новая история мародеров

1969год Остров Кунашир Ветер с Охотского моря принес солёные брызги и пронзительные крики чаек, которые кружили над прибрежными скалами. Кассиопея стояла на чёрном вулканической песке, ощущая его тепло даже сквозь грубые подошвы своих походных сапог. Этот клочок земли, дикий и неприветливый для многих, был их священным ритуалом, их последним настоящим побегом от всего: от надменных, наблюдающих взглядов членов семьи Блэков, от казенных, давящих стен ВШВ, от всего чужого, непонятного, навязанного мира. Здесь, под этим бескрайним небом, она была просто мамой. Рядом, словно маленький, взволнованный сайгачонок, подпрыгивая на носочках, топталась Бетти. Ее крошечное личико, обрамленное, непокорными кудрями, сияло от неподдельного, чистого восторга. — Мама, можно я потрогаю водичку? — спросила она, не отрывая глаз от мерцающей нижней кромки прибоя. Кассиопея улыбнулась, теплой, искренней улыбкой, проводя ладонью по ее растпанным ветром волосам. — Можно, солнышко. Только не бегай, здесь скользко. Разумеется, Бетти, как и ожидалось, от четырехлетнего ребёнка, словно вихрь энергии, побежала. Кассиопея смотрела, как ее четырехлетняя дочь, этот бесценный комочек беззаботной, чистой радости, пустилась в при прыжке по темному, блестяму песку, завороженная манящими, серебристыми брызгами пенистой кромки прибоя. Ее сердце, по привычке, на мгновение сжалось от легкой тревоги, но тут же успокоилось. Пусть бежит. Пусть резвится. Пусть будет свободна, такой, какой она суждено быть. — Ты прямо светишься от счастья, — раздался рядом мягкий, бархатистый голос. Кассиопея обернулась, её взгляд скользнул с дочери и остановился на Свете, подошедшей совсем тихо. Ее теплые, глубокие глаза смотрели с безграничной, сохраняющей нежность на эту идиллическую картину: мать и дочь на краю земли. — У меня любимая дочка, — тихо сказала Кассиопея, и ее голос прозвучал непривычно мягко, почти счастливо, словно забыв о прежней своей резкости. Она не отводила взгляда от Бетти, следя за каждым ее движением. — Есть любимая работа. Что ещё для счастья надо? -— От Сергея вестей нет? — тихо, почти шёпотом спросила Света, её взгляд тоже следил за бегущей к воде Бетти, словно пытаясь уловить в её беззаботность. Кассиопея едва заметно помотала головой, и легкая, мимолетная тень скользнула по ее лицу, на мгновение затмив прежнее, хрупкое сияние. Это была не боль, не явная тоска — скорее, привычное, окаменевшее напряжение в уголках губ, выработанное годами. — Уже четыре года как он уехал, — прозвучало ровно, без видимых эмоций. Слишком ровно. В этих словах не было пустоты, скорее похоже на плотно закрытую крышку бутылки, под которой осталось всё — и первая, ослепительная радость их встречи, и горькое, обжигающее разочарование, и тихий, но грозный гнев. Сергей. Отец ее ребенка. Мужчина, в котором она когда-то увидела уверенность, её ослепила его харизмой и юношеской верой, поверила, несмотря на все барьеры, предрассудки и репутации. И который когда-то просто... растворился в воздухе, исчез из их жизни, оставшись после себя лишь лишь пустотой и без ответов. Она повернулась к Свете, и снова на её губах появилась та самая, чуть вызывающая улыбка, что была её главной бронёй. Улыбка, которая могла скрыть всё: от душевной боли до трепета новорожденной надежды. Ветер трепал ее волосы, развевая их вокруг резких, но прекрасных черт лиц. — Да и чёрт с ним, — отрезала Кассиопея, бросая властный, безраздельно любящий взгляд на свою дочь, чей звонкий смех парил над рокотом волн. — Нам и вдвоём хорошо. В этих словах не было ни капли сожаления. Была лишь твердая решимость, выкованная из предательства, из горьких уроков прошлого и безоговорочная любовь к тому, что у нее осталось. К тому же, то, что было реальным и настоящим — здесь и сейчас. Сергей стал