новая история мародеров

— Первокурсники! И... Сара Снейп — ко мне! — услышала Сара громовой, знакомый по платформе голос. Сара вздрогнула, сердце забилось быстрее, но не от страха, а от предвкушения, — Все сюда! Она обернулась. Среди мельтешащей толпы первокурсников, неуверенно прижимавшихся друг к другу, мелькнула фигура. Это был великан. В свете факелов его грубоватое, но доброе лицо казалось ещё более внушительным. Вместе с робким, шуршащим потоком других первокурсников, Сара двинулась за ним, отдалившись от Северуса, Джеймса и всей той странной компании из поезда. Пройдя их через влажную, пахнущую сырость земли и свежестью лесного участка, тьму великан вывел их к озеру. Оно лежало перед ними, черное, безмятежное, огромное. Вода была почти неподвижна, лишь легкая рябь бежала по поверхности, отражая полную луну, которая плыла по бездонному, усыпанному сверкающими точками небу. И там, на другом берегу, на самой вершине холма, неприступного утеса, высился он. Замок. Он был… он был больше, гораздо больше и величественне, чем она могла себе представить, чем ей когда-либо снилось. Волшебнее, чем в самых смелых фантазиях. Бесчисленные башни и острые, как иглы, шпили устремлялись в бездонное, ночное небо, коснувшись дальних созвездий. А в его причудливых окнах горел теплый, яркий свет. Свет, который обещал тайны, приключения, и, может быть, что-то ещё, что она так долго боялась позволить себе. Он был не просто зданием. Он был воплощением мечты, той самой мечты, о которой Сара Снейп, в суровой реальности последних лет, почти полностью забытой, заставила себя думать лишь о том, как выжить. Даже у всегда сдержанной, осторожной Сары вырвался короткий, сдавленный, почти неслышный вздох. В этот миг она на мгновение забыла. Забыла о тёмной, колючей водолазке, о тупой боли синяка, который до сих пор пор ныл на плече. Забыла о странном, пугающем хрусте костей, который так недавно эхом отдался в ее ушах и о липкой, холодной крови, которая так долго была ее спутницей. Она забыла, кто она. Она была просто ребёнком, очарованным, завороженным видом чуда, развернувшегося перед её глазами. — Ничего не скажешь, а? — прогремел голос великана с нескрываемой гордостью, как будто, он только что лично сотворил этот замок, воздвигая каждую башню, каждый камень. — Добро пожаловать в Хогвартс! И в этот миг Сара почувствовала нечто новое — слабый, но упрямый росток надежды, который вызвал едва заметное дрожание губ. Может быть, здесь, в этих стенах, она сможет стать кем-то иным. Может быть, здесь найдётся место не только для её ярости, но и для этого внезапно нахлынувшего, почти детского восторга, смешанного с трепетом перед неизведанным. — По четыре человека в лодку! — снова прогремел голос Хагрида, его высокий бас разрезал ночную прохладу. Сара, всё ещё находившаяся под впечатлением от масштаба происходящего,всё ещё находясь во власти странного, навязчивого сна, машинально направилась к ближайшему судёнышку. В темноте, освещённой лишь мерцанием далёких огней замка, она не слишком разглядывала остальных. Ирония судьбы, как оказалось, была безжалостной и обладала весьма острым чувством юмора. Через мгновение, в ту самую самую лодку напротив нее, словно притянутые невидимой силой, устроились Джеймс и Сириус. А рядом, с холодной, отточенной грацией, словно хищница, расположилась Лаура. Сара вернулась к чёрной, гладкой, как зеркало воде, стараясь изо всех сил не смотреть на Джеймса. Но его дерзкий образ, словно выжег сетчатку её глаз. Неужели она выйдет замуж за Джеймса? Мысль была абсурдной. Он — наглый, несносный мальчишка, на два года младше её. Целая пропасть в их возрасте, когда тебе пятнадцать, а ему — всего тринадцать. Это было так же странно, как если бы солнце решило взойти с запада. Но ее внутренний голос, трезвый, аналитичный и, к своему собственному удивлению, совершенно спокойный, возразил, как бы комментируя исход шахматной партии: Но лет через десять эта разница не будет иметь никакого значения. От этой мысли, от этого холодного, трезвого предвидения, стало не по себе. Сердце ёкнуло, а в груди зародилось странное, тревожное предчувствие. Она украдкой взглянула