Мальчик, который обманул судьбу

      Первый раз, когда Петунья увидела, как он стоит, держась за край дивана, её лицо исказилось странной гримасой — смесью удивления, страха и чего-то ещё.       Но Локи увидел нечто другое в её глазах. На мгновение, совсем короткое мгновение, там промелькнуло что-то похожее на... гордость? Материнское чувство? Или просто удивление перед достижением, даже если это достижение «‎неправильного» ребёнка?       «Интересно».       Он сделал неуверенный и шаткий шаг. Ноги подкосились. Локи намеренно преувеличил падение, издав жалобный звук и вытянув ручки вперёд — классический младенческий жест «‎помоги мне».       Петунья застыла. Её руки дёрнулись, словно собираясь подхватить его, но остановились на полпути.       Внутренняя борьба отразилась на её лице — желание помочь против страха перед «‎чокнутостью», против привитой Верноном «‎ненависти».       Она посмотрела на дверь — проверяя, не идёт ли муж — а потом быстро наклонилась и подняла Локи, поставив его на ноги. Прикосновение было быстрым, почти грубым, но это было первое добровольное прикосновение за месяцы.       — Ладно, попробуй ещё, — сказала она тихо, почти шёпотом, словно боясь, что кто-то услышит.       Локи широко раскрыл глаза в притворной невинности.       Он сделал ещё несколько шагов. Каждый давался с трудом — контроль над телом был далёк от совершенства.       Но он держался, балансировал, заставлял непослушные мышцы работать вместе.       — Молодец, — выдохнула Петунья, и в её голосе была неподдельная теплота. Секунда. Всего секунда человечности. — Ты... ты неплохо справляешься.       А потом, словно спохватившись, она резко отступила, лицо снова стало холодным и отстранённым.       Она развернулась и ушла на кухню, оставив Локи стоять посреди гостиной.       «Вот оно. Слабое место».       Локи улыбнулся — настоящей детской улыбкой, которую она не видела — и осторожно опустился обратно на пол.       С этого дня бог обмана начал разрабатывать стратегию.       Тонкую, многослойную, рассчитанную на годы вперёд.       Петунья не была монстром. Она была трусом, управляемым страхом и чужим мнением. А трусами манипулировать проще всего — нужно только знать, чего именно они боятся, и предложить иллюзию безопасности.

***

      Время шло. К тому моменту, когда телу Гарри Поттера исполнилось два года, Локи уже составил полную психологическую карту семьи Дурслей. Каждого её члена.       Каждой слабости. Каждого желания.       Это было несложно. Люди были предсказуемы.       Особенно люди, живущие в иллюзии «нормальности», цепляющиеся за неё как за спасательный круг в океане хаоса.       Вернон Дурсль был крупным мужчиной с багровым лицом, пышными усами и практически отсутствующей шеей. Носил костюмы на три размера меньше необходимого, из-за чего всегда выглядел так, словно вот-вот лопнет по швам.       Локи наблюдал за ним месяцами. Изучал паттерны поведения, реакции, триггеры.       Вернон просыпался каждое утро в 6:45. Будильник звонил с точностью атомных часов. Он шёл в ванную, проводил там ровно пятнадцать минут, выходил, поправлял форму усов перед зеркалом в спальне ещё десять минут.       В 7:10 спускался к завтраку. Петунья должна была подать яйца всмятку — ровно три минуты сорок секунд варки, ни секундой больше. Тосты — две минуты в тостере, золотистые, не пережаренные. Чай — крепкий, две ложки сахара, капля молока.       Любое отклонение от рутины вызывало раздражение.       — Петунья! Эти яйца переварены!       — Петунья! Где моя газета?!       — Петунья! Почему этот мальчишка орёт, когда я пытаюсь позавтракать?!       Локи быстро понял: Вернон боялся хаоса. Боялся всего, что нарушало его тщательно выстроенный мир порядка. Магия была воплощением хаоса — непредсказуемая, неконтролируемая, пугающая.       Однажды Локи был свидетелем сцены, которая многое объяснила. Вернон пил свой утренний чай, просматривая деловой раздел газеты, когда его взгляд случайно упал на окно. Он замер и побледнел так, что багровый румянец сменился серовато-белым оттенком. Руки задрожали. Он уронил чашку на блюдце с громким, дребезжащим звоном.       Локи, сидящий в своём высоком стульчике, проследил за его взглядом. На противоположной стороне Тисовой улицы стоял человек. Он ничем не угрожал, просто стоял, но его внешний вид был вопиюще неуместен в этом стерильном пригороде: на нём была длинная мантия изумрудного цвета и нелепая остроконечная шляпа.       Человек задумчиво смотрел на дом номер четыре.       — Вернон? — Петунья встревоженно посмотрела на мужа. — Что там?       — Один из... них, — прохрипел он, едва шевеля губами. — Снова. Прямо на нашей улице.       Вернон резко вскочил, подошёл к окну и с силой задёрнул плотные шторы, отрезая дом от внешнего мира.       Его спина была напряжена как струна, а дыхание стало тяжелым и прерывистым.       — Никогда, — пробормотал он себе под нос, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Я не позволю этому... этой ненормальности снова разрушить мой дом. Мы нормальная семья. НОРМАЛЬНАЯ.       «Вот оно. Не просто страх. Паника. Отчаянное желание контролировать неконтролируемое».       Это была информация, которую можно использовать.       Не сейчас — Локи был слишком мал, слишком слаб. Но позже. Обязательно позже.

