новая история мародеров

— Просыпайся, солнышко. Голос был мягким, но чуждым. Эмили медленно открыла глаза, на мгновение совершенно потерянная. Она не помнила, как согласилась пойти с этой странной женщиной. В памяти всплывали обрывочные, как битое стекло, образы: долгая, безмолвная поездка в темной, роскошной машине, в салоне которой пахло кожей, которая обтянула сиденья, и чем-то неизвестным, пряным, терпким. Потом — тёплая ванна. Она сидела в комнате, в обтекаемой мраморной чаше, наполненной пышной, ароматной пеной, и не могла поверить, что вода может быть такой мягкой и невесомой, а мыло — пахнуть нежными лепестками цветов, а не дешёвой, едкой химией, к которой она не могла привыкнуть. Она смывала с себя годами копившуюся грязь, въевшийся страх, ту невидимую пыль, которая оседала в душе, и слёзы текли по её щекам, такие горячие, перемещаясь с мягкой пенной водой. Затем — вкусный ужин. Ее за столом не торопили, не кричали, не смотрели на нее с брезгливостью или отвращением. Ей подали тарелку с густым, наваристым супом, от которого исходило такое уютное тепло, и кусок свежего, и она могла есть медленно, вдумчиво, не боясь, что у нее всё отнимут. А следом — уютная, невероятно мягкая постель, в которой она утонула, как в пушистое облако, и погрузилась в глубокий, спокойный сон, первый за многие годы сон без кошмаров. И теперь этот голос. И та же женщина — Кассиопея — стояла в дверном проёме спальни, держа в руках аккуратно сложенную, радующую глаз стопку новой, чистой одежды. «Вставай, — сказала Кассиопея, и в её глазах не было ни жалости, ни слащавой доброты, лишь твёрдая, спокойная уверенность. — Сегодня у нас насыщенный день. Тебе нужно многому научиться, Эмили Риддл». Она положила одежду на край кровати и вышла, оставив дверь приоткрытой. Эмили села, ее пальцы сжимали невероятно мягкое, почти невесомое одеяло. Она оглядела чистую, светлую комнату, залитую мягким утренним светом. Здесь было тепло, безопасно и пахло свежестью, как после дождя. Это был противоположный мир от того убожества, к которому она привыкла. И несмотря на страх перед неизвестностью и странной фамилией, которую назвала женщина, в глубине души что-то щемящее и горькое наконец начало отпускать. Эмили потянулась, и лишь в этот момент до её сонного сознания дошло странное ощущение свободы движения… и полного отсутствия ткани на теле под одеялом. Она резко приподнялась, мышцы напряглись от предстоящего, и откинула край одеяла. Пусто. Только она. И большое, пушистое банное полотенце, которое она неуклюже обмотала вокруг себя после вчерашнего расслабляющего душа. Оно теперь было помято и едва прикрывало её. Ее пижамы нигде не было. Даже тех самых старых, протертых, почти сросшихся с ней трусиков, которых она носила, целую вечность, не было и следа. Вчерашний вечер вспыхнул в памяти калейдоскопом ощущений: пьянящая теплота душа, обволакивающий аромат геля, невероятная мягкость полотенца… Потом — ужин, за которым она едва держалась на ногах от усталости и переполнявших её эмоций, которые ещё не успели осесть. И наконец — эта кровать, в которую она рухнула, едва добравшись до неё, не думая ни о какой одежде. Её жизнь не готовила к таким ритуалам, как пижама перед сном. Жаркая волна стыда и смущения залила её лицо. Она потянула одеяло до подбородка, и замерла, оглядываясь по сторонам, как загнанный в угол зверёк, ища хоть какой-то выход или спасение. В дверях снова появилась Кассиопея. Её взгляд скользнул по Эмили, сжавшейся под одеялом, по полотенцу, небрежно валявшемуся на простыне. Ни одна мышца не дрогнула на ее безупречном лице. Ни намёка на осуждение, ни даже тени насмешки. Только спокойствие и, возможно, легкое понимание. — Вот, — Кассиопея шагнула внутрь, подойдя к краю кровати, в руках она держала аккуратный комплект нижнего белья — простые хлопковые трусики и маечка. Чистые, новые. — Думаю, это твоего размера. Одевайся и выходи, завтрак ждёт. Она не стала ждать ответа, лишь коротко кивнула и развернулась, уходя из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Эмили медленно, почти с благоговением, потянулась к маленькой стопке. Она провела пальцами по мягкой ткани трусиков. Это была такая простая, банальная вещь. Но в ее шатком мире это было неоспоримым доказательством. Доказательство того, что о ней заботились. Даже в таких мелочах, таких интимных деталях. Она быстро надела всё, чувствуя, как странно и непривычно облегает тело новая, чистая ткань. Это чувство было почти таким же чудесным, как исчезнувшее платье. Оно говорило ей тише, но увереннее: твоя старая жизнь закончилась. Эмили осторожно дошла до кухни, привлечённая доносящимися голосами. Там, за кухонным столом, сидела девочка четырнадцати лет, на два года старше ее самой. Сейчас она уткнулась в тарелку с хлопьями, с мрачным, угрюмым видом, размачивала их в молоке. На ней всё ещё была пижама — мятая, тёмная, с длинными рукавами, которые почти скрывали руки по локоть. Воздух в комнате был густым и тяжёлым, словно гроза, которая только что пронеслась, но оставила после себя заряженную, звенящую тишину. — И долго ты намерена давать приют сиротке? — слова прозвучали приглушённо, из-за тарелки, но были отточены, как лезвие, направленное прямо в сердце. Кассиопея, стоя у столешницы с кофейной чашкой в ​​руке, не оборачиваясь, ответила с той же ледяной, стальной