историей. Печальной, эмоциональной, оставшейся где-то в прошлом, пыльной страницей, которую она больше не хотела перелистывать. А с историей, как хорошо знала Кассиопея Блэк, с каждой ее главой, с каждым словом, нельзя проявлять сентиментальность. Ее мир теперь состоит из чёрного вулканического песка, солёного ветра, щекочущего кожу, и дочери, её маленького солнца, её путеводной звезды. Больше никого. Она видела, как Бетти, с ее детской непосредственностью, наклонилась, чтобы ткнуть пальчиком в набегающие волны. И в этот момент воздух перед девочкой заколебался. Не так, как колеблется воздух от жары. Это было иначе — будто сама реальность на миг истончилась, стала акварельным пятном. Кассиопея, воспитанная в строжайшей дисциплине, Не разумом, который ещё не успел осознать происходящее, а всем своим существом, каждой клеткой. Это был древний, первобытный страх, который заставлял ее тело действовать раньше, чем разум успел отдать команду. Она уже сделала шаг вперед, ее рука с молниеносной скоростью потянулась к палочке, губы стали складываться в защитное заклинание, слова, которые она знала, наизусть. Но девочка… девочка буквально растворилась в воздухе. Не упала, не споткнулась, не сделала ни малейшего движения, которое могло бы предвещать такое. Просто исчезла, как будто ее стёрли ластиком из реальности, оставив после себя лишь лишь пустоту. Не осталось следа на песке, не осталось отзвука ее смеха, только пустой берег, к которому приближалась набегающая волна,казалось, тоже находившаяся в недоумении. — БЕТТИ!!! –крик вырвался из груди, рваный, полная отчаяния и непереносимой боли. Ее крик был нечеловеческим, выванным из самой глотки, из самой нутры, как будто кто-то разрывал струны ее души. Он перекрыл оглушительный, первобытный грохот океана, вздымающего волны-великаны, и заставил стайку белых чаек, непредсказуемых внезапным звуком, взметнулся в небо. Кассиопея рванула вперед, как будто загнанный зверь, ноги подкашивались от ужаса, песок, влажный и зыбкий, предательски уходил из-под ног, не позволяя опереться. Она рухнула на колени там, где только что, мгновение назад, видела свою дочь, Свое солнышко, свою Бетти, и стала лихорадочно, отчаянно шарить руками по воздуху, по песку, по тому, что казалось ей ничем не значащим, пустым, зияющим пространством. — Бетти... Бетти, где ты? Солнышко, мама здесь... — ее голос дрожал, срывался, звучал как тихий, отчаянный шепот против ревущей стихии. Но в ответ — лишь бесконечный, монотонный шум прибоя, безжалостный, вечный. Ни звонкого смеха, ни неожиданного плача, ни даже тихого зова. Только пустота. Холодная, зияющая, бессмысленная пустота, которая, казалось, затягивала в себе не только тело, но и часть души, оставляя лишь ледяной страх. Чуть позже, когда волны немного успокоились, солнце начало клониться к закату, прибывший с Итурупа патруль Службы стражей границ миров, который, как оказалось, вызвала Света. Кожаные куртки, блестящие наручи, серьезные, непроницаемые лица. Они провели свои замеры, исследовали место, где исчезла Бетти, с помощью приборов. И сформулировали заключение: «Спонтанное образование портала 5-й категории. Нестабильный пространственно-временной разлом. Поиск и возвращение объекта признаны невозможными». Кассиопея не слушала. Ее слух был забит гулом прибоя, а глаза не видели ничего, кроме точек на песке, где ее мир, ее вселенная, ее маленькая, смеющаяся вселенная, прекратила свое существование. Она сидела на мокрой песке, сжимая в дорожащих пальцах маленький, мокрый бантик, выпавшего из кудрявых волос Бетти, и смотрела в ту пустоту, где мир ее дочери оборвался. Где-то там, за гранью, ее солнышко нуждалось в ней, и она не могла его достать. -2000 год. Побережье, Англия. Вечернее море было окрашено в свинцово-золотые тона, как художник, смешивавший