новая история мародеров

Лето 1971 года, Шотландия, Хогвартс Кассиопея, сжимая в руках стопку конвертов, стояла на залитом солнцем крыльце Хогвартса. Лучи припекали, отражаясь от древней стены замка, но внутри нее царил холод. Мало ей было прилетевших сложных задач по командованию, не говоря уже о ее собственной, выстраданной миссии о мести, так ещё и это... Что за новый сюрприз подготовила ей судьба? Первый конверт: «Мисс Сара Снейп» — это понятно. Её личный проект, ее самое острое оружие, выкованное и заточенное с одной целью – вонзиться в самое сердце врага, причинив боль, которую невозможно будет залечить. Второй: «Мисс Лили Эванс» — и это ясно. Алмаз, ожидающий огранки, чистый, необработанный потенциал, который ни в коем случае не должен пылится, или, упаси Мерлин, оставлять его в руках их противников. Но третий конверт… Третий отличался от двух других. Он был тяжелее, как будто судьба решила вложить в него не только послание, но и немного свинца. «Мисс Эмилия Риддл». Риддл... Реддлл... Кассиопея медленно провела пальцем по вытиснным буквам. Фамилия царапала память, как бы затупившаяся игла, скребущая по старой, потрескавшейся виниловой пластинке. Что-то было в этом имени знакомое. Что-то очень старое, из другой жизни, словно обрывок давно забытой мелодии. Не из архивов ВШВ, не из секретных докладов. Это было что-то из самого детства. От мамы. Да. Именно от нее. Вальбурги, с ее вечными светскими сплетнями, с ее едким презрением ко всему «недостойному», к малейшему отклонению от строгих аристократических норм. И вдруг, как вспышка молнии, в памяти ярко влетел обрывок давно подслушанного разговора, тихого, но отчаянно зловещего, которое она, будучи совсем юной, услышала в полумраке материнского будуара... Много лет назад. Сочельник 1960года Лондон Кассиопея поплотнее закуталась в худой, выцветший платок, стараясь уберечься от промозглого ветра, который, казалось, проник до самых костей. Но что толку, от ветра он все равно не спасет. Ее сегодня весь день куда-то посылал. Ну вот и дом. Кассиопея вошла, переступив порог, и глухим стуком сбросила тяжелую корзину на пол. И тут же, как будто предвещая вихрь, в коридор, звонкий от заливистого смеха и торопливого топота маленьких ног, выбежали ее кузины. Беллатрисса, вся окутанная в черный бархат, которая, казалось, сливалась с копной непокорных, как крылья воронов, волосами, развевающиеся за ней, с громким хохотом обогнала Андромеду. Андромеда, в платье цвета зимнего неба, с непослушными локонами, пыталась догнать её, ее лицо сияло той невинной, беззаботно радостью, которую даже самые мрачные стены этого дома не смогли омрачить. Они пронеслись мимо Кассиопеи, как два ярких, прекрасных мотылька, как две ожившие картины со стен, как бы сорвались с холста, чтобы на мгновение наполниться жизнью. Одна, уже несущая в себе будущий огонь безумия, другая — ещё хранящая ту самую лёгкость, которую в этом доме скоро выбьют из неё навсегда, погасят навсегда, оставив лишь пепел. И тут же из гостиной, словно рождественский ангел, появилась Нарцисса, самая младшая. Она стояла, чуть подаль, в своем безупречно белом, словно сотканном из снега, платьице и наблюдала за сестрами с видом превосходства, как будто их шумная, детская игра была уже была ниже ее достоинства, слишком приземленной для ее утонченной натуры. Кассиопея замерла на мгновение, как будто завороженная, наблюдая за этой сценой. В этом смехе, в этой беготне был отсвет того самого Рождества, которого она сама была лишена. Но прежде чем она успела сделать шаг, прежде чем ее сердце успело наполнить хоть какое-то тепло, из глубины коридора, из самой сердцевины мрака, раздался голос, холодный, как мрамор камина в большом, пустом