сдержанностью: — Уймись, Сара. Тебе-то что? — А то, что если мы будем приючать всяких сироток, наш дом превратится в приют. Наступила короткая пауза, которую Кассиопея заполнила, медленно повернувшись к Саре. — Может, ты тогда пойдешь жить к матери? — ее голос был ровным, но в нем звучала насмешка. Сара не ответила. Она лишь сильнее сжала свою ложку, и её плечи напряглись. В этот момент её взгляд, тёмный и колючий, поднялся и встретился с глазами Эмили, застывшей в дверях. В нём не было прежней яростной атаки, лишь глухая, обороняющаяся враждебность. Она смерила Эмили с ног до головы, заметив новую, чистую одежду, и ее губы сжались ещё туже, как бы в немом проклятии. Кассиопея, проследив за её взглядом, наконец заметила Эмилия. Которая, сжавшись, стояла у дверного проема, словно не решаясь входить в эту утреннюю происшествие, разыгравшуюся на кухне. — Садись, — сказала она, кивнув на свободный стул. Её голос был ровным, будто предыдущего разговора не было вовсе. — Не обращай внимания. У Сары сегодня утро выдалось неудачным. И, Сара, — добавила она, возвращаясь к недопитому кофе, — неплохо бы сменить пижаму на что-то более подходящее. У нас сегодня дела. Сара фыркнула, демонстративно отодвинула тарелку с недоеденным завтраком и, не сказав больше ни слова, глухим стуком встала из-за стола. Она, нарочито медленно, прошла мимо Эмили, не удостоив ее даже мимолетным взглядом. Её молчание было красноречивее любых криков. Эмили робко подошла к столу и села, поджав руки на коленях. Каждый ее нерв был натянут до предела. Она чувствовала себя незваной, чужой, словно крошечной пылинкой, нарушившей хрупкое спокойствие этого странного дома. Но когда Кассиопея, не говоря ни слова, поставила перед ней тарелку с ароматным омлетом, простым и обыденным жестом заставила щемящее чувство в груди поутихнуть. Бури, похоже, были частью здешней жизни. Но, возможно, здесь всё же было безопаснее, чем там, откуда она пришла. Эмили молча ковыряла вилкой омлет, не в силах проглотить ни кусочка. После ухода Сары на кухне повисло неловкое молчание, которое, казалось, звенело громче любого крика, заполняя собой каждый уголок комнаты. — Сара мне не рада, — тихо проговорила она, наконец поднимая глаза на Кассиопею. Та, допивая свой кофе, не выглядела удивлённой. Она поставила чашку с глухим стуком о блюдце. — У Сары тяжёлый характер, — констатировала Кассиопея, её взгляд был устремлен в пространство, словно она видела не стену перед собой, а что-то далёкое. — Но внутри неё горит свет. Ярый, неугасимый. Просто он обжёг её так сильно, что теперь она прячет его за колючками, чтобы больше не причинять себе боль. И чтобы никто другой не потушил его окончательно. Она перевела взгляд на Эмили, и в её стальных глазах мелькнуло что-то понимающее. — Она, как и ты, выросла в мире, где доброта была роскошью, а доверие — смертельно опасной глупостью. Ей потребуется время, чтобы понять, что ты не враг. А тебе — чтобы разглядеть за её шипами того самого испуганного ребёнка, который до сих пор ищет своё место в этом мире. Кассиопея встала. Движения ее были плавными, отточенными, полными скрытой силы, как у кошек, готовых к прыжку, но пока наслаждающейся тишиной. — Не принимай её слова на свой счёт. Она борется с собственными демонами, а не с тобой. А теперь доедай. Сегодня у нас много дел, – проговорила Касси, отпивая кофе. Эмили всё ещё ошеломлённая недавним, подняла взгляд. Слова Кассиопеи, как лечебный бальзам, успокаивающе раслился по телу. — Надо будет купить тебе волшебную палочку и прочее... — Кассиопея произнесла это задумчиво, глядя на Эмили поверх края чашки. Эмили широко раскрыла глаза, словно в них отразился свет далёких звёзд. Ее сердце забилось быстрее, отбивая дикий ритм надежды. — А разве есть магазины, где продаются волшебные палочки? — ее голос дрогнул от волнения. Она представила себе обычный, до боли знакомый универмаг, с тусклым освещением, рядами стеллажей, заваленными древними палочками, и это показалось ей настолько нелепым, настолько простым, что она едва не рассмеялась. Это было слишком… приземлённо для того, что она только что начала ощущать. Уголки губ Кассиопеи дрогнули. — Есть. Если знаешь, где искать. Существуют целые улицы, скрытые от глаз обычных людей, — её глаза блеснули, – Там ты найдёшь всё — от палочек до мётл и магических существ. Эмили потупилась, пальцы сжали край стола до побеления костяшек. Предвкушение чуда, которое так ярко вспыхнуло в ее груди, тут же начало меркнуть под тяжестью суровой реальности. Образы сияющих витрин и волшебных лавок сменились взглядом в пустые карманы. — У меня нет денег, — тихо призналась она, ее голос был едва слышен. Одно дело — приютили и накормили, другое — тратиться на такие... драгоценные вещи, как волшебная палочка, казалось непозволительной роскошь. Кассиопея отставила чашку. — Насколько я поняла, у Хогвартса есть специальный фонд для помощи ученикам из... небогатых семей, — она тщательно подбирала слова, как бы выстраивая мост над пропастью, стараясь не задеть гордость девочки. — Ты получишь всё необходимое. Это не должно тебя беспокоить. Она встала, ее силуэт чётко вырисовывался на фоне окна, и подошла к тяжёлому, бархатному занавесу. Лёгким движением рук она откинула его, впустив в комнату более яркий, утренний свет, который тут же преобразил всё вокруг. — Твой мир только что