Fire on fire

Прошло три месяца с того сентябрьского утра, которое перевернуло всё. Городская больница, где они работали, уже давно не была просто больницей. Она превратилась в огромный, переполненный лазарет, где запах йода и антисептика не мог перебить тяжёлый, сладковато-медный запах крови. Сюда, в один из крупнейших госпиталей в регионе, свозили самых тяжёлых — тех, кому требовалась сложная хирургия, кому уже не могли помочь в полевых условиях. Сынмин официально числился ассистентом хирурга, но в условиях этого хаоса титулы потеряли значение. Когда поток раненых увеличивался, ему приходилось брать скальпель и делать операции самостоятельно — небольшие, но всё же операции. Ким с ужасом вспоминал того солдата, совсем мальчишку. Нижние части его ног были превращены в кровавое месиво, смесь осколков кости, ткани и грязи. Ампутация обеих конечностей выше колена была единственным шансом спасти ему жизнь. Старший хирург, его лицо серое от усталости, лишь кивнул в сторону операционной: «Я занят. Ты должен сам это сделать». Сынмин помнил, как у него дико дрожали руки, когда он накладывал жгут, пытаясь остановить реку алой крови. Помнил холодный вес шприца с анестезией, точность, с которой нужно было обработать культю. Другой ассистент, такой же измотанный, помогал пилить кость — звук, который потом ещё неделю стоял у него в ушах. А потом была кропотливая работа по сшиванию тканей. Все детали того кошмара всплывали в памяти смутно, сквозь густой адреналин, который один и держал его на ногах, не давая сознанию отключиться. Тот солдат, к огромному облегчению Сынмина, выжил. Ему перелили кровь, за ним ухаживали, но тревога за его состояние не отпускала Сынмина ещё долго. В стране тем временем становилось только хуже. Скупые, полные пафоса сводки в газетах и по радио не могли скрыть сути: Север продвигался вглубь, атакуя приграничные деревни. Появились сообщения об ударах с моря, что делало ситуацию ещё более отчаянной. Сынмин сознательно не вникал в стратегические детали. Ему хватало своей, медицинской, правды: с каждым днём машин с ранеными прибывало всё больше. И с каждым новым грузовиком в нём поднималась огромная волна тревоги. Не общей, а очень конкретной — за Минхо и Чонина. От Минхо не было ни строчки. За эти три месяца Сынмин отправил несколько писем, коротких, полных навязчивых вопросов: «Как ты? Где ты? Жив ли?». Ответное молчание было громче любого взрыва. Оно сводило с ума, заполняя каждую свободную от работы минуту мучительными догадками и худшими сценариями. Хорошо, что рядом был Хёнджин. Его собственное состояние было не лучше. Хван тоже видел слишком много: вскрытые животы, вытекшие глаза, оторванные конечности. Он тоже возвращался после своих смен молчаливым, с трясущимися руками и пустым взглядом, и им приходилось поддерживать друг друга, как два тонущих человека. Они редко говорили о самом страшном. Чаще просто сидели вместе в тишине после особенно тяжёлого дня, и этого было достаточно, чтобы не сломаться окончательно. С наступлением зимы жестокий поток раненых немного ослаб, словно сама природа приостановила эту кровавую жатву. В новостных сводках, которые теперь слушали с жадным вниманием, заговорили о союзниках Юга — о том, что скоро прибудет помощь: солдаты, оружие, припасы. Но в реальной жизни, в опустевших магазинах и на холодных улицах города, лучше не становилось. Кризис был не только медицинский. Он стал бытовым, голодным. Всё, что выращивалось в стране, теперь шло на фронт, а обычным людям приходилось выживать, растягивая скудные запасы на долгую зиму. Работникам госпиталей, как и другим важным специалистам, помимо мизерной зарплаты выдавали ещё и гуманитарную пайку — немного риса, масла, муки. Это было спасением. Хёнджин, вымотанный до предела, работал вдвое больше, пытаясь обеспечить родителей. У Сынмина был только дедушка. И тот, несмотря на возраст, который давал бы ему право на покой, не мог сидеть сложа руки. Господин