на него. Он что-то горячо рассказывал Сириусу, его лицо было необычайно оживлённым, а глаза горели азартом. И внезапно, поверх сегодняшнего раздражения, она с неожиданной ясностью представила его не мальчишкой, а мужчиной. Таким же дерзким, уверенным в себе, но без этой детской, неуёмной энергии, которая часто его захлёстывала. И в этом образе, в этом предвосхищении будущего, он уже не казался таким уж невыносимым. Напротив, он предстал перед ней каким-то притягательным. Лодка тронулась, скользя по темной, словно чернила, воде. Впереди, словно мираж, сотканный из туманной мглы и мерцающих огней, вырастал замок. Хогвартс. И этот захватывающий дух вид, вызвал у всех присутствующих вздохи восхищения. Даже у Сары. Но ее восторг был окрашен странным предчувствием. Она смотрела на сияющие окна, на высокие башни, и сердце ее сжималось от неведомого страха. Она чувствовала, как ее судьба, против ее воли, уже начала незримо сплетаться с судьбой того, кто сидел напротив. И этот путь, длиною в десять лет, казался теперь не таким уж невероятным. Джеймс, поймав её взгляд, на мгновение замолчал и улыбнулся — уже не нагло, а с любопытством. А Лаура, сидевшая рядом с ним, молча наблюдала за этим немым диалогом. Ее глаза, обрамленные длинными ресницами, были полны живого, незамутненного интереса. Лодка, наконец, легонько стукнулась о каменистый берег. Ребята, как стайка взволнованных птенцов, быстро выгрузились, толкаясь и переговариваясь на ходу. Они тянулись по извилистым лестницам наверх, их голоса сливались в единый, радостный гул. Сара шла в гуще первокурсников, и это было невыносимо — она была на голову выше их всех, каждый ее шаг, каждое ее движение лишь подчеркивало ее чужеродность в этой возбуждённой, детской суете. Она ловила на себе любопытные взгляды и шёпот, чувствуя себя неловко и раздражённо. Великан трижды постучал в массивную дубовую дверь молотом, который казался игрушкой в его руке. Дверь бесшумно отворилась, и в проёме возникла строгая, высокая фигура в зелёных robes. Очки в строгой, серебряной оправе сидели на ее лице, давая ей вид непреклонности и авторитета. — Профессор Макгонагалл, вот первокурсники, — отбарабанил Хагрид. — Спасибо, Хагрид. Я их заберу, — её голос был точным и чётким, как удар клинка. Ещё раз мельком взглянув на Сару — взгляд, в котором читалось не удивление, а скорее оценивающее внимание, — профессор развернулась и пошла вперёд. Ее чёрная мантия, будто живая, заструилась за ней, увлекая за собой вереницу первокурсников. Вслед за Макгонагалл они поднялись по ещё одной, витиватой дверью, и Сара, невольно вытянувшись в толпе, почувствовала, как на неё смотрят не только первокурсники, но и, казалось, сами портреты на стенах. Их нарисованные глаза следили за каждым ее движением, а шорохи и шепотки, доносившиеся из толпы, увеличивались с каждой пройденной ступенькой. Шёпот за её спиной нарастал, становясь всё более настойчивым, и она понимала. Понимала, что ее появление здесь, в этом году и в этой роли, неожиданном для многих, уже стало первой школьной сенсацией. Сара старалась не показывать вида, но внутри всё сжималось от неловкости. Ей остается лишь держать голову высоко, выпрямить плечи и делать вид, что эта всеобщая суета ее совершенно не волнует, что она непроницаема, как твердый камень. Они поднялись над окончательной мраморной лестницей, ее широкие пролёты терялись где-то в вышине. Звон детских голосов, смешанный с приглушённым стуком каблуков, отражался от высоких, украшенных лепниной потолков, раздавался гулким эхо. Макгонагалл развернулась на просторной площадке, ее строгое лицо заставило толпу мгновенно смолкнуть. Она произнесла короткую, отточенную речь о правилах, факультетах и чести Хогвартса. Сара не слушала. Ей это было совершенно неинтересно, даже скучно. Она уже два года знала эти правила, не понаслышке, а по горькому опыту. Слово «честь» вызывало у нее лишь кривую, горькую усмешку, которую она старательно прятала. Вместо того, чтобы вникать в слова профессора, ее взгляд блуждал по витиеватым узорам гобеленов, украшающих стены, она изучала тени пляшущие от факелов, стремилась поймать каждый мельчайший