стал значительно больше, Эмили, — произнесла она, обращаясь к девочке, но глядя куда-то вдаль, – Не позволяй таким мелочам, как деньги, заслонять от тебя его чудеса. Скоро ты сама всё увидишь. Через пятнадцать минут Касси и Эмили стояли у входной двери, поглядывая наверх. Тишина, окутывающая их, стала всё красноречивее, предвещая что-то грандиозное. Кассиопея, уже одетая в свой неизменный тёмный плащ, с лёгким нетерпением постучала пальцами по косяку. — Ну что, готова принцесса, — она кивнула Эмили, — а вторая принцесса никак не соберётся. Ее голос, намеренно чуть громче и был рассчитан на то, чтобы донестись до верхних этажей. — Ах, так она уже твоя принцесса?! — немедленно доносится сверху язвительный голос, полный нескрытой колкости. Послышались быстрые, недовольные шаги. На пороге появилась Сара, наконец-то переодетая, тоже в плаще, но с лицом, омрачённым самой настоящей грозой. Кассиопея встретила её взгляд без единой улыбки, но с лёгкой, почти невидимой усмешкой в уголках губ. — Спокойно. Вы обе мои принцессы, — произнесла она ровным тоном, в котором не было ни ласки, ни раздражения, лишь констатация факта. — Просто одна — чуть более капризная, чем другая. Идём. Чем дольше мы стоим, тем позже мы вернёмся, а у меня на сегодня другие планы. Она отступила от двери, открыв проход. Ее жест был властным, не терпящим возражений. Сначала она пропустила растерянную Эмили, которая, глядя на Сару, казалась хрупким птенцом, вылетающим из гнезда. Затем, бросив многозначительный взгляд на насупившуюся Сару. Воздух между двумя девочками по-прежнему трещал от напряжения, но непререкаемый авторитет Кассиопеи заставил этот накал хоть немного рассеяться. Пусть и временно. Лето 1971 года, «Дырявый котёл» Запах старого дерева, жареного паштета и чего-то неуловимо магического встретил их у входа в «Дырявый котёл». И прежде чем Кассиопея успела оглядеться, Сара сорвалась с места, словно её отбросило невидимым взрывом. — Мама! – её голос, обычно язвительный, сейчас прозвучал очень звонко и мягко. Всё её напускное высокомерие, вся колючая броня исчезли в одно мгновение, словно пыль, сметённая порывом ветра. Она стрелой пролетела через зал минуя сидячие места, за которыми сидели самые разные люди, и врезалась в теплые объятия женщины, стоявшей у стойки. Это была Эйлин. Она выглядела немного уставшей, с легкими тенью под глазами, но ее лицо озарилось такой яркой, всепоглощающей нежностью при виде дочери, что на мгновение оно показалось совсем молодым, стёршим все следы прожитых лет. Рядом с ней стояли Лили, ее смех звенел, когда она наблюдала эту трогательную сценк и Северус, он, как всегда, старался сохранять невозмутимость, его взгляд был устремлён куда-то в сторону, как он наблюдал за случайным проходом, но по едва заметной расслабленности его плеча, по лёгкому изгибу губ, было понятно, как сильно он рад видеть свою сестру. Эйлин, не отпуская Сару от объятий, подняла взгляд на Кассиопею. Ее глаза, глубокие и внимательные, встретились с глазами Кассиопеи. — Спасибо, что захватили Лили, — тихо сказала она, и в её голосе звучала искренняя благодарность. Кассиопея скользнула по довольно сияющему лицу Лили, затем взгляд задержался на сдержанной, но явно радостной фигуре Северуса. — Нам не сложно. Мы недалеко живём, — ответила она ровно, и в этих простых словах скрывался целый мир — мир, в котором «недалеко» означало безопасное убежище, а «нам не сложно» — готовность в любой момент прийти на помощь. В этот момент в пабе вошёл Том, полотеря. Увидев Кассиопею, он почтительно кивнул и жестом пригласил их пройти в глубь заведения. Его рука, чуть дрожащая, указала в сторону потайной стены, ведя в запутанный, полный тай Косой переулок. Их маленький, разношёрстный отряд, собранный судьбой, был в сборе. Впереди их ждал большой поход – поход за волшебными палочками, которые станут продолжением их рук, за книгами, которые откроют новые горизонты знаний, и, возможно, за новыми, ещё неразгаданными тайнами, которые неизбежно поджидали их в этом удачном мире. Кассиопея мягко подтолкнула Эмили немного вперёд, представляя её маленькой группе. — Знакомьтесь. Это Эмили, — её голос был ровным, но в нём прозвучала лёгкая, ободряющая нотка, обращённая к новой воспитаннице. — Она тоже из магглов, как ты, Лили. Лили, ее большие, изумрудные глаза, уже сияли от предвкушения магии, от чего-то, что она видела лишь в самых захватывающих мечтах, с живым, неподдельным интересом, повернулась к Эмили. Ее лицо озарилось искренней улыбкой, как будто Эмили была долгожданным подарком. — Правда? — Ее голос взлетел на октаву выше, наполненный радостным изумлением, — Из какого ты города? Я из Кокворта! О, мы сможем делиться впечатлениями! повернулась в сторону женщины, которая всё ещё нежно обнимала свою дочь, по-видимому, пытаясь насытиться ей. — Это Эйлин — мама Сары, — а потом её взгляд переместился на угрюмого мальчика, стоящего чуть поодаль, — и её брат, Северус. Эйлин отпустила Сару и мягко улыбнулась Эмили, хотя в её глазах читалась лёгкая усталость. — Приятно познакомиться, дорогая, – сказала она с искренней теплотой. Северус, его лицо было непроницаемой маской, лишь коротко кивнул. Его взгляд, быстрый и проницательный, оценил Эмили с ног до головы, прежде чем снова уставиться на свои стоптанные, видевшие всё башмаки. Он, казалось, предпочёл бы быть