новая история мародеров

      1971 год, Коукворт, Англия. Прибыв в Англию, Кассиопея оказалась пере непростым выбором. Перед ней маячили два не простых выбора, с чей матери начать: ее собственной матери или матери Сары. С Вальбургой много лет назад их пути разошлись в холодном молчании, сердце девушки сжалось от нежелания вспоминать прошлое и ей хотелось как можно отложить такую нежелательную встречу с матерью на неопределенное будущее.. В итоге Касси приняла решение, что встреча с Северусом Снейпом и Лили Эванс, с которыми она не так хорошо знакома, интересует куда больше. Коукворт, небольшой городок, встретил их необычно ласковым для Англии солнечным днем. Лучи золотили черепичные крыши, играли на изумрудной траве парков, и даже серый камень старинных зданий казался теплее обычного. -Показывай дорогу, - велела Кассиопея Саре, и та, как бы юркий ручеек, побежала, она вела её по лабиринту узких улочек, по тропам, известным только ей одной. Их путь пролегал мимо шумной детской площадки, где вихри смеха и криков раздавались со звоном качелей. И вот, когда они уже почти миновали это место, наши герои стали свидетелями необычной сцены. -А я знаю кто ты, - раздался звонкий, немного странный голос. Мальчик, одетый в какую-то старомодную, не по-английскую сшитую одежду, говорил рыжеволосой девочке, - Ты ведьма! – произнес он с уверенностью. С криком :"Северус!" Сара, не раздумывая, пробежала через кусты, оставляя Кассиопея позади, как олененок, услышавший знакомый голос. -Сара?! А ты здесь откуда? -Лили, пойдем отсюда !-приказала старшая, видимо, более здравомыслящая девочка, младшей. Но прежде чем они успели скрыться, вмешалась Кассиопея, ее голос прозвучал твёрдо, но без враждебности. -Стоять! Вы кто такие?–ее взгляд, проницательный и оценивающий. Девочки остановились. -Мы с незнакомыми не разговариваем.-отчеканила старшая, прижимая к себе младшую, как бы защищая ее . -Резонно,-Кассиопея достала из внутреннего кармана своего пальто удостоверение.-Тайная Гвардия Всесоюзного Объедения Магов СССР, управление по острову Кунашир, гвардии майор Кассиопея Блэк. А вы кто такие? В глазах девочки на мгновение промелькнуло недоумение, смешанное с испугом, но потом преодолев робость, ответила: -Я Петунья Эванс, а это моя сестра-Лили. -Хорошо, передайте родителям, что я к ним зайду, – заявила Касси, убирая удостоверение в карман. Лили и Петунья, удивлённые и немного напуганные, поспешили домой, их шаги затихли вдали. А наши герои в компание Северуса, отправились к дому знакомится с его родителями. По дороге, когда солнечные лучи всё ещё ласково грели их лица, Касси погрузилась воспоминание... Много лет назад, Блэк-холл Всегда мрачный Блэк-Холл, здесь стены были украшены древними гобеленами, веяло ароматом старинной кожи и лакерованного дерева.       Касси с малых лет знала, по воле судьбы она была особенной... Блэк...Она – Блэк. Почти принцессой... из одной самых могущественных и древних семей. Её детство в Блэк-холле было соткано из шёпота шёлковых платьев, резных зеркал, из ослепительного блеска фамильного серебра и властного, но холодного величия предков, безмолвно взиравших со своих портретов, украшающих залы Блэк-Холла. Они евно следили за каждым её шагом, оценивая девушку даже после смерти. Её и кузину Беллатрису, с раннего возраста растили как истенных принцесс тёмного королевства — учили гордо держать спины, давить своим авторитетом тех, чьи родословные короче, и никогда не забывать о благородно крови, что течёт в их жилах. О наследии, что им предстоит нести. Все начало меняться, когда им исполнилось....восемь. Считается, что именно в этом возрасте у детей начинают проявлятся наследственные магические способности, если они у них вообще есть, и они проявились у.... Беллы, а у неё...у Касси....