отблеск – делала все, чтобы не встречаться ни с чьими глазами, избегая прямого контакта. Потом Макгонагалл, закончив свою речь, ввела их в маленькую, полутёмную комнату, примыкающую к Большому залу, и сказала, что вернётся, когда всё будет готово. Дверь бесшумно закрылась, оставив первокурсников в напряжённом, почти осязаемом ожидании. Сара тут же отошла в самый дальний угол, прислонившись спиной к прохладной, шершавой каменной стене. Она чувствовала себя гигантом в кукольном домике, неуклюжей, нелепой и абсолютно чужеродной. Воздух был густым, пропитанным детским волнением, трепетом и страхом, который она, к своему удивлению, совершенно не разделяла. Её единственной мыслью было поскорее пройти через эту церемонию и найти тихое место, где можно, наконец, остаться одной. Или, по крайней мере, сделать вид. Из размышлений её вывели крики — не испуганные, а скорее возбуждённые. Сара подняла голову и увидела, как из стен, сквозь портреты и прямо из воздуха, стали медленно просачиваться полупрозрачные фигуры. Призраки. В центре этой ожившей комнаты, парили двое. Они, казалось, были полностью погружены в свой вечный, старый спор, их призрачные тела едва заметно колебались в пространстве. — Я считаю, надо дать Пивзу шанс, — настаивал толстый монах в рясе, размахивая короткими руками. — Мой дорогой Брат, — с ледяным терпением ответила серая Дама, — сколько мы уже давали ему шансов за эти годы? Но Пивз неисправим. Строго говоря, он и призраком-то никогда не был... Они были так увлечены спором, что полностью игнорировали живых. Другие призраки собрались вокруг, кивая или качая головами, создавая леденящую душу атмосферу. Первокурсники замерли в смешанном ужасе и восхищении. И тут толстый монах неожиданно обернулся, его добродушное лицо расплылось в улыбке. — А вы что тут делаете? — громко спросил он, хотя до этого момента все призраки делали вид, что учеников для них не существует. В комнате воцарилась тишина. Сара, стоявшая в стороне, почувствовала, как на неё уставились десятки пар прозрачных глаз. Казалось, сама история Хогвартса внезапно обратила на них внимание. И в этой тишине слышалось лишь легкое позвякивание цепей Смурного барона, возникшего в дальнем углу. — Идите отсюда! — это вернулась профессор Макгонагалл. Её голос, подобный щелчку кнута, разрезал воздух, и призраки мгновенно рассеялись, словно дым. — Постройтесь парами и следуйте за мной. Первокурсники засуетились, спешно находя себе напарников. Воздух наполнился шепотом, нервными смешками и торопливыми шагами. Сара осталась неподвижной. Она видела, как сцепляются руки, как образуются звенья единой цепи. Для неё пары не нашлось. Она была чужой, слишком высокой, слишком взрослой для этой детской, наивной суеты. В конце концов, с легким, почти незаметным вздохом, девочка завершила колонну в гордом одиночестве. Прямо перед ней, в последней паре, встали Джеймс и Сириус, толкаясь и перешёптываясь, их смех, приглушенный, но заразительный, долетал до нее, делая её одинокой. Где-то в середине толпы, как будто яркая вспышка, мелькала рыжая макушка Лили. Рядом с ней, словно тень, постоянно маячил Северус, его профиль был напряжен, взгляд устремлен куда-то вперед, но он ни разу не посмотрел в ее сторону. Дверь в Большой зал с грохотом распахнулась. Макгонагалл сделала шаг вперёд. Сара глубоко вздохнула, выпрямила спину и пошла за всеми, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов. Её чёрное мантия выделялось на фоне мантий, а лицо застыло в холодной, непроницаемой маске. Она была одна. Но именно так ей и было привычнее. Они вошли в зал. Четыре длинных стола, за которыми сидели ученики, тянулись вдоль стен, а пятый, преподавательский, стоял поперек. Сара скользнула взглядом по нему. Кассиопеи там не было — да она и не ожидала её увидеть. Гораздо обиднее было то, что не было мамы. Эйлин так и не удалось устроиться работать в Хогвартс. Но тут её взгляд упал на женщину в тёмно-синих robes с медальоном в виде орлиного пера. Джессика Грюм. Та поймала её взгляд и едва заметно, но тепло улыбнулась, сделав легкий, ободряющий взмах рукой. Этот жест, такой неожиданный в море чужих лиц, стал маленьким якорем в бушующем море её одиночества. Уголки губ Сары дрогнули в подобии ответной улыбки. Нет, не совсем одна. Пока не совсем. Сара села на табурет, и перед глазами у неё упала тень от широких полей шляпы. — Хм, — раздался голос прямо у неё в голове. — Очень необычный случай. Ты уже отучилась два года, но была вынуждена уйти из-за ложного доноса... Сара внутренне замерла. Как она могла узнать — ...