Ким, используя свои старые знания по агрономии, устроился в городские теплицы, пытаясь помочь хоть как-то наладить снабжение. Его мудрость и спокойствие были для Сынмина тихой гаванью. Иногда, в редкие спокойные вечера, они сидели вдвоём у камина, который теперь топили экономно. Дедушка курил свою старую трубку, а Сынмин слушал его неторопливые рассказы о прошлом, о жизни, о чём угодно, только не о войне. Господин Ким был единственным настоящим родным человеком для Сынмина, его последней связью с миром, который был до всего этого. Мысль о том, что с ним может что-то случиться, была невыносимой, и Сынмин глушил её в зародыше. Дедушкины мудрые, взвешенные слова, его тихая поддержка были тем, что не давало Сынмину окончательно погрузиться в пучину отчаяния. Ближе к февралю, когда зима схватила город в ледяные тиски особенно крепко, Сынмин снова взялся за ручку и бумагу. Он написал очередное письмо Минхо. Шесть месяцев полного, гнетущего молчания. Шесть месяцев, в течение которых надежда медленно, но верно разъедалась ржавчиной страха. В голову уже на полном серьёзе лезла чёрная, леденящая мысль: а что, если его больше нет? Но Сынмин с силой отгонял её, как отмахивался от назойливой мухи. Ким внушал себе другое: «Я неправильно отправляю письма. Адрес неточный. Минхо не там, куда я пишу. Связь нарушена». Эта хрупкая, почти детская логика была единственным плотом, на котором он держался. Он скучал по Минхо так остро, что это было физической болью. Парень скучал по его громкому смеху, по шуткам, по тому, как его глаза сужались от улыбки. И Ким горько сожалел, что у них не было ни одной совместной фотографии. Ничего материального, что можно было бы достать и прижать к груди, ощутив хоть какую-то связь. Теперь Минхо оставался лишь смутным образом в памяти, который с каждым днём, под грузом усталости и новых ужасов, становился всё призрачнее.

***

Март принёс с собой не только первые оттепели, но и новый, личный рубеж в этом аду. На руках у Сынмина впервые умер человек. Он, конечно, видел смерть до этого. Видел её постоянно. Но всегда в роли ассистента подающего инструменты, отводящего взгляд, перевязывающего уже недышащее тело. Смерть была тогда общей, абстрактной, частью процесса госпиталя. На этот раз всё было иначе. Из-за очередного внезапного наплыва раненых старший хирург, господин Пак, с лицом, вырезанным из серого камня, кивнул на молодого солдата с пулей где-то в области груди. «Он на тебе. Шансы есть». Это была не просьба, а приказ, брошенный на бегу. Шансы действительно были. Пуля засела неглубоко, не задела, казалось, жизненно важных артерий. Сынмин собрал всю свою волю, всю концентрацию, какие только были. Его мир сузился до операционного поля, до блеска инструментов в его руках. Ким делал всё правильно. Он был уверен. А потом что-то пошло не так. Внезапно и молниеносно из раны хлынула тёмная, густая река. Не просто кровотечение, а настоящее извержение. Сынмин лихорадочно пытался зажать сосуд, накладывал зажимы, но кровь, тёплая и липкая, продолжала вытекать сквозь пальцы, заливая всё вокруг. Это длилось считанные минуты — жалкие, унизительные минуты беспомощной борьбы. Пульс под его пальцами стал нитевидным, а потом исчез совсем. В голове у Сынмина что-то оглушительно загудело. Звуки операционной, голоса, звяканье металла отступили куда-то далеко, за толстую стеклянную стену. Он машинально бросил зажим в металлический лоток с глухим лязгом и вышел, оставив за спиной тишину, которая теперь была страшнее любых криков. Ким подошёл к высокому окну в коридоре и вдохнул полной грудью. Мартовский воздух был холодным и влажным. Но лёгче не становилось. Осознание навалилось всей своей чудовищной тяжестью: сейчас, на его окровавленных руках, висела смерть. Смерть солдата, у которого, наверное, было имя, семья, дом. Возможно его ждали так же, как и он безумно ждал Минхо. Возможно, где-то сейчас женщина, мать или невеста, гладила его