а губы все еще были предательски припухлыми от недавнего поцелуя — розовыми, манящими, с той едва заметной дрожью, которая выдавала, как сильно он хотел продолжить. Вильгельм, напротив, не шелохнулся сразу; он стоял, выпрямившись, с той фирменной усмешкой на губах — саркастичной, но теплой, — и его глаза, темные и пронизывающие, не отрывались от Симона, словно весь этот хаос вокруг был всего лишь фоном для их маленького мира. Хотя, несмотря на внешнее спокойствие и отсутствие резких движений, его руки, которые до этого уверено сжимали талию Симона, быстро соскользнули, делая вид, что просто поправляет бумаги на столе, хотя внутри все кипело от раздражения — эти идиоты выбрали самый неподходящий момент! Студенты-третьекурсники уже расселись по рядам, их голоса сливались в гулкий рой: кто-то спорил о последней лекции по философии, другой хихикал над мемом в телефоне, а воздух наполнился ароматом разогретой пиццы и сладкого попкорна, который кто-то достал из сумки, а одна из девушек, с яркими серьгами, громко рассказывала анекдот про преподавателя-философа, который всегда путает Платона с Платоном — нет, подождите, это был один и тот же! Дверь продолжала хлопать, впуская опоздавших, и аудитория казалась переполненной — тела везде, сумки на полу, ноги вытянуты в проходы, — но Вильгельм игнорировал это, как игнорировал бы назойливый дождь за окном. В конце концов, студенты не заметили ничего подозрительного, они продолжали рассаживаться по рядам, продолжая свой шумный разговор, кто-то даже уселся на парту Симона, как будто это было этично. Наконец Вильгельм тяжело вздохнул, его сарказм вырвался наружу, когда он бросил взгляд на Симона, все еще стоявшего рядом, и прошептал достаточно громко, чтобы тот услышал сквозь гам:       — Ну вот, наше пиратское приключение прервано. Наверное, эти ребята думают, что аудитория — их личный клуб. Или, может, они просто завидуют нашему... э-э, обсуждению определенных тем. — Его голос был полон сарказма, но с нежной улыбкой, направленной на Симона, как будто он хотел сказать: "Ничего, мы продолжим позже". Симон кивнул, пытаясь скрыть смущение, но его пальцы нервно теребили край рюкзака, а взгляд бегал по сторонам — он явно чувствовал себя не в своей тарелке, окруженный этими людьми, которые могли все испортить. Чтобы разрядить окончательную неловкость, Симон неловко улыбнулся и кивнул в сторону окна, где за стеклом колыхались кроны деревьев под осенним ветром, листья кружили в воздухе, как золотистые конфетти.       — Вильгельм... Вы знаете тот парк, который недалеко от колледжа? С теми старыми фонтанами, где летом всегда сидят парочки и кормят уток. Я там гулял на прошлой неделе, и было так... спокойно. Словно время остановилось. А утки — они такие забавные, крякают и плывут за хлебом, будто это их личный банкет. — Его голос был тихим, мягким, с той нежностью, которая делала его слова похожими на ласковый шепот; он говорил, не глядя прямо в глаза, но его тело все еще было повернуто к Вильгельму, плечо почти касалось его руки, и в этом жесте сквозило желание — скрытое, но ощутимое, как электрический ток под кожей. Вильгельм кивнул, его пальцы невзначай коснулись локтя Симона — легкое, почти случайное прикосновение, но оно послало волну тепла по телу парня, заставив его сглотнуть и продолжить:       — Я подумал... может, там и правда можно просто посидеть, без всей этой суеты. Без экзаменов, без... всего. — В его тоне проскользнула нотка уязвимости, милой и трогательной, словно он делился секретом из детства, и Вильгельм почувствовал, как его собственное сердце смягчилось — этот парень, с его глазами олененка и невинным румянцем, был как свежий ветер в душной аудитории, и желание поцеловать его снова накатило волной, жаркой и настойчивой. Вильгельм наклонился чуть ближе, игнорируя смех неподалеку — какая-то девушка только что разлила сок на стол, и ее подруги хором ахнули, — и