нет. Кассиопея помнила тот день с болезненной кристальной чёткостью, как будто это было вчера. Они играли в саду поместья, где изысканные цветы источали терпкий аромат. Беллатриса, разозлившись, что Касси опередила её в какой-то детской игре. Ярость затмила разум и она толкнула кузину, с такой силой которую Касси никогда не видела. И в тот же миг, ваза с пышными экзотическими орхидея ми, стоявшая на столике в пяти метрах от них... взорвалась, осыпав их брызгами воды и мельчайшими осколками хрусталя. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь шорохом падающих лепестков. Беллатриса смотрела на свои руки с неподдельным восторгом и трепетом, в её глазах отражалось осознавание собственной силы. А затем раздались восхищённые возгласы нянек, придворных — все, словно зачарованные, хлынули к Беллатрисе, гладили её по голове, наперебой восхваляя её необузданную, проявившуюся силу. Кассиопея стояла чуть поодаль, мокрая от воды, с царапиной на щеке, оставленной прозрачным осколком, и с душой, наполненной горьким чувством обиды и растерянности. Она ждала. Ждала, что вот-вот сейчас и у неё что-то произойдёт. Что чайник на столе взлетит, или цветы начнут петь свои волшебные песни. Она сжимала кулачки так сильно, что ногти впивались в ладонь, концентрировалась изо всех сил, чувствуя лишь нарастающую, леденящую душу панику. Нет....ничего не случилось. Ни на следующий день. Ни через неделю. Ни через месяц. Стена начала расти. Невидимая, неосязаемая, но прочная, как древний камень, отделяющая ее от мира, который она знала. Взгляды, полные лёгкого сочувствия и тихого разочарования, постепенно сменились холодным и отстранненым безразличием, а затем — явным отвращением. Её имя, когда-то вышитое на фамильном гобелен с надеждой на великое будущее, теперь стало не потенциальным позором, а уже совершившимся, неизбежным фактом. Её перестали брать на уроки. Её место рядом с Беллатрисой заняла Андромеда, такая же блестящая и уверенная, а потом и Нарцисса, превосходящая всех своим холодным обликом и ясным умом. Её мир, замок из бархата и золота, превратился в неприступную клетку. И самым ужасным был не гнев семьи, не громкие обвинения, нет! Это было её молчаливое, ледяное отвержение, похожее на зиму, сковавшую душу. С ней перестали разговаривать. Как бы она не пыталась, она уже стала призраком, пустым местом, чьё имя скоро выжгут из фамильного гобелена, из памяти. Взрослые, как вороны, кружили над ней, их взгляды были полны осуждения, а шепот становился все громче. Все чаще в этом шепоте стало мелькать страшное слово -сквиб. Касси, несмотря на свою юность, знала что означает это слово и как поступают с такими в их мире. Их безжалостно выгоняют, лешая всего, в мир магллов, которых они так презираю. В начале 1959 года, когда холод ещё сковывал землю, мама забеременела и в конце года родился Сириус. Сначала её не выгнали. Её использовали. Словно в насмешку, Кассиопею, рождённую в бархате и шёлке, превратили в прислугу. Она, Блэк, почти принцесса, теперь должна была подавать чай своей матери и сияющей магией Беллатрисе, молча поднимать платок, который та нарочито роняла у её ног, и сносить унизительные, колкие замечания, звучащие сквозь приторные, фальшивые улыбки. «Касси, дорогая, будь осторожна с этим подносом. Ты же знаешь как неуклюжа, как бы чего не разбила." Голос матери сладкий, как потака, но с язвительной усмешкой. «Кассиопея, не подходи близко к гобелену, ты можешь запачкать его, он же из чистейшей шёлки, помнишь, как мы его выбирали? ». Каждый день был пыткой, медленной и мучительной. Она была призраком в собственном доме, живым напоминанием о провале, существом, которое все видели, но делали вид, что не замечают. Даже маленький Сириус, не ведающий о жестоких семейных играх, тянул к ней маленькие, ещё не запачканные ручонки, но няньки тут же уносили его прочь, шепча что-то о «дурном влиянии», о том, что " с ней, нельзя". А через несколько месяцев пришёл приговор. Негромкий, вынесенный за закрытыми дверями отцовского кабинета, где пахло кожей и пергаментом. «Твоё присутствие здесь более нежелательно. У нас есть дальние родственники... в России. Они согласились взять тебя. Готовься к отъезду». Россия. Это слово звучало как приговор, как предшествие конеца света. Холодная, варварская страна магглов, куда ссылали тех, кто неоправдал ожидания...