фотографию, веря, что он вернётся. А он не вернётся, потому что он, Ким Сынмин, не смог его спасти. Ким зашёл в умывальную и включил воду. Она была ледяной, почти обжигающей. Парень драл мылом свои руки, которые всё ещё предательски тряслись, снова и снова, пока кожа не стала красной и стянутой. Но ощущение липкой вины не смывалось. Ему хотелось кричать. Хотелось бросить всё это к чёрту, сбежать отсюда, забиться в угол и никогда больше не брать в руки скальпель. Вдруг сзади его обняли крепко, по-братски. Это был Хёнджин. Его запах лекарства и крови был сейчас самым родным на свете. — Я знаю, что случилось, — тихо сказал Хёнджин, положив голову на его плечо. — Мне жаль. Но это не твоя вина. — Если бы я был опытнее… если бы действовал быстрее… — голос Сынмина прозвучал хрипло. — Сынмин, — Хёнджин перебил его мягко, но твёрдо. — Ты не бог, и не профессор с двадцатилетним стажем. Ты был студентом, который сделал всё, что мог, в условиях, в которых даже опытные ошибаются. Это нормально, понимаешь? Нормально чувствовать себя так, но винить себя — нет. Сынмин тяжело выдохнул, и это был выдох, полный всей скопившейся горечи. Парень кивнул, не в силах спорить. Разумом он понимал правоту Хёнджина, но внутри продолжало терзать чувство личной ответственности. — Пойдём, — Хёнджин взял его за локоть, как ведут маленького, растерянного ребёнка. — Я налью тебе горячего сладкого чаю. Выпьешь и просто посидишь. И Сынмин позволил себя вести, потому что в этот момент сам он идти никуда не мог.

***

Весна промчалась мимо в лихорадочном ритме борьбы за жизни. Сознательно Сынмин почти не думал о Минхо. У него просто не было на это душевных сил. Но его тело, его нервы помнили. Каждый раз, когда во двор госпиталя с рёвом врывался ещё один грузовик, набитый серо-зелёными формами, его охватывал холодный, животный страх. Ким боялся подходить к очередной носилках. Боялся отодвинуть окровавленную ткань и увидеть под ней знакомые черты — либо Минхо, либо Чонина. Эта мысль заставляла его на секунду замирать на месте, прежде чем снова включился автоматизм медика. Парень продолжал отправлять письма, словно в пустоту. Бросал конверты с надеждой в разные адреса, которые ему удавалось выяснить через раненых или через знакомых. Но ответом ему была лишь тишина. Это молчание становилось всё громче, всё тяжелее. И в самые тёмные, измождённые ночи, когда силы были на исходе, ужасная мысль снова выползала из глубин сознания: «Его больше нет». Ким пытался гнать её прочь, но она возвращалась, как назойливая тень. Жизнь, как ни крути, продолжалась. В этой жестокой реальности он нашёл неожиданную поддержку в лице Лии, девушки-практикантки. Как и он, она была вброшена в эту мясорубку прямо с учебной скамьи. Они быстро сработались. Лия была умна, хладнокровна в операционной (что было редкостью для новичков) и обладала спокойной, обнадёживающей манерой общения. Они стали хорошей командой, доверяя друг другу на сложных операциях, поддерживая в минуты отчаяния. В последнее время Сынмин начал замечать нюансы в её поведении. Её взгляд задерживался на нём чуть дольше, чем нужно. Лия всегда оказывалась поблизости в перерыве, чтобы разделить с ним скудный паёк. Она смеялась над его редкими шутками как-то особенно тепло. И обращалась к нему с какой-то нежной интонацией, которую он улавливал. Разумом Ким понимал, что Лия — прекрасный человек. Надёжный, добрый, сильный. С ней было спокойно и легко. В иной жизни, в нормальном мире, он, возможно, был бы счастлив возможности сблизиться с такой девушкой. Но каждый раз, когда Сынмин ловил себя на мысли о том, чтобы ответить на её чувства, сделать шаг навстречу, внутри что-то сильно сопротивлялось. Возникало упрямое чувство, будто его сердце уже занято. Занято кем-то, кто был далеко, кто, возможно, уже никогда не вернётся, но чей образ продолжал жить внутри с болезненной яркостью. И Сынмин не принимал этого, ведь это же странно и как будто неправильно.