и это сделало тебя осторожной, — продолжил голос, — заставило спрятаться за стеной. Но стены не могут скрыть всего. Ты необыкновенно смелая, готова бросить вызов любой несправедливости. И в тебе есть огромная сила любви, которую ты ещё не раскрыла. Шляпа замолчала ненадолго, будто разглядывая что-то очень глубокое. — Когда ты полюбишь по-настоящему, — прозвучало почти как предсказание, — ты обнаружишь, что готова пожертвовать ради этого человека всем. Даже собой. Эта преданность, эта готовность к самопожертвованию... да, здесь сомнений нет. ГРИФФИНДОР! Сара сдернула шляпу, ощущая лёгкое головокружение. Последние слова эхом отдавались в её сознании. "Готова пожертвовать собой". Это прозвучало не как осуждение, а как... признание. Как ключ к какой-то двери, которую ей ещё предстояло открыть. Она медленно пошла к столу Гриффиндора, уже не чувствуя себя просто чужаком. Шляпа увидела в ней не только прошлое, но и возможное будущее. И в этом будущем она была не просто изгоем, а кем-то, способным на великое чувство. Пугающее... но в чём-то прекрасное. — Снейп, Северус. Имя брата прозвучало, как удар хлыста. Сара, уже сделавшая несколько шагов к столу Гриффиндора, замерла на месте. Она не смогла заставить себя идти дальше, повернулась и стала смотреть, не дыша, как распределят её брата. Её грудь вздымалась, сдавливая лёгкие, и девочка всё никак не могла успокоиться после слов шляпы. Северус сел на табурет с таким видом, будто это трон. Ему на голову нахлобучили шляпу. Сев просидел под ней не больше пяти секунд. — СЛИЗЕРИН! Голос шляпы ещё не успел смолкнуть, а мальчик уже встал. Он не искал её взгляда, не кивнул на прощание. Он просто направился в противоположную сторону, к изумрудным и серебряным шёлкам стола Слизерина, даже не оглянувшись на сестру. Сара стояла, прикованная к месту, и смотрела, как его тёмная голова скрывается в толпе слизеринцев. Где-то глубоко внутри с грохотом захлопнулась дверь. Их пути разошлись окончательно. Сара наконец дошла до стола Гриффиндора, ощущая на себе десятки любопытно-настороженных взглядов. Она собиралась бесшумно затеряться где-нибудь в конце, когда её окликнули. — Эй, Сара, верно? Иди сюда, садись! Сара подняла голову. Рыжеволосая девочка с веснушками энергично махала ей и указывала на свободное место рядом с собой. Делать было нечего — отказываться и усугублять своё положение и без того странной новичка было глупо. Сара молча подошла и опустилась на скамью, чувствуя себя неловко и скованно. — Меня зовут Лиззи, Лиззи Стоун, я тоже на третьем курсе, — девочка улыбнулась, и улыбка у неё была неожиданно тёплой и открытой, словно луч солнца в промозглый день. Она жестом указала на двух девушек напротив. — А это мои подружки — Кетти Джонсон и Беатрикс Кингсли. — Приятно познакомиться, — выдавила Сара, и её собственный голос показался ей чужим и хриплым. — Тебе, наверное, нелегко прийти в середине всего этого, — сказала Кетти, с симпатией глядя на неё. — Ой, смотри, распределяют мою младшую сестру! — Лиззи внезапно оживилась и взмахнула рукой в сторону табурета. В этот момент профессор Макгонагалл четко произнесла: — Стоун, Алиса! Маленькая, хрупкая на вид девочка с огромными глазами робко надела шляпу. Почти мгновенно прозвучало: — ГРИФФИНДОР! Рыжая головка тут же сорвалась с табуретка. Через мгновение, сияющая и запыхавшаяся, Алиса уже плюхнулась рядом с сестрой. Она была точно копией Лиззи – таких же копна рыжих, словно выгоревших на солнце волос, россыпь веснушек, покрывшая нос и щеки, но чуть более миниатюрная, хрупкая версия. — Я так боялась, что попаду не в тот факультет! — прошептала она, обнимая сестру за талию, ее голос дрожал от облегчения. — Глупости, я же знала, что ты наша, — с гордостью ответила Лиззи, обнимая