Согреть

Спустя пару часов из-под дверной щели забрезжил пока ещё совсем робкий свет восходящего солнца, что совсем не обрадовало Владимира. Всё это время он практически неподвижно сидел с книгой в руках, откинувшись на спинку дивана. Пожелтевшие от времени страницы увлекли его не только стихами, но и обилием карандашных пометок, где предыдущий читатель отмечал особо понравившиеся строки, оставлял короткие фразы, выражающие его мысли: "очень красиво, я похожее видел", "грустно, мне нравится", "напоминает одну песню", "скучно" или "хотелось бы увидеть вживую". Будто поговорил с кем-то, кто разделяет твои интересы. Небывалая роскошь в нынешних реалиях. Женя, сидящий рядом, за прошедшее время успел немного расслабиться, но не демонстрировал никакого желания начать диалог или как-либо иначе себя развлечь. Создавалось впечатление, что нет для него большего счастья, чем притворяться статуей. Признаться честно, Владимир уже сомневался в адекватности Домовладельца, пустившего к себе такого чудика. Да и не Гость ли он? Мужчина покосился на рядом сидящего Женю. Тот самозабвенно разглядывал то ли обои, то ли дверной косяк. То ли он находился в подобии полусна, то ли его настолько заворожила представшая перед ним картина, так или иначе, рот его был слегка приоткрыт. Владимир не упустил это из виду и решил лёгким подколом привести новоиспеченного соседа в чувство: – Евгений, осторожно, а то муха в рот залетит. – Ой, правда? Спасибо, что сказал, – так называемый Евгений даже прикрыл рот рукой, видимо сочтя, что такая вероятность действительно присутствует. – Еб твою мать... – Владимир закрыл глаза и потёр переносицу, то ли смеясь, то ли плача от наивности Жени. – А тебе, наверное, в глаз муха залетела? – обеспокоенно спросил закутанный в три слоя одежды парень, – тебе помочь? – Да себе помоги сначала, ты откуда такой вылез вообще?! – мужчину абсолютно искренне поразило то, насколько же плохо всё было с юмором было у его собеседника. Создалось впечатление, будто он вообще не с этой планеты. – Я ни откуда не вылезал. Я всегда на поверхности был. Ходил, гулял. Вот, – говоря это, Женя нервно поправил волосы и отвёл взгляд, давая Владимиру очередной повод заподозрить неладное. – Ходил, гулял, ага, как же. Слушай, парень, ты начинаешь меня напрягать. Не то что бы я был большим любителем всех таких дел, но твои слова и поведение наводят на мысль, что ты нихуя не так-то прост. Да и глаза твои ещё, тоже доверия не внушают. Давай-ка сейчас тихо, без резких движений, я схожу, позову Домовладельца и... Женя не дал ему договорить. Резко вскочив, подбежал к двери и закрыл её собой. – Не надо Домовладельца. Если он выставит меня за дверь... Я замерзну. – Да какое "за дверь", если ты, парень, окажешься ебучим Гостем, он тебе голову снесёт одним выстрелом, – эти слова Владимир процедил сквозь зубы. Он уже не на шутку напрягся, понимая, что снова нажил себе неприятностей. Осознание того, что его новый сосед с огромной вероятностью вовсе не был человеком, заставило его руки мелко затрястись. Нет, не от страха. От злости. – Не надо голову... Не надо. Я не хочу никому вредить, я просто хочу согреться! – восклинул Женя и лишь сильнее прижался к двери, из-под которой пробивались отнюдь не дружелюбные лучи. – А ты ори погромче, может, Домовладелец тебя и сам услышит. А если не услышит, чёрта с два такая тварь как ты будет разгуливать по этому дому. Да я тебя сам скручу в два счёта, – Владимир встал с дивана и, сжав кулаки, подошёл к стоящему у двери парню. Так они и замерли, глядя друг на друга. Оба тряслись, один, как осиновый лист, от холода, другой – от плохо сдерживаемой агрессии вперемешку с тревогой. Первым подал голос высокий мужчина. – Ну и что дальше? – Ты будешь меня бить? – ответил вопросом на вопрос Женя. – Бить не буду, буду спрашивать. А тебе лучше отвечать, пока окончательно не рассвело и Домовладелец не вышел на свой ежедневный обход, – по какой-то причине Владимиру не хотелось верить в то, что этот парень действительно был Гостем. Не хотелось его бить. Не хотелось звать Домовладельца, не хотелось доставлять Жене проблем. Он ж такой наивный, такой... Жалобный? Как мокрый котёнок. "Блять" – подумали оба. Коротко и ясно. – Отвечать... Хорошо, я буду отвечать, – Женя активно закивал. – Ты Гость? – Да. – Зачем пришёл? – Согреться. – Людей убивал? – Нет... Да. – Зачем? – Случайно. – Каким, блять, образом это можно сделать случайно? – Владимир ударил кулаком по стене, выходя из себя. – Они увидели то, чего не должны были видеть, – ответил Женя, ничуть не испугавшись. – Что увидели? – Я не хочу говорить. И я больше не буду это показывать. Никогда и никому. Я просто хочу согреться, хочу, чтобы было тепло, хочу перестать мёрзнуть, хочу, чтобы было спокойно. Не хочу никому вредить, не хочу больше... Он всё говорил и говорил, говорил так много, что Владимир даже забыл, что хотел пойти и сдать этого бедолагу Домовладельцу. Мужчина смотрел на человека Гостя, стоящего перед ним, и не чувствовал ни отвращения, ни злости, ни страха. Только... Жалость? Ему действительно было жаль этого парня. И плевать, насколько он искренен в своих