прошептал:       — Звучит идеально. Утки, фонтаны... и никаких отвлекающих факторов. Хотя, честно, Симон, с тобой даже эта толпа кажется... терпимой. — Его слова были пропитаны язвительностью — легкой, игривой, как будто он подшучивал над абсурдностью ситуации, — но в глазах мелькнула нежность, и он представил, каково было бы прижать Симона к себе прямо здесь, почувствовать, как его тело тает в объятиях, услышать тихий вздох, полный желания, пока эти идиоты вокруг продолжают болтать о своей обыденной ерунде. Они стояли так, почти касаясь друг друга плечами, воздух между ними снова сгустился — Симон прикусил губу, его взгляд скользнул по губам Вильгельма, и он сделал крошечный шаг вперед, словно магнит тянул его ближе; желание поцеловаться висело в воздухе, густое и сладкое, с той интимной искрой, которая обещала больше — руки под одеждой, тела, сплетенные в ритме, который заставит забыть о мире. Но поток студентов не унимался: кто-то прошел между ними, бормоча «Извините, профессор!», задевая плечом, и толпа сомкнулась, как волна, отрезая их от интимного уголка. Вильгельм фыркнул тихо, саркастично — чертова судьба, всегда с подвохом, — но не отступил. Вместо этого он отступил, но взял Симона за руку — крепко, но нежно, его большой палец погладил тыльную сторону ладони, посылая мурашки по коже парня.       — Слушай, Симон... давай выберемся отсюда. Настоящее свидание. Сегодня вечером, даже в этот самый парк с утками. Я угощу тебя кофе — или чем-то покрепче, если захочешь. Без студентов, без звонка, который должен прозвенеть меньше чем через три минуты. Только ты и я. — Сказал Вильгельм низким, уверенным голосом, перекрывая шум, а его тон был полон той смеси нежности и настойчивости, которая делала предложение неотразимым, с легким намеком на пошлость — «покрепче» прозвучало как обещание чего-то большего, чем просто напиток, — и он смотрел на Симона с теплой усмешкой, ожидая ответа. Симон замер, его глаза расширились, а румянец, который только начал угасать, вспыхнул с новой силой — от кончиков ушей до шеи, делая кожу такой нежной, такой уязвимой. Он попытался скрыть смущение: сжал губы, отвел взгляд, даже хмыкнул тихо, как будто это была шутка.       — Свидание? Серьезно? Я... э, ну, утки — это да, но... — наконец пробормотал Симон, но его голос дрогнул, предательски выдав волнение; пальцы в руке Вильгельма сжались сильнее, а тело слегка подалось вперед, словно он уже представлял эту встречу — парк, сумерки, поцелуи без помех. Это было так мило, так трогательно — этот парень, с его дерзким фасадом, сейчас краснел, как школьник, и терпел полное фиаско в попытке выглядеть круто; Вильгельм почувствовал прилив умиления, теплое и глубокое, которое заставило его улыбнуться шире, с той саркастичной нежностью, что граничила с обожанием. Симон вновь открыл рот, чтобы ответить — слова уже вертелись на языке, полный энтузиазма и смущения, — но в этот момент из толпы вынырнула Эмма, его подруга с третьего курса, с копной рыжих волос и широкой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.       — Симончик! О боже, ты здесь? Я тебя везде ищу! Идем, у нас репетиция для той дурацкой пьески, и без тебя мы пропадем! И вообще, почему ты тут прячешься? — заверещала она, бросаясь вперед и затягивая его в крепкие объятия, ее руки обвили его талию, как тиски, а тело потянуло в сторону, отрывая от Вильгельма. Симон успел только бросить беспомощный взгляд — полный сожаления и обещания, — но Эмма уже тащила его сквозь толпу.       — Ты что, с профессором болтал? Ой, не говори, что опять про экзамены! Ладно, пошли, пошли, а то опоздаем! Но вначале за пиццей в столовку! Иты не имеешь право отказываться, ты мне должен за прошлый раз! — продолжала болтать девушка, и их фигуры растворились в хаосе студентов, оставив Вильгельма стоять одного, с легкой усмешкой на губах и ощущением тепла в ладони, в которой только что была рука Симона.