неудачников. Последний, унизительный шаг перед полным стиранием из рода. Касси поняла, что её клетка захлопнулась. И вот, спустя долгую и пугающую дорогу, она оказалась в бедной, убогой деревне на берегу могучего Енисея. Воздух здесь был пропитанным запахом сырой земли, дыма от кострова и чего-то дикого, первобытного, совершенно чуждого ее прежней жизни. Дом её «родственников» был низким, сложенным из грубых, почерневших от времени бревен. Изнутри он источал густой, проникающий во все щели запах дыма, кислых щей и застарелой капусты, запах, который, казалось, въелся в стену, в одежду, в самую нижнюю часть ее кожуха. Вместо утонченных изысканных манер, которым её обучали, здесь царила суровая практичность. Вместо шёпота слуг, готовых исполнить любое её желание, её слух терзала громкая, резкая, зачастую непонятная речь. Её снова заставили работать, но труд здесь был иным — не унижение ради унижения, не демонстрация власти, а суровая необходимость выживания.От рассвета до заката, от сбора ягод и грибов до чистки овощей и поения скота – каждый день был наполнен изнурительным физическим трудом. Прошло полгода. Полгода глухой всепоглощаюшей тоски, отчаяния и леденящего душу страха. Она просыпалась ночью от холода и ужаса, не помнит, где находится, в какой жизни оказалась. А потом, в один из таких долгих, серых дней, это случилось. Она колола дрова на заднем дворе, её руки некогда мягкие и ухоженные, теперь были покрыты мозолями, ссадинами и порезами, которые неприятно саднили от морозного воздуха. Щёки горели от лютого мороза, а пальцы вот-вот окоченеют. Полено, грубое, упрямое и косое, никак не поддавалось, каждый удар топора лишь отскакивал от его прочного дерева. Отчаяние, копившиеся все эти годы, смешанное с яростью, которая бурлила внутри, наконец подступило к горлу. Она взглянула на это упрямое полено, почувствовала, как клетки ее тела наполняются злобой, изо всех сил ударила топором, и в этот миг её всё существо сжалось в единый, немой крик: «СЛОМАЙСЯ!» И тогда произошло нечто невероятное. Не сила её ослабших рук, а та самая, долгожданная, почти забытая, отринувшая её энергия вырвалась наружу. Не громогласный взрыв, не ослепительный фейерверк, как у той, чьё имя она пыталась забыть. Это был тихий, почти неслышный, но поразительно чёткий хруст. Полено не просто раскололось — оно рассыпалось на дюжину идеально ровных, аккуратных щепок, словно его разрезала какая-то невидимая пила. Кассиопея замерла, тяжело дыша, глядя на свою работу. Не было восторга. Не было сладких слёз радости. Был лишь ледяной, безразличный гнев, который, казалось, ещё больше вывел её из себя. Её магия, та самая сила, ради которой её семья отреклась от неё, проявилась. Не в восемь лет, как у всех. Не в роскошных залах Блэк-холла. А здесь, на пороге нищеты, в чужой стране, с топором в руках. Она пришла не как дар, а как оружие, в котором так нуждалась. Выкованное болью, унижением и ненавистью. Она медленно разжала пальцы и посмотрела на них. Теперь она знает. Она не сквиб. Она была бомбой замедленного действия, которую её собственная семья отправила на чужбину, чтобы тайком взорваться. И часы её тиканья только начали свой отсчёт. Много лет спустя. 