словах, плевать, сколько людей убил, плевать, что он такого скрывает, да вообще на всё плевать. В этом мире, в этом блядском аду на земле, остался ли хоть кто-то, кто чист душой? Хоть кто-то, у кого эта душа ещё осталась? Так какая нахуй разница, кто перед тобой, если всем в итоге суждено сгореть заживо? Миру конец. Мы все умрём. "Ай, была не была. Убьёт так убьёт, а пока... Мне будет с кем поговорить. Или даже стихи почитать. А ну-ка..." – Слушай, а ты Есенина любишь? Женя опешил от этого внезапного вопроса, замолчал на полуслове и не сразу нашелся с ответом. – Я не помню. – Ну, значит, сейчас вспомнишь, – Владимир тяжело вздохнул, разжал кулаки, подошёл к дивану и потянулся к книге. Движения его были резкими, почти механическими. Весь пар из него вышел, осталась лишь серая, привычная усталость и остатки нервного напряжения. Он поймал на себе растерянный взгляд Жени. – Садись. Стоишь как пугало, только нервы мне треплешь. Женя неуверенно сделал шаг от двери, потом еще один, и, наконец, устроился на краю дивана, готовый в любой момент сорваться с места. – А... а Домовладелец? – тихо спросил он. – Домовладелец, – Владимир с усмешкой открыл книгу, – любит поспать. Его первый обход не раньше чем через час. Так что у тебя есть время... реанимировать моё доверие к тебе. Но я могу передумать. Он перелистнул пару десятков страниц. – Слушай, вот это моё любимое, – его голос, еще несколько секунд назад полный стали, стал мягким и почти ласковым, – «Отговорила роща золотая». Он прочитал стихотворение от начала до конца и замолчал, вглядываясь в пожелтевшие страницы. Пометка на полях гласила: "как будто про меня". Странно. Раньше он её не замечал. – Понимаешь? – вдруг поднял он взгляд на Женю. Тот сидел, склонив голову набок, и внимательно слушал, его рот снова был слегка приоткрыт, но на этот раз не от рассеянности, а от концентрации. – Нет, – честно признался Женя. – Не совсем. Что значит "костёр рябины красной"? Владимир снова потер переносицу, но на сей раз в его жесте читалось не раздражение, а нечто вроде кончающегося наставнического терпения. – Боже блять... Ладно. Представь себе не холод, а жар. Яркий-яркий цвет. Горит. Как будто куст огня. И от этого... тепло. Понимаешь? Тепло. Он посмотрел на Женю и увидел, как в тех самых, уже не стеклянных глазах, вспыхнула искра — не метафорическая, а самая что ни на есть настоящая, крошечная золотистая точка, будто кто-то чиркнул спичкой в глубине его зрачков. И на лице Гостя появилось нечто до одури человеческое, до боли узнаваемое — тоска. – Тепло, – повторил Женя на выдохе, и это было не просто слово, а сдавленный, полный неподдельной боли стон. – Я помню тепло. Очень смутно. Как будто сквозь толстое грязное стекло. Тепло было такое... Оранжевое. Ласковое. Он сжался в комок, обхватив себя за плечи, и его трясло уже не только от холода, ведомого одному лишь ему, но и от этого внезапно нахлынувшего воспоминания. О тепле. Владимир наблюдал за ним, и последние остатки злости и напряжения таяли, как снег апрельским утром. Он снова подумал: "Как мокрый котёнок". Только этот котёнок был Гостем, способным на хуй знает что. "И что же мне с тобой, блять, делать?" Вместо того, чтобы озвучить эту мысль, мужчина снова опустил взгляд в книгу. Послышался тяжёлый вздох. – Ладно, Есенина, вижу, ты не оценил. Не твой формат. Может, тогда... – он захлопнул книгу и начал рассказывать по памяти. – Вот, слушай. "Ночь, улица, фонарь, аптека...". Лучше подходит нашему... положению. Он продолжил. С выражением, с душой, будто от самого сердца. Женя смирно сидел и слушал, а в его глазах, отражавших полоску света из-под двери, плясали искорки, будто в них пытался разгореться тот самый рябиновый костёр. Владимир видел это и сердце его стучало быстрее. "Не дай бог тахикардия", – с лёгкой улыбкой подумал он. Ему хотелось вспомнить и рассказать этому парню все стихи, которые он только знал, лишь бы эти искорки не пропадали. Почему-то сохранить их казалось Владимиру невероятно важным. Важнее всего на свете. И он вспоминал и рассказывал. Звучали и Бродский, и Блок, и Цветаева, и все-все-все. Никогда, никогда в жизни он никому столько стихов не рассказывал. И никто, никогда, никогда не слушал его с таким упоением. Иногда их взгляды встречались. Один, полный вдохновения и тепла, и другой, благодарный и любопытный. Когда Владимир замолкал хотя бы на минуту, стараясь отдышаться или собраться с мыслями, Женя просил: – Ещё один, пожалуйста. Можно ещё один? Мне становится чуточку теплее, когда ты рассказываешь, – и придвигался всё ближе к мужчине. А потом: –А можно ещё раз про золотую рощу? – совсем осмелев, парень положил голову на чужое крепкое плечо и прикрыл глаза. А Владимир был не против, лишь блаженно улыбнулся и глубоко вздохнул. И пока звучали стихи, оба они — и человек, и Гость — ненадолго забыли, кто они есть, и о том, что за дверью их поджидает не только солнце. – Рота, подъём! – этот возглас сопроводил уже до боли знакомый скрип дверных петель. – Да ёб твою мать блять! – полным негодования криком ответил Владимир на своеобразное приветствие Домовладельца, ознаменовав конец литературной ночи.