***

Конец мая принёс с собой не весеннее обновление, а новую волну леденящего ужаса. Вести пришли лавиной: Север обрушил бомбардировки на несколько приграничных деревень. Началась тотальная, паническая эвакуация. В город, и без того переполненный, хлынул поток беженцев — растерянных, раненых, потерявших всё. А вслед за ними потянулись и санитарные поезда с теми, кто пострадал сильнее всего. Местные госпитали в тех районах были просто раздавлены и не справлялись. Пришёл приказ: срочно откомандировать больше половины персонала из их городской больницы на передовую, ближе к эпицентру. Имя Сынмина оказалось в списке, а Хёнджина — нет. Узнав об этом, Хёнджин взбунтовался. Парень штурмовал кабинет главврача, требовал, умолял, чтобы его добавили, чтобы они не разлучались. Но руководство было непреклонно: «Будет путаница. Остаёшься на своем месте. Здесь тоже нужны руки». Их маленький, выстраданный дуэт разрывали военной необходимостью. Сынмину пришлось успокаивать друга, который был на грани истерики от беспомощности. «Тебе нужно остаться здесь, — говорил Ким, сжимая его плечи. — Твои родители. Ты им нужен здесь, в безопасности. Я один справлюсь». В этих словах было больше уверенности, чем он чувствовал сам. Хёнджин в конце концов сдался, обмякший и подавленный. Их прощание перед отъездом было долгим и тяжёлым: «Береги себя. Пиши, если сможешь». Лучом в этой мрачной реальности стало то, что в списке отъезжающих Сынмин увидел и имя Лии. Мысль о том, что он не будет один в этом новом, незнакомом аду, принесла слабое, но всё же облегчение. Госпиталь, куда их привезли, оказался не больницей, а переделанной школой. Здесь была уже совсем другая боль. Если в городе Ким в основном видел солдат, то здесь… здесь были гражданские. Женщины с осколочными ранениями, старики, получившие контузии при обрушении домов. И дети. О, боже, дети. Смотреть на них было невыносимо. Многие лежали прямо в коридорах из-за нехватки коек. Большинство остались сиротами в один миг. Матери, сами едва живые, метались между койками, отчаянно выискивая своих малышей, а иногда находя лишь маленькие, бездыханные тельца под простынями. Эта картина ударила по Сынмину с новой, чудовищной силой. Стоя у кипящего котла со щипцами и скальпелями, парень слушал звуки этого ада. Плач детей, который не смолкал ни на минуту, заставлял сжиматься в боли. По коридорам сновали санитары и медсёстры, их шаги отдавались тяжёлым эхом. Голоса взрослых, пытающихся успокоить детей или найти родных, были полными сдерживаемой истерики. Проверив инструменты для старшего хирурга, Ким пошёл выполнять следующее поручение — обойти детское отделение, размещённое в бывшем спорт зале. Нужно было оценить состояние маленьких пациентов, многих из которых привезли без документов, без истории. Он двигался от койки к койке, автоматически записывая температуру, проверяя повязки, пытаясь улыбнуться бледным, испуганным личикам. У некоторых была сильная лихорадка — он делал пометки, чтобы усилить наблюдение, звал медсестру для жаропонижающих. И тут, в углу помещения, на полу, прислонившись к стене, он увидел маленькую девочку в грязном платьице. Она сидела, обхватив колени, и её плечи тихо, почти беззвучно, вздрагивали. Сынмин подошёл, намереваясь просто уложить её на свободную койку, и замер, как вкопанный. Дыхание перехватило. Сердце, которое уже давно казалось просто усталым мотором, сделало в груди резкую, болезненную судорогу. Сынмин узнал эти глаза, форму лица, даже эту челку, теперь спутанную и в пыли. Это была Джиу. Маленькая, солнечная Джиу, которая прыгала вокруг брата и хвасталась новыми туфельками. Теперь она была похожа на сломанную куклу — бледная, с царапинами на щеках и руках. — Джиу, — вырвалось у него шёпотом, полным ужаса. Ким бросился к ней, опустился на колени перед ней. Джиу подняла голову, её глаза, мутные от слёз и шока, смотрели на него без понимания. Она инстинктивно отпрянула и прижалась к стене. — Отстаньте от меня, — прошептала она тоненьким, безжизненным голоском. Эти слова больно ударили Сынмина. — Это я, Сынмин, — сказал парень как можно