её в ответ. Сара молча наблюдала за этой сценой. Где-то глубоко в груди кольнуло острое, щемящее чувство. Она наблюдала, как легко и естественно сестры обнимались, как Лиззи с гордостью смотрела на младшую. Это была та самая безусловная поддержка, та самая связь, которой у неё самой с Северусом только что не стало. Она отвернулась и принялась изучать узор на золотой тарелке, чувствуя себя ещё более одинокой в этом шумном, празднующем зале. У неё, возможно, появились первые друзья. Но эта простая сестринская близость была чем-то таким, о чём она могла только мечтать. В этот момент к их концу стола подошла высокая девушка лет шестнадцати. Её мантия лежала безупречными складками, а на груди красовался тот самый значок, какой Сара видела у Хельги Принц — только со львом вместо змеи. Значок старосты. — Сара, знакомься, — сказала Лиззи, подскакивая на месте с плохо скрываемой гордостью. — Староста Гриффиндора и, по совместительству, моя старшая сестра — Эрмингарда. Девушка выслушала неугомонную сестру с терпеливым достоинством, и лишь уголок её рта дрогнул в лёгкой улыбке. — Успокойся, Лиз, — её голос был спокоен и тёпл, как осеннее солнце. Затем она повернулась к Саре. — А тебе, Сара, хочу поздравить с поступлением на наш факультет. И сказать, что ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью, если что-то будет непонятно или понадобится совет. Эрмингарда не смотрела на Сару с жалостью или любопытством. Её взгляд был твёрдым и открытым, полным готовности нести ответственность. И в этом не было ни капли высокомерия, лишь уверенность в своих силах и искреннее желание помочь. Сара, привыкшая к колким взглядам и откровенной враждебности, была на секунду ошарашена. Она кивнула, собрав всю свою скудную вежливость. — Спасибо, — прозвучало тихо, почти неслышно, но искренне. — Я... я буду иметь в виду. Эрмингарда ответила лёгким кивком и отошла, чтобы приветствовать других новичков, её высокая фигура плавно скользнула сквозь толпу. А Сара сидела, глядя ей вслед, и в её душе, помимо привычной настороженности, шевельнулось новое, непривычное чувство — слабая, но обнадёживающая мысль, что здесь, возможно, и правда есть на кого опереться. Сара вдруг поймала себя на этой мысли, наблюдая, как Эрмингарда плавно движется между столами, отвечая на вопросы и мягко направляя младшекурсников. Как же отличалась взрослая, ответственная Эрмингарда от восторженной маленькой Алисы и даже от жизнерадостной болтушки Лиззи. Это была не просто разница в возрасте. Это было разное качество бытия. Алиса — это чистая, ничем не омраченная радость. Лиззи — искреннее, шумное принятие. Но Эрмингарда... она олицетворяла нечто большее. Стабильность. Надёжность. Ту самую опору, о которой Сара, сама того не осознавая, так отчаянно мечтала в хаосе своей жизни. И этот контраст — между беззаботной юностью младших сестёр и спокойной силой старшей — вызвал в Саре новый, неожиданный вихрь чувств. Это была не просто зависть. Это было щемящее понимание целого пласта нормальной жизни, семейных связей, здоровых этапов взросления, которые прошли мимо неё. И одновременно — слабая, но упрямая надежда, что, находясь рядом с такими разными, но настоящими людьми, она и сама сможет когда-нибудь обрести что-то подобное. Не ту хрупкую девичью восторженность, а именно ту самую, взрослую и твёрдую, уверенность Эрмингарды. Наконец, распределение кончилось. Профессор Макгонагалл бесшумно унесла трёхногий табурет и Распределяющую шляпу, а высокий, седовласый профессор Дамблдор поднялся со своего места во главе стола. Все взгляды устремились на него. — Приветствую вас в Хогвартсе, — его голос, казалось, заполнил собой весь зал без малейших усилий, — и новичков, и ветеранов. — Его голубые глаза, словно два кусочка летнего неба, на мгновение показалось Саре, остановились на ней, прежде чем двинуться дальше, охватывая взглядом сотни юных лиц, трепещущих от волнения и предвкушения. — Ещё будет время для речей... а пока — приятного аппетита! Он легко щёлкнул пальцами, и в тот же миг воздух наполнился тихим, волшебным звоном. Все тарелки на столах, казалось, сами наполнились до краёв изысканными