---

      Вильгельм вернулся в свою небольшую, чуть прохладную по вечеру квартиру, и дверь за ним закрылась с тем же тихим щелчком, с которым он закрывал ее утром, не подозревая о том, что произойдет в колледже. Но этот щелчок был особенным — он влек за собой начало ритуала. В его голове ещё жило отголоском то, что произошло в аудитории — тепло поцелуя, хрипота голоса Симона и общие стоны, тяжёлое, почти болезненное облегчение, которое вдруг переросло в какую-то лёгкую, запрещённую радость. Он положил пальто на вешалку, но пальцы как будто не слушались: они искали телефон, включали его и привычно пролистывали — туда, где в общей группе курса, в той нескончаемой ветке сообщений о расписании и мемах, он нашёл номер. Номер, который не значил бы ничего, если бы в его голове не жила та тишина и тот запах — запах нежных тропических духов, сладкого энергетика и кудрявых волос, которые он всё ещё умудрялся представлять у себя на ладони. Номер, который, казалось, ещё дрожал от недавних событий: короткая подпись «Эрикссон» и аватарка — милая фотография, кажется еще со школы, где у Симона кудряшки до плеч — неформальная, совсем не похожая на серьёзный вид студента, коим сейчас является Симон. Вилле улыбнулся — и эта улыбка была почти самой нежной улыбкой за последние семь часов. Именно столько Вильгельм не видел Симона, хотя и пытался поймать его в коридорах на переменах. Он не стал долго раздумывать над сообщением, не калечил его многословием. Курсивом в голове шептало «не будь идиотом», но пальцы уже печатали.

Wille B.:

Кофейня «Chokladkoppen» в Старом Городе в 19:00. Возьму столик в уголке. Буду тебя ждать.

— W.

Точка в конце была лишней роскошью уверенности: он хотел, чтобы это выглядело по-серьезному, по-уверенному. Нажал «Отправить» и почти физически ощутил, как сообщение улетело, как будто это был маленький посланник, несущий вызов и обещание одновременно. Он знал, что Симон придёт. Просто почему-то знал — и это знание было такой же тёплой твердой почвой под ногами, как и ощущения от поцелуя, как будто обе их тени уже встретились в одном и том же месте вне времени. Но из его уверенных бравад его вытянул звон в ушах, который заглушил звук старых уличных кондиционеров. Он положил телефон экраном вниз и вдруг осознал, что теперь каждая мелочь важна. Пойдёт ли он в том же темно-синем пиджаке, в котором преподавал весь день? В том цвете, что делал его похожим на академический экспонат и в котором он чувствовал себя как в броне? Или — что куда более страшно — снять маску профессора и позволить себе выглядеть так, как он хотел для самого себя? Выбор оказался не шуткой: банальный пиджак ассоциировался с безопасностью, с позицией, с работой. А симпатия требовала риска. И стиля. Наконец, когда до момента выхода на встречу своей судьбе осталось два часа, он все-таки встал, прошёлся по коридору своей квартиры, размышляя вслух, понимая, что квартира является его единственным свидетелем того, с каким трепетом и тщательностью Вильгельм подходит ксвоему внешнему виду. Он представил, как Симон его встретит — не с экзаменационной суровостью и страхом, а с тем легким удивлением, с которым парень смог улыбнуться после поцелуя в аудитории: той самой улыбкой, что уязвляла лучше любых слов. Это воображение подбросило в живот странную смесь волнения и голого, почти детского желания выглядеть привлекательно. Теперь этот момент превратился почти что в церемонию, где каждая деталь имела значение. В шкафу он остановился у огромного количества верхней одежды. Теперь, перебирая весь свой арсенал, он думал о том, что одежда — это не просто ткань, а цвет не просто сочетание; это переговоры с миром. Белая цвет сигнализирует о чистоте намерений? Чёрный — о намерениях более таинственных и прочных? Голубая — о спокойствии и расположении к доверию? Он улыбнулся своему тщеславию и понял, что выбирает не потому, что боится чужого мнения, а потому, что хочет увидеть в идеально прекрасных глазках Симона искру одобрения. В конце концов, после долгих минут борьбы, он выбрал водолазку мягкого кремово-бежевого оттенка — не слишком формальную, но и не домашнюю; ту, что подчеркивала шею, но не сковывала ее движения. Водолазку, которая скрывала шею — не по-девственному невинно — намекая на маску, но всё же достаточно прилично. Дальше — что-то поверх водолазки. Он повесил на кресло темно-серый, почти графитовый бушлат, который сидел на нем как влитой; этот бушлат мог быть и учебным, и вечерним. Он