зале. — Беллатрисса! Андромеда! — это была Вальбурга. Её фигура возникла в дверном проёме, строгая и неумолимая. — Вы забываете о приличиях!, – её голос сейчас звучал с нотками ледяного презрения, –Юные леди из рода Блэков не бегают по коридорам, как домовые эльфы! Вы позорите род своим поведением! Смех, ещё мгновение назад заливавший пространство, смолк, словно кто-то резко захлопнул окно. Беллатрисса застыла, ее черты лица исказились в вызывающем, дерзком взгляде и не было раскаянья. Андромеда, более кроткая, потупила взгляд, ее плечи ссутулились под тяжестью материнского упрёка. Нарцисса, с ее непоколебимой уверенностью в своей безупречности, лишь держалась самодовольно, чуть заметно улыбнулась. Праздник, едва начавшись, казалось, был моментально растоптан. Кассиопея, поймав взгляд матери, поспешила прочь в свою комнату, в тишину, где можно было снова надеть маску послушной дочери и спрятать то, что бушевало у неё внутри. — Касси, солнышко, занеси уголь в малую гостиную, — голос матери прозвучал приторно сладко, в нём не было и тени тепла. Это было приказание, облачённое в ласковость, как яд, прикрытый позолоченной оболочкой. Кассиопея, всё ещё чувствуя на плечах холод уличного платка, который она не успела снять, молча кивнула. Она вернулась в прихожую, где в тусклом свете лампы, блестнуло тяжеленное ведро, поверху заполненое, углем. Она взяла вцепившись в ручку онемевшими от холода пальцами, и потащила его по тёмному, едва освещённому коридору, шаги её эхом разносились по пустому пространству. Подойдя к двери в малую гостиную, она замерла на мгновение. Из-за дубовой панели доносились приглушённые, но явно напряжённые голоса. Мать и дед. Кассиопея, движимая невидимым любопытством, осторожно, почти неслышно, приоткрыла дверь, оставляя лишь узкую щель, и застыла на пороге, невидимая в полумраке коридора. ...Они говорили о нём. О Риддле. — ...всё больше последователей, Поллукс, — шептала Вальбурга, и в её голосе слышалась тревога, смешанная с любопытством. — Слизеринец, блестящий ум, но эти идеи... они опасны. — Опасны или неизбежны? — раздался низкий, ворчливый голос деда. Он скрестил пальцы на груди, его проницательный взгляд не отрывался от тлеющих углей в камине. — Мальчишка из грязи, да, но какая сила за ним стоит! И какие амбиции. Он не скрывает, что хочет перевернуть наш мир с ног на голову. Вальбурги медленно обвела взглядом комнату, украшенную фамильными портретами и тяжёлыми бархатными шторами. Ее голос, обычно такой уверенный, сейчас звучал с чуть уловимой тревогой. — Говорят, он ищет союзников в старых семьях, — продолжила она, потирая кольцо на указательном пальце. — Присматривается. Что нам с ним делать, отец? Игнорировать? Или... присоединиться? В этот момент Вальбурга заметила дочь в дверях. Её лицо мгновенно стало маской спокойствия. — А, Касси, вот и уголь. Поставь там, у камина, и не мешай взрослым. Кассиопея вошла, чувствуя, как жар от растопленного камина бьёт в лицо. Она поставила ведро, стараясь не смотреть на взрослых, но её ум лихорадочно работал. Риддл. Это имя, полное тайны и угрозы, врезалось в её память. Оно звучало иначе, чем все остальные — не как имя очередного светского волшебника, а как нечто большее. Взгляд её скользнул по лицу деда. Поллукс смотрел на неё поверх очков, и в его глазах она прочла не обычное высокомерие, а тяжёлую, озабоченную думу. В этом доме, полном условностей, появилась новая, тёмная сила. И она, в свои неполные одиннадцать, только что подсмотрела первую трещину в привычном мире своих родителей. Много лет спустя. 