1971 год, Коукворт, Паучий тупик — Вот мы и на месте, — голос Сары, резкий и лишённый всяких эмоций, вырвал Касс из пучины воспоминаний. Она огляделась, пытаясь проглотить внезапно подступившую к горлу тошноту. Да, они действительно пришли. Место с говорящим названием «Паучий тупик» полностью его оправдывало. Это был грязный, замызганный тупик, упиравшийся в глухую стену, за которой торчала огромная, темная фабричная труба. Судя по её виду, дым из неё не шёл уже очень оставив лишь налёт вековой копоти. Воздух был густым и тяжёлым, пропитанным едким запахом влажных гнили, смешанным с отвратительной вонью помоев. В двухэтажных кирпичных домах, прижавшихся друг к другу, словно затравленные звери, ищущие защиты, кое-где тускло светились жёлтые окна. Свет этот казался неживым, болезненным, как глаз больного на смертной одре. Он не подавал надежд, лишь подчёркивал серьезность и убогость этого места. Почему-то в голове Кассиопеи, отточенной годами изучения не только магии, но и магловской культуры в СССР, всплыли чьи-то строки, прочитанные когда-то в библиотеке ВШВ: «...Они войдут и разбредутся, Взваливши на спины кули. И в жёлтых окнах рассмеются, Что этих нищих провели...» «Какая точность, — с горькой усмешкой подумала она, окидывая взглядом убогие жилища, где, казалось, само время застыло в этой грязи и запустении. — Нищие. Проведённые. Только смеются здесь не из окон, а из своих уютных кабинетов те, кто устроил эту жизнь. И здесь, и там». От этой мысли она стала ещё противнее. Она посмотрела на Северуса, который, кажется, старался стать ещё меньше и незаметнее, входя в это место, бывшее для него, судя по всему, домом. мучения не остались незамеченными. Сара, всегда чуткая к чужому страданию, сжала его локоть, и её лицо было искажено гримасой боли и гнева. — Здесь? — коротко спросила Касси, кивнув на самый обшарпанный дом в конце тупика. Его фасад был покрыт трещинами, окна зияли пустотой. Дом выглядел так, будто вот-вот рухнет под тяжестью собственного веса. Северус лишь кивнул, не в силах вымолвить слово. — Тогда пошли, — Кассиопея сделала первый решительный шаг вперёд по грязному асфальту. Её твёрдые, словно выкованные из стали, каблуки гулко стучали в зловещей тишине тупика. Каждый удар казался вызовом, нарушая его гнетущее, давящее спокойствие. Она шла, неся с собой не обещание лучшей жизни из сказки, а холодную реальность предстоящей битвы. Битвы, которая для этих «нищих» только начиналась. И она была на их стороне. Несгибаемая, непоколебимая. Против всех тех, кто смеялся из своих жёлтых окон. Сара решительно направилась к самому последнему дому, где действительно жёлтым и тусклым светом светились два окна на первом этаже. Она подошла к облупившейся, покосившейся двери и, не колеблясь, постучала. Спустя мгновение дверь со скрипом, словно стон умирающего, приоткрылась. На пороге стояла женщина. Ей было чуть за тридцать, в общем-то ещё совсем молодая, но жизнь словно жестокий скульптор, оставила на её лице такие глубокие следы усталости и горя, что казалось, она прожила вдвое больше. Её волосы, когда-то, наверное, такие же блестящие чёрные, как у Сары, были тусклыми и неопрятными. В её глазах, запавших и обведённых тёмными кругами, застыла привычная многолетняя настороженность, смешанная с бездонной безысходностью. — Сев... — начала она хриплым голосом, как будто прокуренный. Глядя поверх головы Сары на стоящего позади неё Северуса, и тут... — Мама! — сорвавшийся, сдавленный крик вырвался у Сары. Вся её холодная броня, которую она так тщательно строила, всё напряжение долгих лет разлуки рухнуло в одно мгновение, рассыпавшись прахом. Она как обезумевшая, буквально кинулась к женщине, обвивая её руками и прижимаясь к её худому, измученному плечу. Эйлин Принс (Снейп) застыла, как громом поражённая. Её руки, привыкшие к тяжёлому, изнурительному труду, беспомощно повисли в воздухе, не зная, как ответить на этот внезапный, ошеломляющий порыв. Она