пробовал разные комбинации, отжимая пуговицы, прислушиваясь к тканям, словно они могли подсказать, какое из невербальных обещаний уместно. На ноги — нечто более дорогое и юношеское — белые Balenciag'и, Track'и, которые делали его менее суровым и серьезным, но демонстрировали статус. В ванной он провёл полноценный ритуал, который всегда служил мостом между «днём Вильгельма, профессионального преподавателя» и «вечером, кем-то, кого влечет к собственному студенту». Он побрился ровно — не для того, чтобы выглядеть младше, а чтобы линии лица стали честнее и яснее. Он облизнул губы, глядя на своё отражение, и вспомнил поцелуй — не детали, не те интимные места, что нельзя повторять словами, а ощущение: тепло чужой руки в своей, удивление и облегчение одновременно. Это воспоминание было аккуратным и неправильным: он не мог полюбить эту неловкость, но любил. Он любил то, как она осветила Симона, заставила его трепетать и выглядеть по-ангельски благородно и чисто. Воспоминание заставило его улыбнуться — тихо, почти гротескно — и он почувствовал, как ладони слегка дрожат. К выбору запаха он подошёл почти как к выборам в жизни: немного решительности, чуть-чуть скандала и ноль сентиментальности. Флакон с туалетной водой стоял на полке в коридоре; он не был любителем ярких, кричащих ароматов, поэтому он выбрал что-то более мягкое, с нотами табака и ванили — тепло и немного провокационно, как обещание, которое нельзя сразу разобрать. Брызнул немного на запястья, втирая запах в кожу, чтобы он не был слишком навязчив — достаточно, чтобы Симон уловил его, когда близко подойдет. Дальше он начал пробовать несколько пар носков, хотя это и выглядело забавно — ну кому важны носки? Но Вильгельм понимал: каждый элемент одежды был частью маски, и маска должна была складываться органично. Он выбрал тонкие шерстяные носки, тёплые, но не утепляющие, для ощущения надёжности при каждом шаге. Моменты перед выходом растянулись. Он снова перечитал отправленное сообщение: простая строка с адресом. Ни комичного уверенного объявления, ни смелого признания — ровно столько, чтобы не запугать и не умалить. Но каждое воспоминание о нажатие «отправить» оставляло в груди шрам ожидания — того самого вида ожидания, что не терпит посторонних глаз, ведь он до сих пор не получил ответ. Но он все равно подходил к выбору как к сцене перед выходом на борт корабля: всё должно быть продумано, и всё может пойти не так. Поэтому он репетировал перед зеркалом: улыбка вправо, мягкий саркастический тон — влево. Он пробовал разные интонации и идеи того, как можно начать диалог: можно было бы начать с шуточки или же лучше с чего-то отстраненного? Или лучше сразу с флирта и комплимента? В конце концов решил — честность, но без лишней ошеломительной правдивости; намёки, но не требование; смелость, но не напор. Он вспоминал, как после поцелуя их дыхания сплелись, как рука Симона легла на его плечо, как тот тихий стон — совершенно неуместный в пустой аудитории — который всё ещё дрожал где-то в коридорах его памяти. Это воспоминание разогревало его сердце и делало каждую попытку быть хладнокровным бессмысленной. Но в глубине души была другая ветка мыслей, более амбициозная и пугающая: «представь, что можно всё начать сначала. Уволиться. Сбежать от рутины. Начать с нуля. Жить утками, парками, короткими ночами и длинными разговорами». Это было безумное обещание: он — люди, с его фамилией, расписанием, привязанностями — и перед ним — шанс начать жизнь, где на первом месте будет не педагогическая карьера, а простая человеческая привязанность. Мысль шокировала и одновременно манила, как свет маяка в густом тумане. Он представлял, как объявляет об уходе: короткое заявление, тихий апломб, и потом — свобода для двоих. В те секунды он был готов поменять всё ради возможности быть ближе, возможность быть с Симоном. Это была капля героизма, или, по крайней мере, капля глупой романтики, за которую ему было не стыдно. Но тут же на место уверенности приходила реальность: репутация, те же коллеги, шепоты, двери, которые откроются или закроются навсегда. Вилле смиренно вздохнул — всё это являлось не более чем фактурой, которую можно сменить или изменить, при желании, как рубашку. Не смотря на все сомнения и осознания обсуждения — всё равно внутри него ворчала какая-то юная страсть, которая считала риски элементарным музыкальным акцентом. «Плевать», — мысли было короткое, как удар молнии. Ему было на все это плевать, если это означало, что