1971 год. Шотландия. — Касси! Кассиопея! Товарищ подполковник! Резкий, как бы щелчок кнута, голос Сары вырвал Кассиопею из цепких объятий воспоминаний. Перед глазами ещё стоял тот далёкий сочельник: холодный уголь в ведре, ядовитый шёпот матери и деда о каком-то "Риддле" , и леденящее душу, всепоглощающее осознание собственного ничтожества – всего лишь лишь разменной монеты в их беспринципных играх. Она моргнула, возвращаясь в настоящее. Стояла шотландская осень, а не лондонская зима, с ее промозглым ветром и серой мглой, с залитыми туманом холмами, где воздух пах хвоей и дождём. Перед ней стояла не упитанная Белла, а худая, словно загнанная гончая, Сара, с лихорадочным блеском в глазах. — Извини. Задумалась, — голос Кассиопеи звучал ровно, вышколенные годы в ВШВ не позволяли эмоциям прорваться наружу. — Мы идём? — Сара нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, её пальцы судорожно сжимали рукоять собственной палочки. Кассиопея провела ладонью по лицу, словно стирая остатки призраков прошлого. Тот "Риддл" из разговора родителей и эта Эмилия Риддл из письма Дамблдора... Слишком большое, слишком пугающее совпадение, чтобы быть просто случайностью. Это было не просто нить, это был канат, ведущий прямиком в самом сердце змеиного логова, туда, где таились главная опасность. — Да, — её голос приобрёл стальную режущую твёрдость. Все личные демоны могли подождать. Сейчас начиналась охота. — Идём. Надо найти эту Риддл. Она сделала первый шаг, и её плащ взметнулся за ней, словно тёмное знамя. Прошлое, со всей его горечью и болью, осталось позади, погребённое под слоем решимости. Впереди была загадка, которая могла изменить всё.

***

Лето 1971 года. Лкраина Манчестера Эмили брела по лабиринтам рабочего квартала, где серые, угрюмые кирпичные дома, словно братья-близнецы, стояли вплотную друг к другу, образуя бесконечное, унылое море. Они казались уставшими от жизни солдатами, застывшими в вечной обороне мира, в котором не осталось места для радостей. Воздух был густым, почти осязаемым, пропитанным едкой угольной пылью, оседающей на легких, и терпким, легким запахом пива, из пивоварни. Домой идти не хотелось. Эта мысль была как холодный камень на дне души. Каждый шаг предвещал ее к неизбежному несчастью. Отчим с мачехой, как будто по расписанию, опять наверняка напились. Вечер обещал превратиться в привычный, изнуряющий спектакль из звенящих, резких криков, пьяных, бессмысленных упрёков и той липкой, удушающей атмосферы, которая пропитывала их крохотную квартирку. Нет... В ее памяти, как забытый, но незабываемый сон, мерцало другое время. Когда-то всё было иначе. Когда-то у неё были и отец, и мама. Они жили небогато, в таком же кирпичном доме, но в их маленькой, уютной квартире пахло так нежно и тепло, как нигде больше. Пахло свежей выпечкой, которую мама доставала из старой, чугунной печи, и лавандой. Отец, вернувшийся с завода, где он проводил долгие, изнурительные часы, всегда был усталым, его плечи слегка сутулились под тяжестью прожитого дня. Но, несмотря на это, на его лице сохранялась добрая, теплая улыбка. Он старался изо всех сил, чтобы дать любимой дочери самое необходимое, чтобы в ее жизни не было той серости, что окружала их. А мама… Мама по вечерам, усадив ее рядом на скрипучий диван, читала ей удивительные, завораживающие сказки. Это самые странные, невероятные сказки о летающих метлах и о сверкающих волшебных палочках, способных творить чудеса. Эти истории казались такими нереальными, такими далёкими от их суровой реальности, что все вокруг, взрослые, не верили ни единому слову. Но она, Эмили, слушала, затаив дыхание, всем своим юным сердцем веря в каждую букву, в каждое слово. Потом... Потом мама умерла. Ее свет, ее тепло, ее ласковые руки – все исчезло, оставив после себя зящую пустоту. И в эту пустоту, как тень, вошла Луиза. Худая, жилистая женщина, с