мягче. — Помнишь? Я друг твоего брата, Минхо. Мы с тобой встречались. Ты показывала мне свои красивые туфельки. Девочка смотрела на него долго и пристально. В её взгляде не было ни узнавания, ни доверия, лишь глубокая потеря. Стресc, ужас того, что она пережила, стёрли из её памяти всё хорошее. — Джиу, — Сынмин осторожно протянул руку и взял её маленькую, холодную ладонь в свою. — Где твоя мама? Ты с ней приехала? При этих словах в глазах Джиу снова навернулись слёзы. — Доктор сказал… — её голосок задрожал и сорвался. — Доктор сказал, что её больше нет. Мир вокруг Сынмина накренился и поплыл. Звуки госпиталя — плач, шаги, голоса отступили, превратившись в далёкий гул. Руки, держащие маленькую ручку Джиу, затряслись, что он сам испугался. — Джиу… — Ким попытался что-то сказать, но слова застряли в горле комом. Он не знал, что делать. Не знал, как помочь ей пережить это. Ему хотелось схватиться за голову от осознания всего произошедшего. Эта маленькая, сломленная девочка — единственная, оставшаяся в живых частичка Минхо. И он не имел права сломаться сейчас. Перед сном, когда госпиталь погрузился в более-менее тишину, Джиу задала вопрос, которого Сынмин боялся больше всего. — Сынмин, а где братик? Он так давно уехал и не приезжал. Когда он приедет? Девочка лежала на его собственной койке в комнате для персонала, укутанная в старый плед. Ким не смог оставить её в общем зале, где воздух гудел от детского плача, а свет горел всю ночь. Лия помогла, раздобыв для Джиу чужую, но чистую пижаму и даже какую-то потрёпанную тканевую куклу. — Твой брат… — Сынмин замер. Весь день он сознательно гнал от себя эту мысль. А теперь она встала перед ним во весь рост, заданная детским, доверчивым голосом. Джиу смотрела на него своими огромными, тёмными глазами и ждала ответа. Сынмин беспомощно повёл взглядом по комнате. — А мама больше не придёт, да? — продолжила спрашивать девочка. В её тоне не было истерики, лишь спокойное в своей наивности принятие факта. Это было хуже любых слёз. Сынмин в очередной раз ощутил всю чудовищную несправедливость мира. — Джиу, — парень с трудом выдохнул и погладил её по голове, заставляя уголки своих губ приподняться в подобие улыбки. — Твоя мама… она теперь там, среди далёких звёзд, — он указал пальцем на окно, за которым холодно мерцало ночное небо. — Видишь? Она там. И всегда будет рядом, будет смотреть на тебя оттуда. Слова казались ему банальными, фальшивыми, заезженными в тысячах книг. Но других у него не было. Ким был совершенно не готов к этой роли, к этим вопросам. — Но я не хочу, чтобы она была там. Почему она не может вернуться? — Джиу смотрела на звёзды, и её детская логика была неумолима и абсолютно права. — Потому что… — Сынмин задумался, глядя в ту же темноту. — Потому что иногда так бывает. Судьба решает, что кому-то будет лучше… стать частью чего-то красивого и вечного. Но помни, она никогда не оставит тебя. Она всегда будет оберегать, даже если ты не можешь её видеть. Парень говорил это, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли, но на его лице оставалась эта обнадёживающая улыбка — щит для маленькой девочки. — А Минхо тоже превратился в звезду? — спросила Джиу, не отрывая взгляда от окна. — Нет! — ответ вырвался у Сынмина слишком резко и поспешно. Ким запнулся. — То есть… Нет. Твой брат… он обязательно приедет. Просто позже. Ему нужно… закончить свою работу. И тут же ему захотелось ударить себя по лбу. Что он говорит? Какие пустые, опасные обещания он даёт? Он подпитывает её надежду, которую сам же считает почти похороненной. — Правда? Обещаешь? — глаза Джиу вдруг загорелись таким живым, ярким светом, что у Сынмина сердце сжалось от режущей боли. — Всё, пора спать, — парень неловко поднялся с краешка койки, поправил плед, избегая её взгляда. Он не смог ответить. Не смог произнести это роковое слово «обещаю». Как он может обещать то, в чём сам не уверен? Ким проклинал себя за свою глупость и за свою слабость. Лучше бы промолчал. — Спокойной ночи, Джиу, — пробормотал Ким и спешно покинул комнату. Он вышел на улицу, в прохладный весенний воздух заднего