блюдами. Ароматы жареного мяса, свежеиспечённого хлеба и сладких пирогов смешались, создав восхитительную симфонию запахов. Воздух задрожал от возбуждённого гула и звонков приборов, когда ученики, забыв обо всём, принялись затрапезу. Но Сара на секунду задержалась в своей тишине. Слова Дамблдора отозвались в ней странным эхом. «И новичков, и ветеранов». Она была и тем, и другим одновременно — новичком в этом зале и за этим столом, но ветераном в этих стенах, в этой войне, что кипела под поверхностью школьной жизни. Затем ее взгляд, еще не привыкший к яркой, непринужденной атмосфере, упал на Лиззи, ее новую соседку по комнате, которая уже с неподдельным восторгом положила себе целую гору золотой жареной картошки. Рядом с ней Эрмингарда, рассудительная и собранная, казалось, следившую за порядком, неторопливо нарезая аппетитный кусок ростбифа. А Алиса, с широко раскрытыми от восхищения глазами, с нескрываемым любопытством разглядывала разнообразие сладких пирогов, предложенных на десерт. И Сара, медленно потянулась к блюду с сочным ростбифом. Возможно, не всё было потеряно. Возможно, этот первый ужин, в этом новом, но уже таком родном месте — это хорошее начало. — Сар, — Лиззи обратилась к ней, ее голос звучал так естественно, так тепло, будто они знали друг друга уже два года, были лучшими подругами, делящими все секреты под лунным светом. — А где ты училась до Хогвартса? В Шармбатоне? Вопрос застал Сару врасплох. Она на мгновение застыла, глядя на Лиззи. Шармбатон? Мысль была настолько неожиданной, что у неё перехватило дыхание. Неужели она хоть чуть-чуть похожа на утончённую ученицу этого пансиона для благородных девиц? С её чёрной водолазкой, скрывающей синяки, и взглядом, привыкшим высматривать опасность? Впрочем, про гвардию и спецподготовку пока тоже распространяться не стоит. — Нет, — ответила она, опустив глаза и слегка отодвиннув тарелку, чтобы создать впечатление слегка уловимой, но убедительной слабости. — У меня... слабое здоровье. Я училась дома. Лиззи тут же нахмурилась, ее веснучатое лицо, обрамленное рыжеватыми кудрями, вызвало неподдельное, мгновенное сочувствие. Она даже немного наклонилась, чтобы лучше видеть собеседницу, и ее большие глаза были полны беспокойства. — Ох, понятно... Наверное, было скучно одной? — проговорила она, и в ее голосе не было ни капли подозрения, лишь искренняя, всепоглощающая жалость. Сара почувствовала резкий, неожиданный укол стыда. Эта девочка, с открытой улыбкой и блестящими глазами, была так проста и прямолинейна в своей доброте, что ложь казалась постыдной. Она была как солнечный луч, пробиваясь сквозь проходящий туман, освещая всё своей безмятежной честностью. — Привыкла, — коротко ответила она, снова берясь за вилку, ощущая ее холодный металл под пальцами. Этот разговор пора было закончить, пока ее самообладание окончательно не подвело. Но Лиззи, не заметила внутренние терзания Сары, уже переключилась, ее внимание, как мотылёк, порхающее от цветка к цветку. Она с воодушевлением начала рассуждать о разных видах пудингов, описывая их текстуру и вкус с такой живостью, как будто сама была каким-то ресторанным критиком. И Сара с облегчением последовала её примеру. Легенда сработала, но она оставила во рту горьковатый привкус — привкус лжи, сказанной тем, кто смотрел на неё с открытым доверием. — Лиззи, расскажи о своей семье, — неожиданно для себя попросила Сара, чувствуя, как must сделать шаг навстречу, отплатить за дружелюбие хоть каплей интереса. — Это наверное здорово, учиться вместе с сёстрами. Лиззи просияла, польщённая вниманием. — Ну... — она отложила ложку, готовясь к пространному рассказу. — Мой отец работает в Министерстве, в отделе магического хозяйства, а мама — целитель в больнице Святого Мунго. Обычная семья. Она пожала плечами, как будто её семейная идиллия была чем-то самым заурядным в мире. Для Сары, чьё детство прошло между пьяными криками отца и молчаливым отчаянием матери, в этих словах заключался целый недосягаемый мир. Обычная семья. Какое простое, какое роскошное словосочетание. — Мама попросила Эрми присматривать за мной ещё когда я была на первом курсе, — с лёгким смешком продолжила