Мальчик, который обманул судьбу

      Прошло несколько месяцев.       Локи ненавидел молоко.       Какая-то женщина с лошадиным лицом и выпученными глазами пыталась насильно влить ему в рот эту тёплую, безвкусную белую жидкость, держа его голову в железной хватке худых пальцев.       — Пей, мальчишка, — приговаривала она, и Локи чувствовал брызги её слюны на своём лице, запах несвежего дыхания и дешёвых духов. — И без твоих фокусов! Я не буду терпеть твои капризы. И так приходится тебя кормить, хотя ты не заслуживаешь и этого.       «Фокусов?».       Локи попытался вспомнить, что он сделал, прокручивая в голове последние часы.       «А, да».       Он выплюнул молоко прямо ей в лицо. Дважды. И попытался оттолкнуть бутылочку, когда она пыталась засунуть соску ему в рот в третий раз.       Не то чтобы он хотел быть капризным младенцем. Это было ниже его достоинства — проявлять такие примитивные формы протеста. Но когда твоё тело не слушается, когда тысяча пятьсот лет опыта заперты в черепе размером с маленькую дыню, когда каждая попытка пошевелиться заканчивается неконтролируемым подёргиванием конечностей...       Маленькие акты сопротивления становятся единственным способом сохранить рассудок.       Плюс, если честно, выражение лица этой женщины, когда молоко попало ей на новую блузку, того стоило.       Шок, ярость и что-то ещё — страх? — промелькнувший в её глазах на долю секунды, прежде чем она взяла себя в руки.       Петунья Дурсль.       Это имя всплыло в его памяти вместе с другими — фрагментами воспоминаний, которые не принадлежали Локи, но теперь были неотъемлемой частью его существования.       Воспоминания мальчика, которым он стал. Или, точнее, мальчика, которого больше не существовало.       Воспоминаний было немного.       Тёплые руки, поднимающие его.       Зелёные глаза, полные любви — его, очевидно, мать.       Мужской голос, поющий странную песню — его, несомненно, отец.       Свет.       Смех.       Он был в безопасности.       А потом — вспышка зелёного света.       Крик.       Тишина.       Конец его жизни.       Локи не чувствовал вины за то, что занял это тело. За свою долгую жизнь он стал причиной смерти многих — прямо и косвенно. Он разрушал жизни, ломал судьбы, манипулировал людьми до самоуничтожения. Несколько тысяч смертей тяготили его сознание, хотя он никогда бы не признался в этом вслух.       Но мальчик не был его жертвой.       Мальчик умер в ту ночь, когда зелёный луч коснулся его. То, что его тело продолжило жить с Локи... что ж, это был второй шанс.       И он не собирался его упускать.       — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! — Петунья схватила его за подбородок, принуждая взглянуть на неё. Её острые ногти впились в мягкую кожу младенца, оставляя красные отметины.       Локи встретил её взгляд.       И улыбнулся.       Это была не милая младенческая улыбка, которую обычно видят взрослые, когда смотрят на детей. Даже с неразвитыми лицевыми мышцами годовалого ребёнка, даже с ограниченным контролем над собственным телом, Локи умудрился вложить в эту улыбку нечто другое.       Нечто древнее и знающее.       Нечто холодное и оценивающее.       Нечто, что на секунду превратило зелёные глаза младенца в глаза хищника, изучающего жертву.       И это заставило Петунью отшатнуться, выпустив его подбородок настолько резко, словно она обожглась.       — Н-ненормальный, — пробормотала она, отступая на несколько шагов, затем рука инстинктивно потянулась к горлу в защитном жесте. — Совсем как она. Та же ненормальность в глазах.       Из собственных наблюдений за последние недели — или это были месяцы? — время в младенческом состоянии текло странно: дни сливались в один бесконечный цикл сна, кормления и беспомощности — Локи уже составил достаточно полную картину ситуации.       Петунья Дурсль ненавидела магию. Ненавидела до дрожи в руках, до кислого выражения лица при любом упоминании о чём-то «ненормальном».       «Как примитивно, — подумал Локи, откидываясь в детском стульчике, к которому его привязали широкими тканевыми ремнями, чтобы он не упал. — И как предсказуемо».       Ненависть была полезным инструментом. Локи использовал её множество раз — разжигал в сердцах других, направлял в нужное русло, превращал в оружие против врагов.       Но только если знать, как её использовать. Только если понимать её природу.       Ненависть Петуньи была глупой. Не фокусированной.       Она ненавидела магию, но держала Гарри в своём доме. Ненавидела его, но кормила — плохо, недостаточно, ничтожными остатками, но всё же кормила. Ненавидела, но какая-то часть её — возможно, последние остатки совести или страх перед общественным мнением — не позволяла ей просто... избавиться от этой проблемы.       «Слабость, — определил Локи. — Слабость, которой можно манипулировать».       План начал формироваться в голове бога обмана. Не сразу — он научился терпению за много прожитых лет.       Это было одно из главных его отличий от Тора: брат всегда бросался вперёд, размахивая молотом и полагаясь на силу, был импульсивен и чрезвычайно эмоционален.       Локи же знал ценность наблюдения, ожидания, подготовки почвы перед нанесением удара.       Постепенно, по мере того как дни складывались в недели, а недели в месяцы, Локи изучал своё новое окружение. Наблюдал. Запоминал. Строил ментальные карты слабостей и возможностей.       Этот дом был клеткой. Маленькой, опрятной, задыхающейся от стремления к «нормальности». Каждая вещь находилась на своём месте. Любая поверхность блестела от чистоты — Петунья одержимо прибирала дом, почти маниакально.       Никаких следов магии.       Никаких странностей.       Идеальная клетка для ребёнка, который был воплощением всего, что они ненавидели.       Но всякая клетка имеет слабые места.       Нужно только знать, где искать.