двора. Холод был ничем по сравнению с хаосом внутри. Парень опустился на полуразвалившуюся скамейку и уставился в небо, усыпанное теми самыми бесчувственными звёздами. Сынмин ненавидел этот мир. Ненавидел его жестокость, его бессмысленность. Сердце разрывалось от жалости к этой девочке, которая за один день потеряла всё и теперь цеплялась за призрачную надежду, которую он же ей и подал. И тогда, сидя в одиночестве под холодным светом луны, Сынмин сильно заплакал впервые за все эти месяцы Ада. Сегодняшний день был самым тяжёлым в его жизни. А будущее и его, и этой маленькой девочки, теперь доверенной ему судьбой, — казалось абсолютно пугающим и одиноким.

***

Ситуация накалялась всё больше. Север не ослабевал, атакуя приграничные территории. Новый поток беженцев волной хлынул в сторону столицы. Правительство в авральном режиме строило временные лагеря. Оставаться в их маленьком госпитале-школе становилось не просто трудно, а смертельно опасно. Фронт приближался, и с каждым днём риск прямого попадания бомбы или артобстрела возрастал. Однако приказ, пришедший сверху, оказался не тем, на что подсознательно надеялись медики. Их не эвакуировали обратно в относительно безопасный городской госпиталь. Их, вместе с оборудованием и скудными запасами медикаментов, перебрасывали прямо на передний край — в сеть полевых госпиталей, разбросанных в паре десятков километров от линии фронта. Для Сынмина эта новость прозвучала как смерть. Отправляться туда означало ступить на территорию, откуда возвращались далеко не все. Гарантий не было вообще. Только бесконечный риск и работа на износ под постоянной угрозой. Джиу, как и других детей-сирот, погрузили в грузовики и отправили в сеульский интернат. Сынмин провожал её, и его сердце сжималось не только от разлуки, но и от страха. Она затеряется в той огромной массе напуганных детей. Ей, такой тихой и травмированной, не хватит внимания, она может окончательно сломаться. В последнюю минуту Ким сунул в руки Лии, сопровождавшей детей, скомканный листок — письмо для Хёнджина. В нём он в отчаянных выражениях описал всё: найденную Джиу, гибель её матери, свою переброску на фронт. Ким умолял Хёнджина сделать всё возможное, чтобы найти девочку в интернате и забрать её к себе, под опеку его родителей. Это была его последняя, хрупкая надежда на какое-то подобие заботы о ней. Перед самой посадкой в грузовик Сынмин опустился перед Джиу на колени, чтобы быть с ней на одном уровне. — Помнишь дядю Хёнджина? Друга твоего брата? Он приедет за тобой. Будь умницей и жди его, хорошо? Девочка лишь молча кивнула, её глаза были огромными и потерянными. Парень обнял её, чувствуя, как это маленькое тельце безвольно повисло у него на шее, и усадил в кузов, где уже сидели другие испуганные дети и женщины. Грузовик с грохотом тронулся. Джиу, держа в руках ту самую тканевую куклу, лишь слабо помахала ему в прощальном окошке. После эвакуации гражданских началась их собственная, военная часть. Белые халаты сменились на грубую, неудобную военную форму защитного цвета. К ней полагалась рация на ремне и тяжёлая медицинская сумка, набитая самым необходимым для экстренных случаев. Их обязанности кардинально изменились. Теперь они были не просто врачами в больнице, а военными медиками. Их задачей была не только помощь в палатке-операционной, но и выезды прямо на поле боя — под огнём находить и эвакуировать раненых, оказывая первую помощь прямо в грязи, под свист пуль и разрывы снарядов. Только сейчас, в этой новой, смертельно опасной реальности, Сынмин по-настоящему осознал весь немыслимый ужас происходящего. Их временный госпиталь — несколько палаток и наскоро укреплённый подвал каждый миг мог превратиться в могилу от одного точного попадания. Но приказы были приказами. Солдаты гибли и калечились каждый день, и их нужно было спасать. Так встретило его это лето. Не тёплым бризом с моря, не смехом Минхо над тарелкой жареных моллюсков, а запахом пороха, страхом перед смертью и тяжёлой клятвой верности стране, которую теперь должен был исполнять день за днём, не зная, увидит ли он ещё хоть один рассвет.