смотрела на тёмные, до боли знакомые, волосы дочери, прижавшейся к ней, не в силах поверить. — Сара...? — её голос был едва слышным шепотом, полным страха и надежды. Она пошатываясь, медленно, словно боясь спугнуть видение, подняла руку и коснулась волос. — Это... ты? Правда ты? — Я, мама, я, — голос Сары дрожал, в нём слышались слёзы, которые она, казалось, разучилась проливать. — Я вернулась. В этот момент из глубины дома послышался грубый, хриплый окрик наполненный раздражением: — Эйлин! Кто там? Закрой дверь, дует! Эйлин вздрогнула, и по её лицу пробежала тень привычного страха. Но затем она обняла Сару, крепко-крепко, словно боясь, что та снова исчезнет. Кассиопея и Света стояли в нескольких шагах, давая им эту ценную минуту. Касси, всегда безупречно держащая себя, наблюдала за сценой едва заметной, но такой многозначительной скорбью, застывшей на ее обычно непроницаемом лице. Однако в ее глазах мелькнуло что-то сложное — глубокое понимание, отголосок самого себя, давно похороненной боли, ностальгия по утраченному. Света же, не в силах сдержать эмоции, улыбалась сквозь навернувшиеся слезы, радовалась за Сару. Северус стоял рядом, сгорбленный. На его лице была смесь явного облегчения, сестра наконец-то пришла домой, и гнетущего, болезненного стыда за то, в каком доме, в какой атмосфере им всем приходится вновь встретиться. Эйлин наконец подняла голову, её взгляд перешёл с Сары на Кассиопею и Свету, и в нём вновь появилась настороженность, смешанная с немым вопросом. — Мама, — сказала Сара, отстраняясь и вытирая лицо тыльной стороной ладони. Её голос дрожащий от накопившихся эмоций снова приобрёл твёрдость. — Это те, кто вернул меня тебе. Нам нужно поговорить. — Эйлин! — грубый голос прозвучал совсем близко, из глубины коридора. В нём слышалась не просто раздражённость, а привычная, удушающая власть и агрессия. Кассиопея молча, почти незаметно, достала свою палочку. Она знала, что сейчас будет. Она понимала это по дрожи, пробежавшей по спине Эйлин, по тому, как Северус инстинктивно съёжился, готовясь к удару. Она знала, что магию против магглов применять не просто неправильно. Это запрещено. Это была одна из первых фундаментальных заповедей, вбитых ей и в Хогвартсе, и в ВШВ. Но иногда... иногда правила существуют для того, чтобы их нарушать. Ради защиты тех, кто не может защитить себя сам. Ради тех, кто оказался в ловушке. Из промозглой темноты коридора появился мужчина. Тобиас Снейп. Его фигура – ​​сгорбленная, помятая – казалась воплощением божества. Потрепанная одежда, возможно некогда приличная, была испачкана, от него исходил стойкий, удушающий запах пота, смешанный с горечью дешёвого виски. Его глаза, затуманненые, словно затянутые дымкой, были наполнены примитивной злобой. Они скользнули по Эйлин, задержались на Саре с немым удивлением, а затем с нескрытым презрением уставился на фигуры позади, на Кассиопею и Свету. — А это кто такие? — прохрипел он, голос его был подобен скрипуру ржавой двери, сделал неуверенный, шаткий шаг вперед— Кого ты, дура, в дом пускаешь? Идиоты какие-то... Дыхание его вырывалось самыми короткими, хриплыми клочками. Он протянул грязную руку, чтобы оттолкнуть Эйлин от двери, однако его движение прервалось. Кассиопея не произнесла ни слова. Она лишь коротко и точно взмахнула палочкой. Тобиас Снейп замер на полпути. Не потому, что его парализовало. А потому, что температура в крошечном прихожей упала на двадцать градусов. Из его рта при выдохе повалил густой пар, как в лютый мороз. Иней с треском побежал по грязным обоям, а сам он затрясся, зубы выбивая дробь. В его глазах, всего секунду назад полных злобы, вспыхнул животный, примитивный страх. Он столкнулся с чем-то, чего не мог понять, но что на физическом уровне внушало ему ужас. — С тобой будут разговаривать вежливо, — голос