последние отблески дня с густой серостью надвигающейся ночи. Длинные, зыбкие полосы пены, белые и кружевные, набегали на влажный, податливый песок, и с тихим, мелодичным шипением растекались, уносились с собой крошечные обломки перламутровых ракушек, водорослей и, казалось, весь груз прошедшего дня. Рон и Гермиона шли вдоль кромки воды, оставляя за собой цепочку следов, которые затем же, более решительная волна стирала их, словно стирая вчерашние заботы. Прохладная морская вода ласкала их щеки, ветер, пахнущий солью и свободой, трепал их волосы, унося с собой любые невысказанные слова. — Не могу поверить, что Гарри с Джинни наконец решились, — раздался голос Гермионы, почти утонувший в рокоте прибоя. Она отступила в сторону, чтобы спасти свои старые, но любимые кеды от очередной, особенно нахальной волны. Рон, засунув руки глубоко в карманы куртки, смотрел на горизонт. Его взгляд, обычно такой яркий и полный озорства, теперь был задумчив, устремлен куда-то за ним. — Гермиона, с каких пор ты стала сплетничать? — он бросил ей искоса улыбку, в которой читалась добрая насмешка, и собственное, неподдельное изумление. Он знал, как Гермиона не любит пустые разговоры, и его удивление было искренним. — Да ладно тебе, Рон! — она отмахнулась, но в глазах ее читалась неподдельная радость.— Это же твоя сестра! Скоро станет мамой! Это же чудесно! Он остановился, и ветер, как бы вторя его мыслям, сильнее трепал его непослушные рыжие волосы, которые он так и не научился толком усмирять. — Джинни-мама... — Рон покачал головой, и в его голосе прозвучало что-то мягкое и недоуменное. — Не верится. Кажется, только вчера она гоняла на моей метале в саду и пыталась подложить слизняка мне в постель. Они снова пошли вдоль берега. Наступило молчание, заполненное лишь вечным шумом моря. Гермиона наблюдала, как заходящее солнце окрашивало последние, пушистые слои облаков в самые невероятные багровые, пурпурные и золотые тона, создавая небе захватывающее дух зрелище. — Знаешь, — наконец тихо проговорила она, — когда-нибудь и у нас... Рон ничего не ответил. Он не стал задавать уточняющие вопросы, не стал пытаться угадать, что именно она имела в виду. Вместо этого он просто взял ее за руку. Его ладонь, привычно теплая и немного шершавая, твердо обвила ее пальцы. Этого простого, но такого приввчного жеста было достаточно. Это было его согласие, его обещание, его тихое заявление. — А пока... — Гермиона сжала его пальцы, — пока есть о ком заботиться. Ее взгляд скользнул по бескрайней, мерцающей водной глади, и на мгновение, лишь на одно короткое, мимолетное мгновение, в памяти ее все плыло не детское, счастливое лицо, строгие, почти надменные черты Кассиопеи Блэк, и эхо истории о девочке, исчезнувшей у другого моря, на другом конце света. Рон, как бы угадав ее мысли, тяжело вздохнул. Его плечи слегка опустились. — Да, — просто сказал он. — Пока есть о ком заботиться. И ради кого стараться. Чтобы... чтобы ни у кого больше не пропадали дети.. И в тот же миг его взгляд, скользящий по песку, зацепился за что-то. Недалеко от воды, почти у самой кромки прибоя, сидела маленькая девочка. Она была совсем одна. — Гермиона, — он сжал её руку и остановился, чувствуя кк по телу пробежал холодок, — Смотри. Они подошли ближе, ступая по мокрому песку, оставляя чёткие следы. Девочка, на вид лет четырёх, сидела, обхватив колени, и смотрела на бескрайние волны. Ее светлые волосы, словно вытканные из солнечных лучей, были спутаны ветром, платьице — странного, старомодного покроя, с кружевной оборкой у ворота — было мокрым от морских брызг, липким и холодным. Она не плакала, просто сидела очень тихо и неподвижно, как будто фарфоровая кукла, забытая на берегу, унесённая и оставленная здесь невидимым потоком. — Боже мой, — прошептала Гермиона, сердце её сжалось от