***

Война, как оказалось, была не просто столкновением двух сторон Кореи. Главным союзником Юга выступили Штаты, но вся операция проводилась под командованием ООН. Более двадцати стран так или иначе помогали их стороне как могли. Но и у Севера оказалась мощная спина — не только Китай, но и скрывавшийся в тени, но не менее грозный СССР. Из-за этого баланс сил оставался чудовищным, и даже спустя почти год после начала войны, Юг не мог дать достойный отпор и нанести решающий удар. Битва затягивалась, пожирая всё новые и новые жизни. Сынмин в последнее время ощущал себя неживым. Хронический недосып, постоянный страх, скудный паёк, который едва поддерживал силы, — всё это вымывало из него всё, кроме базовых инстинктов. Парень работал, ел, отключался на несколько часов для сна и снова работал. Звуки ада — оглушительные разрывы снарядов, лязг гусениц, рёв низко пролетающих самолётов, всё ещё заставляли его инстинктивно съёживаться, а сердце бешено колотиться. В один из таких бесконечных, серых дней противник подбил несколько их танков, а два их самолёта, неся бомбы, были сбиты прямо в небе, так и не долетев до территории противника. Воздух наполнился едким дымом от горящей техники и разрывов, превратив горный склон в кладбище металла и плоти. Сынмин, как и другие медики, метался по этому дымному лесу. Он подбегал к лежащим фигурам в форме, нащупывал пульс на шее. Если под пальцами билась хоть какая-то жизнь, он наскоро оценивал ранение, перевязывал самое критичное и начинал тянуть беспомощное тело к ждущему в отдалении грузовику. Повсюду виднелись импровизированные окопы — ямы, обложенные мешками с песком, многие из которых теперь были разворочены прямыми попаданиями снарядов. Их тоже нужно было проверять. Загрузив очередного раненого, Сынмин услышал нарастающий, оглушительный свист совсем рядом. Тело сработало на автомате — он швырнулся на землю, прикрыв голову руками. Весь мир сузился до грохота в ушах, от которого тряслись колени и сводило живот. Где-то рядом рвануло. Взрывной волной его прижало к земле и засыпало комьями грязи. Когда грохот стих, парень услышал крики своих. Медики спешно округляли операцию, хватая только тех, кто был менее при смерти. Кто-то грубо встряхнул его за плечо. — Сынмин, очнись! Быстрее, уезжаем! Сынмин поднялся, отряхиваясь, его взгляд был стеклянным от адреналина и шума. Парень машинально кивнул и бросился помогать, закидывая в кузов ещё двоих солдат. Почти всё было готово. И в этот момент новый шквал артиллерийского огня обрушился в каких-то трёх-четырёх сотнях метров от них. Сынмин мельком увидел, как противник стрельнул из базуки в их сторону, где стояли несколько танков. Из итак дымящегося танка спешно вывалились два солдата. Один сразу прыгнул в ближайшую яму под нескончаемый поток пуль. Другого отбросило в сторону жуткой силы взрывом их же машины — танк взорвался с оглушительным рёвом, осыпая всё вокруг горячими осколками. Грузовик с медиками, стоявший в сотне метров, вздрогнул от ударной волны. Водитель завёл мотор, его голос, полный паники, рявкнул: — Всё, поехали быстрее! Сынмин уже сделал шаг к открытому кузову, чтобы впрыгнуть. И тут его взгляд поймал движение. Из той самой ямы, куда прыгнул первый танкист, над краем показалась рука, которая слабо, но