***

      Первые несколько месяцев были испытанием, которого Локи не пожелал бы даже своему худшему врагу.       Нет, это было неправдой. Он желал этого многим врагам. Но испытать это на себе...       Беспомощность была хуже пыток.       Он просыпался среди ночи в полной темноте — его засунули в чулан под лестницей, едва ли полтора метра в длину, заваленный старыми коробками и пахнущий нафталином и сырой пылью. Матрас был тонким, одеяло — дырявым. В чулане не было окон, не было света, кроме тонкой полоски, просачивающейся под дверью. Иногда в темноте он чувствовал, как по его лицу пробегают мелкие пауки, спускающиеся с низкого потолка.       Локи пытался позвать этих людей. Издавал звуки — не совсем плач, он был слишком горд для настоящего плача, но что-то среднее между стоном и криком.       На его зов почти никто не откликался.       Он лежал в темноте, чувствуя, как давление становится невыносимым. Пытался терпеть — его асгардское сознание помнило контроль, дисциплину, способность игнорировать боль.       Но это тело не было асгардским. Это было тело младенца, с неразвитыми мышцами, с рефлексами, которые не подчинялись воле.       Когда терпеть становилось больше невозможно, мышцы сдавались сами.       Тепло.       Облегчение.       А затем — холод.       Мокрая ткань, липнущая к коже.       Мерзкий запах.       Жжение — моча разъедала нежную кожу.       И стыд.       Стыд, который жёг сильнее любой физической боли.       «Я, Локи, принц Асгарда, сын Одина, бог обмана и хитрости, лежу в собственной моче в тёмном чулане».       Мысль была почти невыносимой.       Иногда Петунья приходила утром — открывала дверь, морщилась от запаха, хватала его на расстоянии вытянутой руки и несла в ванную.       — Отвратительный ребёнок, — бормотала она, грубо вытирая его холодной мокрой тряпкой. — Вечно ты грязный. Вечно вонючий. Нормальные дети в твоём возрасте уже приучены к горшку. Но ты — ненормальный.       Локи молчал. Что он мог сказать? Что контроль, к которому он привык, здесь недоступен?       Петунья меняла ему подгузник — грубо, без нежности, но, по крайней мере, почти регулярно меняла. Локи изучал её лицо в эти моменты. Отвращение. Обязанность. Но иногда, очень редко, проскальзывало что-то другое.       Жалость? Может быть.       Это было то, с чем он мог работать.

***

      Кормление было ещё одним унижением.       Петунья кормила его по строгому расписанию — семь утра, двенадцать часов дня, шесть вечера. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Если он просыпался голодным между кормлениями — а он почти всегда был голоден, это тело требовало постоянного питания для роста — его игнорировали.       — Его нужно приучать к режиму, — говорила Петунья, когда Вернон спрашивал о плаче из чулана. — Дети должны понимать, что мир не вращается вокруг них.       Вернон одобрительно кивал.       Еда была скудной. Жидкая каша, безвкусная и пресная.       Тёплое молоко, которое Локи ненавидел всеми фибрами души. Иногда — протёртые овощи, больше похожие на серую массу, чем на пищу.       Локи смотрел, как за соседним столом сидел Дадли — их сын, которому позволялось всё — ел шоколадное печенье, пил сладкий сок, получал кусочки курицы и жареную картошку.       «Дискриминация, — холодно отмечал Локи. — Намеренная, жестокая дискриминация».       Он не возмущался с моральной точки зрения. Мораль была концепцией для тех, кто мог её себе позволить. Но с практической точки зрения это было глупо. Недостаточное питание приводило к задержке развития.       Тело росло медленнее. Мышцы развивались хуже.       Иммунитет слабел.       Петунья создавала проблемы своими же руками.       «Хорошо, — думал Локи, заставляя себя глотать безвкусную кашу. — Очень скоро всё изменится. Вы пожалеете об этом».       И Локи был готов ждать столько, сколько потребуется.

***

      Ходьба далась тяжелее, чем он ожидал.       Гарри Поттер уже умел ходить до той роковой ночи, но сейчас всё изменилось. Разум Локи знал, как двигаться — помнил асгардскую грацию, боевые стойки, тысячи часов тренировок. Но перенос сознания нарушил хрупкие нейронные связи младенца.       Пропорции неправильные.       Центр тяжести смещён.       Мышцы, ослабленные скудным рационом Дурслей и перенесённым магическим шоком, были слабыми и непослушными.       Он падал. Снова и снова.       Затем он начал тайно тренироваться, цепляясь непослушными пальцами за край дивана, когда Дурсли были заняты или просто отдыхали.       Переставлял ноги.       Шаг.       Ещё один.       Падал.       Затем поднимался.       Снова и снова.       Асгардское упрямство помогало.       Боги не сдавались.       Особенно боги, которые доказывали своё право на существование каждый день.