Лиззи. — Ну, ты её видела, она не могла отказать. Хотя, честно говоря, больше она присматривает за всеми нами сразу. Сара слушала, и в её душе что-то сжималось. Она смотрела на Лиззи, на её открытое, беззаботное лицо, и представляла эту самую «обычную семью»: отец, возвращающийся с работы, а не с попойки; мать, исцеляющая людей, а не зализывающая раны; старшая сестра, которая опекает, а не... а не что? Она быстро отвела взгляд, боясь, что её лицо выдаст смесь тоски и горькой зависти, клокотавшую у неё внутри. — Да... это... это очень мило, — пробормотала она, снова уставившись в свою тарелку, внезапно потеряв всякий аппетит. — А у тебя, Кэтти? — перевела стрелки Лиззи, и застенчивая брюнетка оживилась, рассказывая о своём старшем брате, который уже окончил Хогвартс и работал с драконами в Румынии. Девочки ещё немного поболтали о семьях, и Сара в основном слушала, изредка задавая короткие вопросы. Она поймала себя на мысли, что давно ей не было так... легко. Тепло от еды, уютный гул голосов, беспечная болтовня — всё это создавало ощущение нормальности, которого её жизнь была начисто лишена. Разве что с Кассиопей бывало похожее чувство защищённости, но то была другая, суровая и напряжённая теплота. Когда на столах волшебным образом появился десерт — пудинги, эклеры и горы мороженого с самыми невероятными топингами, — Сара, обычно равнодушная к еде, с удивлением обнаружила, что ей хочется попробовать всё. Она наложила себе всего понемногу, а потом, заметив, как Кэтти с восторгом уплетает шоколадный торт, решилась и на добавку. — Ты так любишь сладкое?! — поразилась Лиззи, наблюдая, как её угрюмая на вид новая подруга с явным удовольствием отправляет в рот кусочек сливочного пирога. Сара задумалась на секунду, ловя на языке незнакомый, приятный вкус детского восторга. Потом её губы тронула редкая, почти неуловимая улыбка. — Теперь, похоже, да, — тихо, но уверенно ответила она, чувствуя, как что-то у нее внутри меняется. Ужин подходил к концу, и слово вновь взял Дамблдор. Его голос, казалось, витал под самым куполом зала. — Прежде чем мы отправимся спать, хочу сказать вам ещё кое-что. Во-первых, первокурсники должны запомнить — ходить в Запретный лес на территории школы запрещено. Во-вторых... Сара пропустила его слова мимо ушей, убаюканная теплом и сытостью. Она очнулась, лишь когда услышала финальные слова: — ...А теперь — все спать. В зале мгновенно поднялся невообразимый грохот отодвигающихся жестких деревянных скамеек. Сара медленно поднялась, с лёгким, но искренним недоумением наблюдая за снующими вокруг неё однокурсниками. — А почему все стоят? — тихо спросила она у Лиззи. Та посмотрела на неё с удивлением, а потом рассмеялась. — Мы пели школьный гимн! Ты что, совсем не слушала? – голос Лиззи прозвучал немного удивленно, но в нем не было и намека на упрек. Она слегка наклонила голову, наблюдая за Сарой. Не дожидаясь ответа, Лиззи взяла её под руку. — Пойдём. Мне Эрми шепнула новый пароль. Девочки поднялись и одними из первых покинули шумный зал. Они быстро добрались до гостиной Гриффиндора, где Лиззи и Кэтти поздоровались со своими одноклассниками — Томом и Джеффри — и сразу повели Сару дальше, в спальню для девочек их курса. Комната оказалась удачной, несмотря на суровую архитектуру замка. Высокие, стрелчатые окна, как бы глазами, смотрели в ночное небо, и сквозь них лился мягкий, призрачный лунный свет, окрашивая всё вокруг в серебристые и сизые очертания. Три кровати, украшенные пышным, темно-красным балдахином, словно королевские покои, стояли вдоль стен, ожидая своих обитателей. Воздух в комнате был наполнен слегка уловимым, сладковатым ароматом: смесью чего-то цветочного и, возможно, свежего постельного белья. Сара молча подошла к своей кровати — той, что была помечена ее именем, вышитой золотой нитью на изголовье. Она осторожно прикоснулась к мягкому покрывалу, словно проверяя, действительно ли эта не сон. Она наблюдала, как Лиззи и Кэтти, с привычной для них лёгкостью и грацией, скинули свои школьные мантии и другую одежду, переодевшись в лёгкие, домашние пижамы. Лиззи выбрала яркую, полосатую, а Кэтти — простую синюю. Сделав