отчётливо махала, зовя на помощь. В голове у Сынмина пронеслась целая буря. Артобстрел мог снова начаться в любую секунду. Грузовик уезжает. Но что-то щёлкнуло внутри. Это был тот же самый внутренний голос, что когда-то заставлял его спорить с профессором по анатомии. Голос, который не мог примириться с оставлением человека на верную смерть, когда есть хотя бы крошечный шанс. Сынмин видел, как эта рука всё ещё шевелится. Этот солдат был жив и он ждал помощи. Не думая больше ни о чём, Ким спрыгнул с подножки грузовика и рванул в сторону ямы. Он слышал за спиной отчаянные крики коллег, приказ главврача вернуться. Но его ноги уже несли его вперёд, под свист случайных пуль к тому слабому сигналу руки, торчащей из земли. Он не мог бросить его. Просто не мог. Ким почти достиг края воронки, когда воздух снова завизжал — на этот раз пронзительно близко. Он свалился в яму, вжавшись в холодную, влажную землю. Последовавший взрыв оглушил всё. Не просто грохот, а всепоглощающая волна звука, которая вдавила его в грунт, заставила мир замолчать, оставив только высокий звон в ушах. Его засыпало комьями земли и пеплом. Парень лежал, не двигаясь, пытаясь понять, цел ли он, ничего не видя в тумане дыма и пыли. Внезапно у его пояса хрипло затарахтела рация. Голос главврача, пробивавшийся сквозь помехи, едва был слышен. — Сынмин, приём! Ты жив? Ким с трудом отстегнул рацию, пальцы плохо слушались. — Да! — Мы уезжаем. За тобой вышлют подмогу, если сможем. Раз уж пошёл на такой риск, ты обязан спасти того солдата. Выполни задачу. Связь прервалась. Сынмин медленно открыл глаза и сразу зажмурился от острой боли — частицы песка впились в роговицу. Он лежал, слушая свой собственное прерывистое дыхание и отдалённый гул боя, который, казалось, немного приостановился. Прошло несколько долгих минут. Звон в ушах стих до терпимого гула. Сынмин осторожно сел, рукавом грязной формы протёр лицо, сморгнув слёзы, вызванные песчинками. Тот солдат сидел, сгорбившись, прислонившись к земляной стенке ямы. Голова была опущена, он одной рукой судорожно сжимал одно плечо, и его дыхание было прерывистым. Левая сторона его формы была обуглена, ткань местами спеклась с кожей. Сынмин, забыв про собственную оглушённость, бросился к нему. Руки автоматически потянулись оценить ранение плеча, проверить, нет ли открытых переломов, не задето ли лёгкое. Его взгляд скользнул по грязному, закопчённому лицу, задержался на красном ожоге, пересекавшем левую скулу… И мир остановился. Сердце Сынмина болезненно замерло. Это не могло быть правдой. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Ким дрожащей рукой дотронулся до края солдатской каски и осторожно приподнял её, чтобы лучше разглядеть черты под слоем грязи, сажи и крови. — Минхо? — имя сорвалось с его губ шёпотом, полным неподдельного ужаса и неверия. Солдат — Минхо медленно открыл глаза. Его взгляд был мутным, отрешённым от боли и шока. Парень уставился на Сынмина, и в его глазах не было узнавания, лишь недоумение, будто он видел призрак, явившийся в последний миг. Минхо был уверен, что умирает, и его мозг посылал ему последнее видение. Губы Минхо, потрескавшиеся и в кровоподтёках, шевельнулись, выдав слабый, хриплый звук, больше похожий на выдох: — Сынмин… ты… снова мой ангел-спаситель?