маленькими, тонкими, как бусинки, глазами, которые видели во всём только цену, только выгоду. Ее интересовали только деньги, те скромные деньги, которые отец принес с завода, и небольшая страховая выплата, которая осталась после внезапной смерти жены. Она дышала жадностью, ее слова были такими острыми иглами. Отец, измученный горем и новый, нежданный бременем, пытался ее урезонить, пытался объяснить. Он заслонял свою дочь, пытался спрятать ее от скандалов, от этой бесконечной, унизительной борьбы за копейки. Но в его усталых, потускневших глазах всё чаще, всё явственнее читалось отчаяние, безысходность и тихая, безмолвная мольба о том, чтобы всё это скорее закончилось. А однажды и его не стало. Просто не вернулся с завода. Говорили, сорвалась балка. Эмили не верила. Ей казалось, он просто не выдержал жизни с Луизой и сбежал. Куда угодно, лишь бы подальше от этой удушающей атмосферы, от этой серой, безрадостной реальности. Так в её жизни появился Джек, давний «знакомый» Луизы, грубый и вечно пахнущий дешёвым пивом, с грубыми, неуклюжими манерами. Он стал отчимом. С тех пор Эмили старалась как можно меньше времени проводить дома, пропадая на улице до самой темноты. Возвращаться в эту двухкомнатную клетку, где каждый сантиметр пропитан запахом перегара и затаённой злобы, было невыносимо. «Уж лучше бы они меня в приют сдали...» — эта навязчивая мысль крутилась в голове всё чаще. По крайней мере, там была бы какая-то надежда. Там были бы люди, которые, возможно, смогли бы понять и поддержать. А здесь — только медленное, верное угасание. Она сидела на старых, ржавых качелях на заброшенной детской площадке, беззвучно раскачиваясь. Ветер трепал ее потрёпанное платье, а в кармане лежала смятая, зачитанная до дыр открытка — последнее, что прислал ей отец из командировки. Она провела пальцами по стёртым чернилам, чувствуя, как привычная пустота внутри сменяется чем-то новым — холодной, растущей яростью. Яростью, которой пока не было выхода. — Эй, ты! Эмили медленно, неохотно подняла голову. Сердце, словно птица, угодившая в ловушку, упало и замерло. Опять он. Генри и его грязная, шумная банда. Трое парней, старше ее на несколько лет, уже окружали ее, как хищники, отрезая дорогу к отступлению, загоняя в угол. — Опять одна, сиротка? — Генри осклабился, его глаза хищно блеснули, — Скучно тебе? Мы скрасим твой денёк. Эмили вжалась в скрипучие качели, чувствуя, как знакомая, парализуя беспомощность подступала к горлу, давая с трудом ввдохнуть. Но вместе с ней, бурля и клокоча, поднялось и другое – та самая ярость, что копилась в ней все эти долгие, мучительные месяцы. Воздух вокруг нее, казалось, начал вибрировать, звенеть от невысказанных слов, от сдерживаемой силы. — Отстаньте, — выдавила она, ее голос прозвучал хрипло и надтреснуто, как будто из последних сил. Ее пальцы с такой силой вцепились в холодные, шершавые железные качели, что костяшки побелели, напоминая мелкие коралловые бугорки на фоне бледной кожи. Генри, не обращая внимания на ее отчаянное сопротивление, фыркнул, словно надменная лошадь, и сделал шаг вперед, его движения были наглыми и уверенными. Он протянул руку, его пальцы, казалось, уже предвкушали прикосновение, жалкое, унизительное прикосновение, которое должно было сломать ее. И тут случилось это. Не все искры, не треск электричества, не разбитые стёкла, как в дешёвых боевиках. Нечто иное, гораздо более глубокое и пугающие. Воздух вокруг Эмили взорвался беззвучной, но ощутимой волной. Ее собственные волосы, из за статики стояли дыбом, как будто живые. Песок под ногами ребят взметнулся вверх, закручиваясь в вихрь, словно от миниатюрного взрыва. Но самое жуткое было в другом — Генри и его друзья вдруг застыли на