где угодно, но только не в центре всеобщего внимания, где его, казалось, смущало само существование других людей. Сара, наконец отстранившись от матери, с гордым видом выпрямилась. Она явно была довольна тем, что ее семья, казалось, произвела впечатление на Кассиопею и, возможно, на новую маггловскую девочку. — Да, это они, — подтвердила она, будто представляя королевскую семью. В этот момент Том-полотёр снова появился рядом. — Всё готово, мисс Блэк. Переулок ждёт. Кассиопея кивнула, ее взгляд снова обвёл всех собравшихся, как бы подтверждая что момент настал. — Отлично. — сказала она Тому. И решила оценить состояние новечков : Эмили, чьи глаза горели смесью страха и волнения; Лили, сияющую от любопытства; Сару, пытающуюся выглядеть равнодушной; и Северуса, который украдкой наблюдал за Лили. — Тогда начнём наше маленькое путешествие. Держитесь вместе. Все вместе прошли через арку, и мир взорвался цветом и звуками, как будто кто-то разом включил тысячи разноцветных прожекторов и запустил симфонию небесных сфер. Лили и Эмили, забыв обо всём на свете, с широко раскрытыми глазами, полными детского восторга, разглядывали прилавки, ломящиеся от диковинных товаров. Здесь были свивающиеся в причудливых узорах свечи, которые, казалось, шептали древние заклинания, машущие лапками мандрагоры, источающие терпкий земляной аромат, и призрачные глобусы, на месте которых были не привычные страны, а переливающиеся созвездия, манящие в неизвестные галактики. Сара же, напротив, держалась демонстративно равнодушно, уставившись куда-то в пространство, будто всё это зрелище было beneath her. Кассиопея, оценив обстановку, хлопнула в ладоши, привлекая всеобщее внимание. — Значит так, — начала она, ее голос звучал уверенно и властно, – Мы с Сарой за учебниками, — она бросила взгляд на свою подопечную, в котором читался приказ «вести себя прилично». — А мы пойдем к Олливандеру, купим палочки, — Эйлин, с присущей ей мягко, улыбнулась и нежно подтолкнула Лили и Эмили в сторону знаменитой, видавшей виды мастерской, чья вывеска обещала волшебство. А Северус, словно тень, невидимый и бесшумный, поспешил за ними, наблюдая за девочками с привычной для него отстраненностью. — Встретимся у мадам Малкин и купим всем форму, — закончила Кассиопея, уже разворачиваясь и, не ожидая подтверждения, направляясь к магазину «Флориш и Блоттс», чьи витрины манили ароматом старой бумаги и мудрости. Она абсолютно не сомневалась, что Сара, как всегда, последует за ней. Сара, отстав на шаг, как бы невзначай, скривила губы в едва заметной гримасе, глядя на светящиеся, полные предвкушения лица Лили и Эмили. — Учебники. Какое веселье, — пробурчала она себе под нос, но всё же послушно поплелась за Кассиопеей, в то время как группа Эйлин, окутанная аурой предвкушения, скрылась за дверью с потёршейся табличкой «Олливанд: лучшие палочки с 382 года до н.э.». Они шли по мостовой, окутанными гулом толпы и выкриками торговцев, ограждённые от праздничного любопытства прохожих. Сара, не в силах сдержать жгучее любопытство, в который раз вернулась к волнующей её теме. — И всё же я не пойму, — сначала она, её голос прозвучал тихо, но настойчиво, и, хотя она смотрела прямо перед собой, она почувствовала, что Кассиопея её слышит, — Зачем тебе эта сиротка? Ты что, благотворительный приют открыла? Кассиопея не поворачивалась, её взгляд был устремлён на витрину «Флориш и Блоттс», где красовались фолианты, обещавшие знания уже давно, но Сара почувствовала, как напряглась ее спина, словно струна. — Когда-нибудь у тебя будут свои дети, и ты поймёшь, — прозвучал спокойный, почти отстранённый ответ. Сара, привыкшая к резким, отрывистым фразам своего командира, Кассиопеи, замерла. Откуда такой тон? Откуда эта неожиданная, чужая нотка в голосе, обычно в таком властном и непреклонном? — У тебя есть ребёнок?! — Сара обомлела, её глаза расширились от шока. Это было настолько неожиданно, что все ее напускное равнодушие, столь тщательно выстроенное еще с утра, развеялось вмиг. Кассиопея промолчала. Она не подтвердила и не опровергла. Она продолжала просто идти, и это молчание было красноречивее любых слов. Оно было тяжёлым, как свинец, и звенело в воздухе между ними, оставляя место для укрепления самых страшных догадок. Возможно, был. И, возможно, его больше нет. Эту мысль, как холодный укол, пронзила Сару. Сара, пристыженная и смущённая, медленно поплелась за ней, впервые сегодня не находя, что сказать. Все ее колкости, все ее чувство превосходства, испарились. Она смотрела на прямую спину Кассиопеи и понимала, что за ее стальной броней открываются тайны, до которых ей, Саре, еще очень далеко. Тайны, которые ломают даже самых сильных. — У меня была дочь. Я потеряла её, — неожиданно, резко и без всякого перехода, прозвучало в гуле толпы, как будто разбитое стекло. Слова Кассиопеи были такими же резкими и быстрыми, как удар ножом, разрезающим воздух. Сара вздрогнула, её дыхание перехватил. Вселенная вокруг словно сжалась до одной этой фразы, до этого признания. — Она... умерла? — прошептала она, боясь услышать ответ, слова застревали в горле, как будто мелкие камешки. — Нет. Я потеряла её, — повторила Кассиопея, и в этой простой фразе было столько боли, столько невысказанного, что Сара почувствовала, как по ее телу пробежал холодок. Потерять. Это слово звучало совсем иначе, чем «умерла». Оно имело в виду не конец, а разрыв, утрату, пустоту. И тут Сара, к своему изумлению, услышала их. Слёзы. Не рыдания, не всхлипы, не громкие звуки горя – лишь тончайшее, едва уловимое предательское дрожание в том самом голосе, что всегда было твёрже гранита и холоднее стали. Этот легкий надлом, эта едва слышная вибрация, пробивавшаяся сквозь стальную броню, была страшнее любого крика. Они обнажали бездну, которая, как оказалось, была и в этой неколебимой женщине. Они стояли посреди оживлённой улицы, и мир вокруг будто перестал существовать. Всё, что было — этот надлом в голосе Кассиопеи, внезапно обнаживший бездну боли, о которой Сара не могла и подумать. Она молчала, не зная, что сказать. Все ее колкости, все язвительные замечания, насчёт «сиротки» Эмили, которые так легко срывались с её губ ещё несколько часов назад, теперь казались неразумными и по-детски жестокими. Как она могла быть такой слепой? Как можно так легко ранить? Она смотрела на Кассиопею не как на всемогущего «товарища подполковника», а как на женщину, несущую в себе такую ​​степень боли, которую и представить было страшно. В этом молчании, ставшем внезапно осязаемым, под аккомпанемент чужих голосов, смеха и суетливого шарканья ног, между Сарой и тем, кого она теперь могла назвать просто Касси, родилось новое, хрупкое понимание. Сара вдруг осознала, что их странный дом, собранный из обломков и сирот, — не прихоть эксцентричной волшебницы, а отчаянная попытка одной потерявшей души найти опору в других, таких же потерянных. — Касси! Сарочка! Голос, звонкий, пронзительный и полный неугасающей жизни, разрезал гул толпы, как яркая лента, заставив их вздрогнуть и резко обернуться. Сквозь пеструю, движущуюся массу зевака, и покупателей к ним протискивалась Джессика, лицо ее сияло, легкая запыхавшаяся улыбка не сходила с губ. За ней, как два энергичных щенка, неразлучных и полных неуёмной энергии, следовали Джеймс, с зажатым в руке мячиком, жаждущим броска, и маленькая Лаура, чей взгляд, прикованный к витрине с мерцающими летающими мётлами, выражал неподдельный восторг. — Касси, ты плачешь?! — в голосе Джессики прозвучал неподдельный шок, когда она, наконец, оказалась рядом и смогла разглядеть лицо дальней родственницы, обычно такого непроницаемого. Кассиопея резко отвернулась, быстрым, почти невидимым движением тыльной стороной ладони проведя под глазами. — С чего ты взяла? — её голос снова стал ровным, стальным, тем самым, что Сара слышала всегда. Но сейчас она-то знала правду. Она видела, как дрожали её пальцы, видела, как сжались уголки ее губ,— В глаз попала соринка. От этой толкучки. Джессика не выглядела убеждённой. Её взгляд, полный беспокойства, скользнул с застывшего лица сестры на Сару, которая старалась не встречаться с ней глазами. — Ага, соринка, — медленно проговорила Джессика, и в ее голосе прозвучала такая явная ирония, что стало очевидно: она не верила ни единому слову, — Вы как раз к Олливандеру? Мы уже всё купили, Джеймс не выдержал, умолял заглянуть в «Качели» посмотреть на новую модель «Молнии». — Мы идём за учебниками, — холодно парировала Кассиопея, уже полностью собравшись. Ее щиты были подняты, невидимые, но ощутимые, и никому не удастся проникнуть внутрь. Боль, спрятана так глубоко, что, казалось, ей и не было места в этой идеальной внешней оболочке,— Не будем вас задерживать. Джессика хотела что-то ещё сказать, её брови были нахмурены, а в глазах читалось желание докопаться до истины, но тут Джеймс, уставший ждать и уже полностью поглощённый мечтой о полётах, дёрнул её за рукав. — Джесс, я хочу посмотреть на мётлы! Это простое, детское желание отвлекло ее. Она на мгновение задержала взгляд на Кассиопее, полном немого вопроса и глубокой, невысказанной тревоги, а затем, покорившись напору сыну, позволила детям увести себя в сторону магазина мётел, оставив Сару и Кассиопею одних. Сара молча смотрела, как они уходят. Воздух снова стал нормальным, но что-то в нём изменилось безвозвратно. Она видела трещину. И знала, что Джессика тоже её увидела. А Кассиопея теперь будет делать всё возможное, чтобы доказать, что её никто не видел плачущей. За учебниками они шли молча. Словно два призрака, окутанные невидимой вуалью скорби, они двигались сквозь шумную толпу, каждый погруженный в свои мысли. Тяжёлый осадок от разговора о потерянной дочери высел в воздухе плотным магическим туманом, который, как говорилось, иногда окутывал улочки Косого переулка. Кассиопея двигалась сквозь толпу покупателей, словно автомат, ее взгляд был устремлен внутрь себя, в бесконечную череду воспоминаний, в прошлое, которое оставило в ее душе эту неизлечимую боль. Ее шаги были широкими, ее плечи ссутулились под незаметным бременем, черты лица, обычно такие строгие и уверенные, теперь казались изможденными, как будто от долгой болезни. Покупку учебников Сара взяла в свои руки. Благо, это было не сложно, как разобраться в запутанных нитях семейных отношений или в тонкостях чужих душевных терзаний. Она с привычной ей язвительной эффективностью пробилась к прилавку, оттеснив пару робких первокурсниц лишь уничтожающим взглядом, который мог бы заморозить даже самый горячий котел. — «Тысяча магических трав и грибов», «Магические теории», – ее голос был резким, но в нем звучала какая-то открытая деловитость, – «Превращения для начинающих»... — она