рядом с ним будет его любимый человек, его судьба. Он поймал себя на том, что его мысли уже скользили к их совместному будущему — не к какому-то огромному, планированному времени, а к крошечным сценам: утро с Симоном в маленькой кухне, утренний кофе, его руки, лениво перебирающие нежные и непослушные волосы, разговоры о незначительных вещах, которые вдруг становятся главными; прогулки в парке у фонтана, где утки, возможно, станут свидетелями его улыбок и нежных поцелуев; вечера, когда можно просто лежать рядом, не пытаясь быть наставником или учеником, а двумя людьми, которые нашли друг друга. Он рисовал себе тихие картины — бытовые, тёплые, иногда с оттенком чего-то, что пока являлось запретным: удушающе интимная близость, где запреты пылесосят в углах, и остаётся только желание и согласие. Он позволил себе мечту, в которой никакой кафедры не было, и все заботы растворились в обыкновенной повседневности: совместное привыкание, маленькие ритуалы, случайные шалости. Не громкая драма, а мягкое, длительное тепло. Всё это было полуправдой — он понимал цену таких фантазий — но позволял себе их, потому что они имели смысл: давали импульс действию, делали этот вечер не просто очередным пунктом в календаре, а началом. Но вместе с тем приходила тревога: что значит «быть с ним»? Симон был юн и хрупок в своей честности, и Вильгельм не хотел быть тем, кто разрушит его мир. Поэтому в мыслях возникали и заботливые планы — не только побеги и страстные ночи, но и забота о будущем Симона: абсолютно его обеспечивать, скрытая поддержка в сложные времена, тихие разговоры о выборе пути. Он видел себя рядом, не как властный начальник, а как опора и соратник. Как равный. Желание обладать иногда звало его к грубости, к собственничеству — но более прочные картины были о мягкости, о терпении, о том, как любить человека, не пожирая его. Он вновь проверил телефон. Ответа все еще нет. И это было хорошо: ожидание — почти сладкое. Оно позволяло ему повторно рассмотреть каждую деталь: как Симон брал его за руку, как губы были теплы, как освещённая лампой кожа парня казалась почти священно-освещенной. Он представлял маленькие законы их будущего: без манипуляций, без давления, только ясность и желание. Он хотел, чтобы Симон пришёл, не потому что был обязан, а потому что выбрал. И казалось, что его уверенность росла с каждой минутой, подпитываемая воспоминанием о том коротком, но разрушительном контакте губ. И Вильгельм на самом деле контролировал себя. Но не полностью. Он делал что-то ещё — поправлял ворс на бушлате, брал одну из книг, которую Симон когда-то ему робко посоветовал и Вильгельм сразу же ее купил, и держал её в руках, как талисман. Иногда он смеялся над своим состоянием — он преподователь, которому скоро тридцать два, и он собирается на свидание с собственным студентом настолько трепетно, что кажется, что это его первое свидание в жизни — шутил он про себя и одновременно понимал, что это уже не шутка. Он думал о реакциях коллег, о слухах, о последствиях, и всё это было словно фон, на который он больше не смотрел. Теперь ему было важно другое. Шквал мыслей продолжал сопровождать каждое его прикосновение к себе: не оделся ли он слишком строго? что подумает Симон? Понравится ли ему? Действительно ли он хорошо выглядит? А что если слишком небрежно? Ведь тогда покажется, что он не ценит встречу и не уважает Симона. Его голова шла кругом.       Наконец часы медленно приближали к семи.       Выйдя из квартиры, он почувствовал, как город обнимает вечер: запах мокрого асфальта, свет фонарей и редкие прохожие. Шаги были уверенные, но сердце всё так же стучало быстрее обычного; каждый светофор казался минутой ожидания. Он по пути проверил телефон — сообщение по-прежнему было лишь доставлено и прочитано, но ответа не было, и он позволил себе ещё одну мелкую слабость: отправить эмодзи с чашкой кофе. Он посчитал это немного странным, но ведь и любая мелочь может стать началом чего-то грандиозного. Он не знал точно, придёт ли Симон, будет ли всё как в его воображении, но уже понимал: самым страшным всегда были не решения, а промахи, которые рождаются от бездействия. И потому сейчас, в ту влажную и спокойную вечернюю пору, он шёл навстречу не только кофе и парку с утками, но и собственному решению — быть честным с собой, даже если это потребует жертв. Он улыбнулся — без сарказма, по-настоящему — и шагнул дальше, к своему маленькому, но решительному и действительно желанному поступку.