глубокий вдох, Сара последовала их примеру. Её пижама была простой и серой, без каких-либо излишеств, но впервые за долгое время на ней не было чёрного. Все трое быстро забрались в постель, устроившись под мягкими, теплыми одеялами. Сара устроилась на спине, глядя в темноту на очертания балдахина над головой. В соседней кровати Лиззи что-то шептала Кэтти, и та тихо смеялась. Шёпот был неразборчивым, но в нём не было ничего злого или угрожающего. Сара закрыла глаза. В ушах ещё стоял гул полного дня, в носу слабо пахло воском от свечей и ароматом пудинга. Впервые за много лет она ложилась спать, не ощущая тяжёлого камня тревоги в груди. Пусть завтра всё может измениться, пусть её прошлое никуда не делось, но прямо сейчас, в этой тёплой комнате, под тихий шепот подруг, ей было... хорошо. И это было почти так же страшно, как и приятно.

***

Май 1998 года, Хогвартс Сара ощущала, как пальцы, влажные от пота, нервно впиваются в гладкую поверхность палочки, будто она могла дать ей какое-то утешение. Рядом теребила свою Лаура, её лицо было бледным полотном. — Думаешь, он серьёзно? — её голос едва слышно, казалось, сорвался с губ, превращаясь в хрупкий шепот, который, тут же раствориться в нарастающем напряжении. Но Сара не могла ответить. Ее взгляд, прикованный к черной кромке леса, был полностью поглощён. Из дремучей, зловещей темноты, словно из разверзшейся могилы, медленно, неумолимо выползали тени. Это были не просто силуэты, а мрачная, движущаяся масса, наполняющая воздух ощущением надвигающейся беды. И вот, из этой пульсирующей тьмы, вышел он. Его силуэт, высокий и изгибающийся, как переломанная ветвь, был безошибочно узнаваем. Волдеморт. Его голос, прорезавший, казалось, саму тканью ночи, был холодным, ледяным, абсолютно лишенный эмоций, несущим в себе лишь обещание смерти и разрушения. — Елизабет Пруэтт — мертва, — произнес он, и каждое слово отдавалось эхом в опустевшей душе Сары. – Она была убита при попытке к бегству. Той, на кого вы возлагали надежды... Девочки-которая-выжила... больше нет. Я победил! Сперва наступила абсолютная, оглушающая тишина. Время, казалось, застыло, позволив каждому ощутить всю тяжесть произнесенных слов. А потом… потом прогремел шквал. Возгласы, рыдания, чьё-то разрывающее душу: «Лиззи... Лиззи...» Сентябрь 1971 года, Хогвартс Сара проснулась в холодному поту. Отзвук чужого имени — Лиззи... Лиззи... — всё ещё висел в воздухе, смешиваясь с ровным дыханием спящих девочек. Она судорожно села на кровать, цепляясь за мягкую ткань одеяла, словно за спасительный плот в бушующем море кошмаров. Её первым порывом было дотронуться до тёплого плеча рыжеволосой Лиззи Стоун, спавшей рядом, безмятежно улыбаясь во сне, — удостовериться, что та жива и дышит. Прикоснуться к теплой коже, почувствовать ровное биение сердца под пальцами. Но рука замерла на полпути, пальцы дрогнули, не решаясь нарушить хрупкое спокойствие. Елизабет Пруэтт. Фамилия прозвучала в том леденящем, пронзительном сне с убийственной, кристальной чёткостью. Пруэтт. Не Стоун. Громкое, как удар колокола, слово, от которого по спине скользнул холодок. Во сне она оплакивала незнакомку. Чужая, необъяснимая боль пронзила ее сердце с такой силой, словно она была её собственная, пережитая многократно. Облегчение, хлынувшее волной, когда она поняла, что ее Лиззи рядом, невредима, тут же смешалось с новой, странной, тягучей горечью. Ее подруга, ее дорогая Лиззи, была в безопасности, в этом уютном, пахнущем свежестью комнате. Но где-то там, в призрачном, туманном будущем, должна была погибнуть другая девушка с тем же самым именем. И от этого сна, от этого дикого, иррационального,не становилось менее жутко. Она медленно опустила руку, сжала ее в кулак и прижала к груди, прямо к бьющимуся сердцем, пытаясь унять дрожь, которая, казалось, сотрясала все ее душу. Она смотрела на спокойное лицо Лиззи Стоун, но теперь видела за ним тень другой — незнакомой Лиззи, чью судьбу ей лишь на миг позволили увидеть. И этот осколок льда поселившийся в глубине души теперь знал нечто иное: смерть могла быть не менее избирательной, чем придирчивая шляпа, и порой она выбирала имена, а не лица.