внезапной дурной предчувствия. Она медленно подошла, стараясь не напугать ребёнка, и опустилась на корточки. — Девочка, ты одна? Где твоя мама? Малышка повернула к ней голову. И Гермиона застыла. Она видела его на месте сохранившихся фотографий в личном деле Кассиопеи – которые это так долго хранились в архивах и будоражили умы многих. Это были те же самые глаза... но детские, ещё не тронутые горечью, наполненные лишь непониманием происходящего, непредсказуемые и абсолютно пустые. — Как её зовут? — тихо спросил Рон, стоя сзади, его голос был напряжённым. Гермиона не ответила. Она боялась произнести вслух даже имя, боясь, что это только усугубит. Она протянула руку, и ее пальцы дрогнули. Она боялась дотронуться, боялась, что это видение, это мерцающее воплощение прошлого, исчезнет при малейшем прикосновении. — Бетти? — прошептала она, и её голос сорвался, превратившись в тоненькую ниточку. — Это ты? Девочка смотрела на неё , не мигая, ее взгляд был прикован к лицу Гермионы, как бы ища в нем ответы на вопросы, которые она не могла сформулировать. Потом ее губы шевельнулись, и она прошептала одно-единственное слово, едва слышное над шумом волн: — Мама... Рон ахнул, его глаза расширились от недоверия, а затем от чего-то гораздо более тревожного. Они оба, Гермиона, и он понимали, что это невозможно. Абсолютно, категорически невозможно. Но ребенок, крохотное создание, сидящее на холодных, мокрых песках, было настоящим. Он был настоящим, осязаемым, с дрожащими губами и испуганными глазами. И самое поразительное, самое пугающее – он был точной, до мельчайшей черточки, точной копией той девочки, которая исчезла без следа где-то там, в туманном прошлом, в далеком 1969 году. Гермиона, не раздумывая больше, сбросила с себя теплый, плотный плащ, который еще хранил отголоски их недавнего путешествия, и, словно птица, укрывающая птенца, закутала в него замерзшего, дрожащего ребенка. Малышка, одинокая и потерянная, беспомощно прижалась к ней, ища утешения в теплом незнакомом объятии. — Всё хорошо, — тихо говорила Гермиона, сама не веря своим словам, качая её на руках. — Всё хорошо... сейчас мы отведи тебя домой. Но куда? Эта мысль, как ледяной осколок, пронзила их глаза. Домой для этой девочки остался в другом времени, в другой эпохе, запечатанной и недоступной. И они, держа на руках самое хрупкое дитя, живое, дышащее доказательство сломанной временной линии, стояли на распутье. Сердце билось в груди с бешеной скоростью, разум отказывался принимать реальность. Прошло не просто напомнило о себе, не просто прошептало им свои секреты. Оно подарило им самого невозможного ребенка на свете, ребенка, чье существование бросило вызов всем законам логики и природы, ребёнка. Осень 2025 года. Лондон. Сырой, промозглый воздух проникал под тонкий плащ, но Бетти не обратила на это внимания. Ее шаги были быстрыми, решительными, темный плащ развивался за ней, как будто вторя ее внешнему нетерпению. Вот он, нужный дом – неприметное здание, затерянное в серой монотонности лондонских улиц. Ничего особенного, если бы не сильные, но настойчивые магические вибрации, которые только чуткое ухо, смогло бы уловить. Бетти резко толкнула тяжёлую деревянную дверь, не утруждая себя стуком – здесь её знали. Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь ярким, сосредоточенным пятным светом от лампы старинного микроскопа. У этого прибора, наклонившись над окуляром, сидела женщина. Ее серебряные волосы, некогда, возможно, бурные, теперь были стянуты в строгий, но неидеальный пучок, упрямо выбившиеся пряди обрамляли бледное, сосредоточенное лицо. — Юф! — голос Бетти прозвучал как выстрел в гробовой тишине, заставив воздух дрогнуть. Женщина — Юфимия — оторвалась от прибора ровно настолько, чтобы скользнуть усталым взглядом по вошедшей. — А, это ты, Бетти, — её голос был плоским, лишённым удивления, будто она ждала ее, но не горела желанием видеть. Она снова посмотрела в микроскоп, отстраняясь. — Я уже говорила. Я не могу тебе помочь вернуться к матери. Это невозможно. Бетти не сдвинулась с места. Она стояла, сжимая руки в кулаки до побелевших костяшек, и вся ее поза была вызовом, молчаливым протестом против слов Юфимии. — А Гермиона сказала, что ты можешь помочь! Юфимия резко встала, отодвинув стул с резким скрежетом. Её усталость будто испарилась, сменившись холодным, обжигающим раздражением. — Вот и иди к Гермионе! — её голос, обычно ровный и научный, внезапно зазвенел, как лопнувшая струна, почти срываясь на крик, — Пусть её Отдел Тайн и разбирается с последствиями! Я не намерена рисковать стабильностью времени только потому, что министерскому чиновнику взбрело в голову поиграть в добрую фею! Она прошлась по кабинету, её белый халат развевался за ней. — Ты думаешь, я не пыталась? — она остановилась напротив Бетти, и в её глазах горели осколки того самого, давнего ужаса. — Два года назад. Из-за подобного «желания помочь» едва не схлопнулась вся временная петля в окрестностях 1981 года. Мы чуть не потеряли не только твою мать, но и Гарри Поттера, и всех, кого он спас. Последствия были бы необратимыми. Юфимия снова отвернулась, но ее плечи были напряжены, а руки непроизвольно сжались в кулаки, как будто она всё ещё пыталась удержать что-то ускользающее. — Гермиона может обещать что угодно с высоты своего министерского кресла. Но я — та, кто останавливает кровь и зашивает раны на ткани реальности. И я говорю «нет». Твой путь лежит вперёд, Бетти, не назад. Прими это. Бетти застыла, глотая воздух, как будто тонущая. В ее глазах, обычно таких ярких и проницательных, стояли слезы – смесь жгучего гнева и всепоглощающего бессилия. Ее плечи дрожали, но не от холода, а от подавленных рыданий. — Но она же моя мать... — Она была лучшей подругой моей мамы, — тихо, но с невероятной силой проговорила Юфимия. — И я отказалась от последней возможности увидеть её снова, чтобы спасти этот мир, который она так хотела изменить. Не заставляй меня жалеть о том, что я спасла тебя тогда. Иди. И живи. Это единственное, чего она от тебя хотела. Если ты вернешься к матери. она возможно никогда не возьмет под опеку Сару и Эмилию .не мне тебе рассказывать что они хотели сделать и не сделали только благодаря твоей матери. Бетти пожала так, что ногти впились в ладонь, оставляя глубокие красные полумесяцы. В ее глазах, теперь сверкающих, как осколки льда, стояли слезы ярости и непоколебимой решимости. А ее сердце билось в бешеном ритме, готовое вырваться из груди. — Я всё равно найду способ! — выкрикнула она, и её голос сорвался на высокой ноте отчаяния. Прежде чем Юфимия успела что-то ответить, девушка резко развернулась и вылетела из лаборатории, громко хлопнув дверью. Эхо от её шагов быстро затихло в коридоре. Юфимия задержалась в тихой комнате, полной жужжащей аппаратуры – молчаливых свидетелей ее труда и ее боли. Она медленно покачала голову, и в ее усталых глазах, которые видели слишком много, разразилась тяжёлое, дурацкое предчувствие. «Надо будет предупредить Сару», — промелькнуло у неё в голове с кристальной ясностью. Она подошла к камину, который ещё минуту назад казался остывшим. Ее пальцы, ловкие в результате многолетней практики, взяли с полки горсть блестящего зеленого порошка. Пламя вспыхнуло ярким, неестественным изумрудным светом. — Сара Снейп, Хогвартс, — чётко произнесла она, бросая порошок в огонь. Стремление дочери Касси, этой упрямой, пылающей душой, вернуться к матери, плохо кончиться для них всех. И Юфимия знала – Сара поймёт это лучше, чем кто-либо другой. Ведь ее будущее, будущее Эмилии и всего, что удалось им построить, выстрадать и выжить, теперь висело на волоске.