сверялась со списком, ее глаза бежали по строкам, и сгребая нужные фолианты с полок. Её движения были резкими, точными. В этой простой, практической задаче была понятная ей ясность, в отличие от мучительных семейных тайн, что окружали Кассиопею. Она справилась быстро, не прибегая к помощи ни одного из суетливых продавцов, которые, казалось, были рады любой возможности воспользоваться своими обязанностями. Сложив аккуратную стопку книг на кассе, она бросила короткий, оценивающий взгляд на Кассиопею. Та стояла у витрины, ее взгляд был рассеянным, она смотрела, но не видела, на роскошно изданное «Фантастические твари и где они обитают». «Чёрт побери, — пронеслось в голове у Сары. — Она действительно сломана». Мысль была непривычной и оттого ещё более раздражающей. Сара привыкла видеть в Кассиопее скалу, утёс, о котором разговаривает все бури, незыблемую опору, на которую всегда можно было рассчитывать. А сейчас перед ней была просто женщина, измождённая, хрупкая, сломанная горем, её обычно сильные плечи ссутулились под неподъёмным грузом. — Всё, — коротко бросила Сара, расплачиваясь и загружая книги в сумку с расширяющимся дном. — Можно идти. Кассиопея медленно кивнула, кажется, только сейчас услышала слова Сары, с трудом возвращаясь из своих мрачных мыслей в настоящее время. — Хорошо, — её голос прозвучал приглушённо, как будто из-под воды, — Пойдём к мадам Малкин. Остальных ждать. Но далеко им уйти не удалось. — Касси! Как хорошо, что мы тебя встретили! Голос был сладким, как патока, и оттого вдвойне опасным. Увидев, кто к ним идёт, Сара инстинктивно шарахнулась назад, спрятавшись за широкие складки плаща Кассиопеи, как за каменной стеной. Перед ними, словно ожившие портреты из фамильной галереи, стояли её кузины. Вальбурга, с лицом, высеченным из льда. Беллатрисса, чьи глаза пылали лихорадочным огнём, а губы растянулись в акульей улыбке. Нарцисса — уже вся в осанке и холодной, девичьей надменности. И Андромеда, чьё лицо выражало разве что лёгкую, отстранённую жалость. — Маман... Белла... Цисси... Меда... — от изумления Кассиопея даже на мгновение забыла о своём горе. Она застыла, ощущая, как десятилетия отчуждённости и семейных ран наваливаются на неё, как тяжёлые камни, наваливаются на неё всей своей непомерной тяжестью. Каждое имя, слетевшее с ее губы, было наполнено горечью и давними обидами. Кузины смотрели на неё с неменьшим удивлением, чем два мальчика, с интересом её разглядывавшие. Сириус и Регулус, стоявшие чуть поодаль, не скрывали любопытства при виде этой незнакомки, которую их мать и тётки знали, но явно не ждали здесь встретить. Беллатрисса первой нарушила напряжённое молчание. Её взгляд, скользнув по застывшей фигуре Касси и по девочке, прячущейся за ней, был подобен удару кнута. — Кассиопея, — прошипела она, и в её голосе звенела неподдельная ядовитая радость. — Мы слышали, ты вернулась. Но чтобы так скоро... и уже с пополнением? — Её глаза пристально впились в Сару. Ее внимательные глаза впились в Сару, и в этом взгляде читалось не только любопытство, но и явное осуждение. — Уж не твоё ли это внебрачное чадо наконец-то вылезло на свет? — Между прочим, я — Снейп! — выпалила Сара, и её голос, обычно полный сарказма, сейчас дрожал от возмущения. Ее задело не столько пренебрежение, сколько этот взгляд, будто бы она — ничтожное насекомое, которое можно раздавить одним движением. Она выпрямилась. — Полукровка? — Беллатрисса изогнула тонкую бровь, её губы растянулись в брезгливой улыбке. — Хотя... такая же предательница крови, как и твоя мамаша. Я слышала о твоей матери. Выбросила свою семью, как мусор. — Что ты сейчас сказала?! — это был уже не возмущённый писк, а низкий, рычащий звук. Рука Сары молниеносно метнулась в карман, и вот её палочка, короткая и потрёпанная, была уже направлена прямо в лицо Беллатриссе. Воздух затрепетал. Вальбурга ахнула, Нарцисса отступила на шаг, а на лицах Сириуса и Регулуса застыло одновременно испуганное и заинтригованное выражение. Но палочка Сары не дрогнула. Её тёмные глаза горели чистой, ничем не разбавленной ненавистью. — Повтори, — прошипела она. — Только попробуй повтори это про мою мать. Уголок её губ дрогнул в подобии улыбки. Можно, конечно, понаблюдать... Это был бы бесценный опыт для Сары – сразиться с заклятым врагом своего нового мира, с самой тенью чистоты крови, не отягощённой чужими приказами. Увидеть, чего стоит её обучение против слепой веры в своё превосходство. И она сделала едва заметный шаг в сторону, расчищая пространство. Её взгляд, быстрый и острый, скользнул по Саре, передавая не приказ, а разрешение. Покажи им. Покажи, на что способна полукровка, которую они презирают. Воздух снова застыл, но теперь в нём вибрировала иная энергия – энергия арены. Беллатрисса, видя, что Кассиопея не собирается активно вмешиваться, оскалилась, её пальцы сжали собственную палочку из орешника. — Ну что, грязнокровка, — прошипела она, — хочешь показать свои жалкие фокусы? Сара уже не дрожала. Она стояла в стойке, отработанной до автоматизма: корпус чуть развёрнут, ноги устойчиво, палочка – продолжение руки. Её глаза сузились, оценивая дистанцию. — Только если ты хочешь продемонстрировать свою некомпетентность, — парировала она, и её голос вновь приобрёл привычные язвительные нотки. И в этот момент Сириус, забыв о всякой осторожности, прошептал с неподдельным