***

      Вернон читал газету за завтраком, всегда начиная с бизнес-раздела. Локи пока не мог читать — тело было слишком маленьким, глаза ещё не фокусировались правильно на мелком шрифте — но он наблюдал за реакциями.       Любое упоминание чего-то «странного» заставляло Вернона фыркать и бормотать:       — Ненормальные. Куда катится страна.       Любая новость о финансовых успехах других людей вызывала зависть, плохо скрытую за показной снисходительностью:       — Ха! Наверняка жульничали. Честным трудом таких денег не заработать.       Локи каталогизировал каждую реакцию. Строил профиль.       Вернон был примитивным человеком. Он хотел уважения, статуса, признания — но не имел ни таланта, ни амбиций для их достижения. Поэтому он цеплялся за иллюзию «нормальности», за свою должность директора маленькой фирмы, за дом в приличном районе.       И больше всего на свете он боялся, что кто-то обнаружит, что в его доме живёт этот ненормальный ребёнок.       «Инструмент. Грубый, тупой инструмент. Но при правильном применении даже молот может быть полезен».       Петунья была сложнее Вернона. Гораздо сложнее. Её костлявая фигура и вечно вытянутая шея казались идеально созданными для того, чтобы шпионить за соседями через кружевные занавески.       Она проводила большую часть времени, поддерживая дом в состоянии стерильной чистоты.       Локи видел слои её личности, как археолог видит слои породы. Поверхностный слой — злобная, ограниченная женщина, помешанная на чистоте и респектабельности.       Чуть глубже — испуганная жена, подчиняющаяся воле мужа.       И в самой глубине, погребённое под годами горечи и зависти — что-то человеческое.       Локи работал с этой глубиной.       Он научился плакать по-разному. При Верноне — тихо, почти беззвучно, чтобы не раздражать. При Петунии наедине — жалобно, протяжно, вызывая инстинктивную реакцию.       Он научился смотреть на неё определённым образом — широко раскрытыми зелёными глазами, точь-в-точь как смотрел маленький Гарри в тех редких воспоминаниях о матери.       Однажды, когда Петунья переодевала Локи после того, как Дадли опрокинул на него стакан сока, она стягивала с мальчика мокрую рубашку, тихо бормоча что-то о неуклюжести племянника и лишней работе.       Локи посмотрел на неё — тихо, без плача и требований, просто своими зелёными глазами.       Петунья на несколько мгновений замерла.       — Ты... — начала она, и голос её задрожал.       Локи в этот момент молчал. Иногда молчание было красноречивее любых слов.       — Она была красивой, — прошептала Петунья, и в этом шёпоте была такая боль, что даже Локи почувствовал укол чего-то, отдалённо напоминающего сочувствие. — Лили. Моя сестра. Она всегда была... особенной. Даже до того, как пришло то письмо. Она умела делать вещи. Странные вещи.       Рука Петуньи, держащая чистую рубашку, сжалась до белых костяшек.       — А я была обычной. Просто обычной Петуньей. И когда пришло её письмо, когда она уехала в эту школу... Родители были так горды. Так счастливы. Наша Лили — волшебница! Особенная!       В её голосе прорезалась горечь, острая как бритва.       — Я написала им. Этим... этим людям из школы. Написала письмо, что тоже хочу учиться. Что я тоже могу быть особенной.       Локи, конечно, не знал. Но он ждал — терпеливо, не требуя внимания, давая ей время выговориться.       Слёзы текли по её щекам, хотя сама она, казалось, не замечала этого.       — А Лили вернулась на каникулы и рассказывала о своих друзьях-волшебниках, о заклинаниях, о волшебных существах. И я ненавидела её. Ненавидела так сильно. Моя собственная сестра, и я ненавидела её за то, что она получила всё, чего я хотела.       Петунья наконец заметила слёзы и грубо вытерла их тыльной стороной ладони.       — А потом она умерла. Из-за этой магии. И мне подкинули тебя. Тебя, с её глазами, с этой чокнутостью.       Она резко натянула на Локи рубашку — движения стали грубыми, механическими, словно она старалась поскорее закончить неприятную обязанность.       — И я должна держать тебя здесь. Должна, — прошептала она, и имя вырвалось словно проклятие: — Дамблдор написал в том письме... что здесь ты будешь в безопасности.       Она подняла Локи на руки, но держала его на вытянутых руках, словно боялась слишком близкого контакта.       — Но ты не мой сын, — тихо произнесла она. — Ты никогда им не будешь. Ты — её сын. А я... я просто не знаю, что с тобой делать.       В этот миг Локи понял нечто важное. Петунья не просто ненавидела его — она была раздираема изнутри: ненавистью к магии и чувством вины перед сестрой, страхом перед мужем и остатками собственной совести.       Этот внутренний конфликт был трещиной в её броне — тонкой, почти незаметной, но настоящей. Трещиной, которую можно расширить.       С того дня Локи начал свою тонкую работу.       Когда Петунья была груба с ним при Верноне, Локи принимал это молча, покорно, не издавая ни звука. Но стоило им остаться наедине, как он позволял себе крошечные проявления человечности: лёгкую улыбку, когда она кормила его; тихое «спасибо», едва слышное, когда он уже начал говорить; быстрые, неуверенные объятия, когда она поднимала его на руки.       Ничего требовательного. Ничего, что могло бы её напугать или оттолкнуть.       Просто тихие напоминания: он — живой ребёнок, тёплый, дышащий, нуждающийся в заботе, а не холодный символ всего, что она так ненавидела.       И очень медленно, миллиметр за миллиметром, что-то в Петунье начало оттаивать.       Она всё ещё была жестока. Всё ещё морила его голодом, запирала в чулане, отказывала в нормальной одежде и игрушках. Но порой, когда Вернона не было дома, она совала ему лишнее печенье — тайком, не глядя в глаза. Или «забывала» запереть чулан на ночь. Или перевязывала разбитую коленку чуть медленнее, чуть осторожнее, чем раньше.       Это были маленькие трещины в высокой стене ненависти.       Локи был терпелив.