Кассиопеи был тихим, но каждое слово врезалось в подёрнутый инеем воздух, словно пуля пробивающая лёд. — Или не будут разговаривать вовсе. Выбор за тобой. Она посмотрела на Эйлин, которая смотрела на неё с благодарностью и ужасом, потом на Сару, чьё лицо выражало холодное удовлетворение, и на Северуса, в глазах которого впервые зажглась искра чего-то, кроме страха — изумлённого уважения. Он видел, как его отец, причина его страданий, был сломлен, подчиненный силе, которого он сам, Северус, столько лет боялся и презирал. — Теперь, — Кассиопея плавно и грациозно опустила палочку, и лёд на стенах начал таять, а холод отступил, оставив после себя лишь леденящую память. — Мы можем пройти внутрь и обсудить будущее ваших детей. Без лишних помех. Тобиас Снейп, всё ещё дрожа, молча отступил вглубь коридора, уступая им дорогу. Иногда, чтобы установить мир, нужно было показать, насколько страшной может быть война. Кассиопея скользнула взглядом по лицу Северуса, и её собственное выражение стало жёстче. То, что она увидела, ей категорически не понравилось. В глазах мальчика не было страха или отвращения. Не было и простого облегчения. В его тёмных, слишком взрослых глазах горел холодный, почти восторженный огонёк. Он смотрел на неё, на её палочку, на подчинившегося Тобиаса с жадным, захлёбывающимся восхищением. Он видел не жестокость, а силу. Силу, которая в один миг смогла обратить в бегство его главный страх, его обидчика, его угнетателя. Силу, которая устанавливает порядок одним взмахом. Он видит в этом решение, с ледяной ясностью осознала Кассиопея. Он видит короткий путь, искущающий, как змеиный яд. Ту самую палку, которой его бьют, и хочет схватить её за другой конец, чтобы стать кукловодом, а не марионеткой. Она медленно опустила палочку, но не убрала её. Ее пальцы всё ещё сжимали её, чувствуя её прохладную гладкость, но теперь это было не оружие, направленное на врага, а символ. Символ того, что она собирала ему объяснение. — Северус, — её голос прозвучал резко, как удар, заставив мальчика вздрогнуть и перевести на неё восторженный взгляд, словно он только что очнулся от грёз — То, что ты только что видел — это не магия. Это — слабость. Он смотрел на неё, не понимая.Лёгкое недоумение смешалось с его прежним восхищением, создавшим на его лице странную маску. — Слабость того, кто не может контролировать свой гнев и страх, — Кассиопея кивнула в сторону удаляющейся фигуры Тобиаса, которая уже скрылась за поворотом, оставив после себя лишь эхо своих шагов и запаха страха. — И слабость того, кто использует силу, чтобы запугать слабейшего, вместо того чтобы защищать. Это — тупик. Тот же самый Паучий тупик, — она окинула взглядом убогое жилище, — только выложенный не грязью, а тщеславием и страхом. Она сделала шаг к нему, и её серые глаза стали пронзительными, как будто два осколка льда. Она смотрела прямо в его душу. — Ты хочешь силы? Хорошо. Но запомни: настоящая сила — не в том, чтобы заставить других бояться тебя. Она в том, чтобы им нечего было бояться, когда они рядом с тобой. Сила, которую ты ищешь, — пояснила она, делая на этом акцент, — должна защищать твою сестру. Твою мать. Тебя самого. Не превращать тебя в нового Тобиаса, только с палочкой в руке. Сара смотрела на Кассиопею, и в её взгляде читалось понимание и одобрение. Она видела, куда мог бы свернуть её брат, и ей было страшно. Страшно от той извилистой тропы, которая манила своей простотой, суля власть и забвение последствий. Северус слушал, затаив дыхание. Восторг в его глазах померк, сменившись глубокой, напряжённой думой. Это был новый для него урок — куда более сложный, чем простое заклинание. — Теперь, — Кассиопея наконец убрала палочку, её голос звучас с оттенком стали, — давайте обсудим, как мы будем использовать силу, чтобы уйти из этого тупика. Все вместе.