восхищением: — Вау... Этот возглас будто поджёг фитиль. Беллатрисса с рыком взмахнула палочкой: — Круцио! Ярко-алый луч прочертил воздух, но Сара была готова. Не уворачиваясь, она коротким, рубящим движением ответила своим заклинанием. Нечто тёмно-синее и вязкое вырвалось из кончика её палочки и, столкнувшись с заклинанием Круциатуса, поглотило его с глухим хлюпающим звуком, рассыпавшись на сотни мелких, шипящих капель. Беллатрисса отшатнулась, шокированная не столько силой, сколько неизвестной ей природой магии. Сара же лишь усмехнулась. — Это всё? Я видела и пострашнее в учебнике для третьего курса. Кассиопея наблюдала, скрестив руки на груди. Её эксперимент только начался, и первые результаты были многообещающими. Сара закрыла глаза. Её голос, обычно такой резкий и язвительный, внезапно стал низким, размеренным и полным странной, нездешней силы. Он звенел, как сталь, и переливался, как звёздная пыль. — Небо единое. Небо бескрайнее. Даруй мне силу сияние бесчисленных звёзд... Воздух вокруг неё начал мерцать. Не так, как при обычном заклинании. Казалось, сама ткань реальности истончалась, и сквозь неё проступала ночная бездна, усыпанная крошечными, холодными огнями. Беллатрисса замерла с полувзмахнутой палочкой, её надменная улыбка сползла с лица, уступая место недоумению и первому проблеску тревоги. Она никогда не слышала таких слов. Это не было заклинание из учебника «Тёмных сил: руководство для самообороны». — ...Четверокнижие! Я — звёздный владыка! Распахнитесь, врата силы ужасной! Над Сарой возникло мерцающее марево — четыре свитка из чистого света, испещрённые незнакомыми символами. Они закружились вокруг неё, и ветер, которого не было секунду назад, взметнул её чёрные волосы. От девочки исходила аура невыразимой, древней мощи. — Восемьдесят восемь тел небесных, сверкайте! Карта небесная! И тут же, в воздухе на уровне её груди, вспыхнула и повисла сияющая трёхмерная проекция — карта созвездий. Она была не статичной, а живой, звёзды на ней пульсировали и смещались, выстраиваясь в новые конфигурации. Кассиопея, до этого сохранявшая отстранённое спокойствие, широко раскрыла глаза. Она узнала эту магию. Это было нечто из арсенала советских магических спецподразделений, то, что они разработали, изучая наследие древних алхимиков и звёздочётов. Теоретическую основу — да, но чтобы ребёнок мог её применить... Беллатрисса, опомнившись, с рыком послала очередное заклинание, на этот раз — ослепительно-белое, режущее. Но луч света, достигнув сияющей звёздной карты, не прошёл сквозь неё. Одна из звёзд на карте — та, что обозначала Бетельгейзе, — вспыхнула алым, поглотила атаку и тут же ответила коротким, раскалённым до бела лучом, заставившим Беллатриссу с визгом отпрыгнуть, на её мантии осталась дымящаяся проплешина. В ответ на атаку Беллатриссы звёздная карта перед Сарой взорвалась движением. Не лучами, не энергией — сами планеты, крошечные и плотные сгустки магической силы, сорвались с небесной проекции и устремились к Беллатриссе. Они не жгли и не резали — они давили, сокрушали своими невообразимыми весами, заставляя воздух выть от их прохождения. Когда ослепляющий свет погас, Беллатрисса лежала на булыжниках мостовой. Её роскошные мантии были измяты и покрыты пылью, волосы растрепаны. Она не была серьёзно ранена — Сара сознательно сдерживала силу, — но её гордость была разбита вдребезги. Она лежала, тяжело дыша, с глазами, полными шока и унижения. — Что ты наделала?! — пронзительный крик Вальбурги разрезал тишину. Она уставилась на Сару с таким ужасом и яростью, будто та была не девочкой, а ящером-мутантом. — Ты посмела поднять руку на чистую кровь! На наследницу Дома Блэк! Но её гнев обрушился на каменную стену. Кассиопея, до этого бывшая безмолвным наблюдателем, шагнула вперёд. Её лицо было спокойным, почти скучающим. — Матушка, — её голос прозвучал чётко, без тени волнения, — Белла первая начала. Она напала на мою подопечную. И, — Кассиопея бросила взгляд на поверженную кузину, — как мы все только что убедились, получила достойный отпор. На моей памяти, в нашем доме всегда уважали силу. Или правила изменились, и теперь мы жалеем тех, кто проигрывает в честном поединке? Она намеренно говорила громко, чтобы слышали не только Блэки, но и столпившиеся вокруг зеваки. Она превращала инцидент из «преступления полукровки» в «дуэль, где сильнейший победил». Сириус, не в силах сдержаться, фыркнул, но тут же сделал вид, что поправляет воротник, под уничтожающим взглядом матери. Кассиопея наклонилась к Саре, которая стояла, тяжело дыша, звёздный свет в её глазах медленно угасал. — Достаточно, — тихо сказала она. — Ты доказала свою точку. Превышение необходимой обороны — тоже слабость. Затем она выпрямилась и обратилась к своей семье. — Школа Хогвартс, как я слышала, поощряет соревновательный дух. Думаю, у Беллатриссы будет масса возможностей... отточить свои навыки. А сейчас, вы уж извините, у нас покупки. Когда они отошли достаточно далеко, чтобы их не могли услышать, Кассиопея остановилась и повернулась к Саре. На её обычно строгом лице играла лёгкая, почти неуловимая улыбка. — Молодец, — тихо сказала она и, к собственному удивлению Сары, мягко погладила её по голове. Жест был неожиданным, почти материнским. — Из тебя получится отличный оперативник. Хладнокровие, расчёт, умение использовать нестандартные