месте, словно статуи, высеченные из камня, их лица исказились гримасами немого ужаса. Им почудилось нечто невыразимо страшное — у одного перед глазами встал образ гигантской шипящей змеи, у другого — падающих балок, пытающихся его ркздавить, у Генри — его собственный отец с ремнём. Они закричали, давясь собственным страхом, и бросились врассыпную, как перепуганные птицы, даже не дотронувшись до неё. Эмили стояла, её грудь тяжело вздымалась, не понимая, что произошло. Она только чувствовала, как из неё выплеснулось что-то тёмное и тяжёлое. Из-за угла ближайшего, обшарпанного дома раздались медленные, мерные аплодисменты. Эмили резко обернулась. На пустыре, у кромки разрушенного забора, стояла женщина. Высокая, в тёмном плаще, который казался совершенно неуместным в этот сезон. Её лицо было бы красивым — четкие черты лица, высокие скулы, тонкие губы, — не будь оно таким непроницаемым, таким холодным, и не отбрасывай ее взгляд такие твердые, стальные тени, которые, казалось, проникали сквозь неё. — Неплохо, — прозвучал ее голос, низкий и вязкий, как будто растекающийся дёготь, обволакивающий и притягивающий. — Сыро, неотёсано, направлено впустую... но сила... сила чувствуется. Она подошла, каждый ее шаг был плавным и бесшумным, как будто она ступала по воде. Эмили, подчиняясь необъяснимому чувству опасности, невольно отступила на шаг, пытаясь удержать расстояние. — Кто вы? — прошептала девочка, ее голос дрожал. Женщина ровно остановилась на двух шагах, ее взгляд, пронизывающий и изучающий, остановился на Эмили, очевидно, пытаясь разглядеть ее насквозь. — Я — Кассиопея Блэк. — Она произнесла это имя так, будто оно было ключом, отпирающим любые двери. — А ты, судя по всему, та самая пропавшая наследница, которую я ищу. Скажи мне, Эмили... — её губы тронула едва заметная улыбка, — ...тебе нравится бояться? Или ты готова научиться заставлять бояться других? Лицо Эмили, обычно бледное и уставшее, сейчас было проявлено растерянностью и страхом. Она отступила на шаг, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. -О чем это вы? — голос ее дрожал, словно осенний лист на ветру. Она никогда не сталкивалась с такой наглой уверенностью, с таким пронзительным взглядом, который, казалось, видел ее насквозь. Кассиопея не спешила с ответом. Она медленно обвела взглядом пустырь, ее глаза остановились на поношенном порванном платье Эмили. -Ты никогда не задумавалась почему с тобой происходят такие вещи? – ее голос стал тише, почти интимным, но от этого еще более зловещим. Эми посмотрела на свои руки. Они были худыми, с царапинами и шрамами, свидетелями бесконечной очереди приходящих неурядиц. -Нет, – прошептала она, чувствуя, как внутри нарастает смятение. Кассиопея издала тихий смешок. -Это магия. Ты-волшебница Эми. Слово «волшебница» звучало как эхо из забытых снов. Эмили подняла глаза, в них мелькнула искра надежды, смешанной с недоверием. Она вспомнила мамины рассказы, сказки, которые та шептала ей перед сном, была маленькая история о волшебном мире и удивительной магии. – Волшебница, –повторила она, как бы пробуя слово на вкус, - А вы? -Я тоже, –Кассиопея улыбнулась, и в этот раз в ее глазах появилось отблеск искреннего, хоть и пугающего, тепла, –Смотри. Она достала из-за пазухи тонкую, изящную палочку, сделанную, как показалось Эми, из темного дерева. С лёгким взмахом, Кассиопея направила её на Эми. В воздухе промелькнула едва заметная искра. В то же мгновение платье Эми, которое еще секунду назад было рваным и грязным, стало целым и идеально чистым, казалось, словно сошедшее с витрины дорогого магазина. Эми затаила дыхание, ее сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Она не мог поверить свои глазам. Волшебница.