подходы. ВШВ могло бы гордиться. Сара, всё ещё приходя в себя после всплеска магии и адреналина, сморщила нос. В её глазах не было гордости, скорее — усталое отвращение к только что произошедшему. — Я лучше буду зелья в Хогвартсе преподавать, — буркнула она, отряхивая пыль с рукава. — Это куда спокойнее. И вонь от взорванных ингредиентов приятнее, чем от взорванного самолюбия каких-то там Блэков. Кассиопея рассмеялась — коротко, но искренне. В этом звуке впервые за весь день не было ни горечи, ни напряжения. — Не обманывай себя, — парировала она, снова начиная идти. — Хогвартс — та же арена. Противники будут другими, методы — тоньше. Но битва за умы, за влияние, за будущее... она продолжится и там. И профессор зельеварения, — она бросила на Сару пронзительный взгляд, — имеющий доступ к умам и желудкам будущих политиков и военных, куда опаснее и ценнее, чем любой оперативник в поле. Так что, возможно, ты права. Это куда более амбициозный план. Когда они вошли в магазин, их встретила знакомая картина: Эйлин, стоя на низкой скамеечке, поправляла складки на чёрной мантии Лили. Северус, уже одетый в новую чёрную мантию, старался не смотреть на своё отражение, а Эмилия робко крутилась перед зеркалом, разглядывая себя в такой же строгой тёмной ткани. Кассиопея метким взглядом оценила ситуацию: Эйлин справилась быстро и эффективно, как всегда. — Сарочка, девочка моя, иди сюда, — позвала Эйлин, не оборачиваясь, будто почувствовала их вход. В её руках была очередная мантия из плотной чёрной ткани. — Я хочу примерить на тебя эту мантию. Сара, у которой ещё дрожали пальцы после стычки с Беллатриссой, тяжело вздохнула. Вся её поза выражала крайнее нежелание участвовать в этой примерочной рутине. Но это была её мама. Тон в голосе Эйлин не оставлял пространства для споров. — Опять эти церемонии, — пробормотала она себе под нос, но послушно подошла и позволила матери набросить на свои плечи чёрную мантию. Эйлин, придерживая ткань, обошла её вокруг, поправляя складки. Её пальцы на мгновение задержались на плече дочери, ощущая под тканью остаточное напряжение. — Сидит хорошо, — тихо заключила она, встречаясь с ней взглядом в зеркале. В её глазах читалось не только одобрение, но и безмолвный вопрос, и понимание. Она знала свою дочь. Знать, что та только что участвовала в столкновении, было написано на Саре как на ладони. Кассиопея, наблюдая за этой сценой, почувствовала знакомое щемящее чувство в груди. Она смотрела, как Сара, этот колючий, независимый ёж, броня из сарказма и независимости, была так тщательно выстроена, на мгновение расслабилась под прикосновениями матери. Это была простая, обыденная сцена, но для Кассиопеи, потерявшей возможность сделать то же самое со своей дочерью, она была наполнена горькой нежностью, и острой болью. «Всё в порядке, — сказала она себе, отводя взгляд. — Она в безопасности. Она с матерью». Но пустота внутри не желала заполняться. — Где вы так задержались? — спросила Эйлин, не отрываясь от своей работы — аккуратно подшивала подол на мантии Эмилии. Голос её был ровным, но в нём слышалась лёгкая тревога. Ответила не Кассиопея, а Сара, с нескрываемым злорадством в голосе: — Наткнулись на маман. Эйлин на мгновение замерла, игла застыла в воздухе. — Сара пощупала Беллатриссу, — раздался спокойный, ровный голос Кассиопеи. Она стояла, прислонившись к косяку двери, скрестив руки на груди. В её позе, в лёгкой улыбке, тронувшей губы, читалось странное, почти хищное удовлетворение. Она была довольна Сарой. Довольна её дерзостью, её силой, тем, как та поставила на место одну из самых ядовитых представительниц их рода. Но Эйлин пришла в ужас. Она резко выпрямилась, и лицо её побелело. Игла с ниткой выскользнула из ослабевших пальцев и бесшумно упала на пол. — Что? — вырвалось у неё хриплым шёпотом. Её взгляд, полный неподдельного страха, метнулся от самодовольной Сары к спокойной Кассиопее. — Ты... ты что, позволила ей... Боже правый, Касси! Беллатрисса! Она же... она сумасшедшая! Она этого не оставит! Она будет мстить! В её голосе звучала паника, знакомый, давний страх перед могущественной и безрассудной семьёй Блэков, который, казалось, навсегда въелся в её душу. Кассиопея оттолкнулась от косяка. Её удовлетворение сменилось холодной уверенностью. — Она уже отомстила, — парировала Кассиопея. — Лежанием на мостовой и всеобщим посмешищем. И если у неё хватит ума снова сунуться, Сара сможет повторить. Не она, так я. — Она посмотрела прямо на Эйлин. — Пора перестать их бояться, Эйлин. Страх — это их оружие. И мы только что показали им, что оно против нас не работает. Но Эйлин лишь бессильно покачала головой, прижимая ладонь к виску, делая вид, что пытается удержать, разлетающиеся в разные стороны мысли. Ее взгляд был прикован к дочери, внезапно, как гроза среди ясного неба, из проблемного, непредсказуемого ребенка превратилась в человека, объявившего войну целому клану. В воздухе повисло тяжёлое, гнетущее молчание, густое, как вечерний туман, в котором смешались противоречивые эмоции: гордость Касси, пульсирующая в её словах и осанке, словно знамя победы; липкий, всепроникающий страх Эйлин, который она думала спрятать, но который просачивался сквозь поры кожи; и полное, почти пугающее безразличие Сары, уже давно уставшей от всей этой взрослой суеты, от этих бесконечных интриг и борьбы за власть.