Мальчик, который обманул судьбу

      Вызов на дуэль Локи получил в среду после обеда.       Точнее — не получил, а обнаружил аккуратно сложенную вчетверо записку, незаметно подсунутую под край его парты на Зельеварении. В этот самый момент профессор Снейп с нескрываемым садистским удовольствием разносил в пух и прах варево Симуса Финнигана за неправильно нарезанные корни валерианы — растения с магическими свойствами, используемого в приготовлении многих зелий. Записка была начертана на дорогой, плотной бумаге (семейство Малфоев, судя по всему, предпочитало использовать пергамент с фамильными водяными знаками даже для банальной школьной переписки) твёрдым, с нажимом почерком, явно свидетельствующим о многих часах, проведённых с дорогим репетитором по каллиграфии.       «Поттер. Полночь. Зал трофеев. Если, конечно, ты не трус. Д. М.».       Локи бесстрастно пробежал глазами по строчкам. Затем сложил пергамент точно по прежним линиям сгиба и невозмутимо убрал в карман мантии.       Тем временем Снейп, покончив с Финниганом, хищно переключился на Долгопупса.       Профессор ядовито цедил слова о том, что гриффиндорцу «катастрофически не хватает элементарной аккуратности, жизненно необходимой для столь тонкого искусства», и Невилл буквально на глазах сжимался в комок, багровея и втягивая голову в плечи в явном ожидании следующего, ещё более жестокого словесного удара.       — Профессор, — ровным, лишённым всяких эмоций голосом произнёс Локи. — Могу я уточнить у Вас одну деталь? Для нарезки корня валерианы предпочтительнее продольная или поперечная техника? В учебнике указана поперечная, но, смею предположить, что при продольном сечении площадь поверхности увеличивается, и корень активнее высвобождает магическую эссенцию.       В классе мгновенно повисла тишина. Та самая особенная, звенящая тишина, которая всегда наступала, если кто-то из учеников имел дерзость добровольно привлечь к себе внимание Мастера зелий. В воздухе висел тяжёлый, сладковато-травяной аромат валерианы, смешанный с едким запахом маринованных слизней.       Снейп медленно, словно хищник, почуявший новый запах, повернулся от дрожащего Невилла к дерзнувшему Локи. В глубине его чёрных глаз-тоннелей мелькнуло что-то неуловимое.       Не привычное раздражение от того, что его прервали, а нечто куда более сложное.       Острое подозрение, смешанное с профессиональным любопытством.       — Продольная нарезка, мистер Поттер, — произнёс он наконец, растягивая слова чуть сильнее обычного, — действительно высвобождает больше магической эссенции. Однако в базовых зельях первого курса это создаёт избыточную концентрацию активных веществ, что неминуемо делает результирующий состав нестабильным. Поперечная же нарезка обеспечивает идеальный баланс между эффективностью и... контролируемостью.       — Понятно, — Локи вежливо склонил голову, признавая ценность полученной информации. — Благодарю Вас, профессор.       Снейп буравил его пристальным взглядом ещё несколько долгих секунд, явно пытаясь вскрыть ментальную защиту и определить: был ли это искренний академический интерес, или же тонко рассчитанный манёвр. Локи встречал его взгляд абсолютно спокойно; его глаза оставались бесстрастными; поза — идеально прямая, сохраняя неподвижность, которую не должно было иметь тело одиннадцатилетнего ребёнка, словно он был статуей, имитирующей жизнь.       В то же время Блейз Забини за соседним столом на секунду замер с поднятым ножом, внимательно фиксируя момент триумфа Поттера, а Малфой лишь сильнее сжал рукоять своего черпака так, что его костяшки побелели.       Так ничего и не добившись, зельевар резко развернулся, взметнув полами мантии. Этот разворот был чуть медленнее, чем обычно, чуть более нарочитым, словно Снейп уносил загадку «Гарри Поттера» с собой, скрывая её в складках своих развевающихся одежд, и перешёл к следующему котлу.       Невилл, стоявший за соседним столом, выдохнул так тихо, словно боялся, что само дыхание может снова навлечь на него беду.       — Спасибо, — одними губами прошептал гриффиндорец.       — Это был технический вопрос, который меня действительно интересовал, — так же тихо, не поворачивая головы, отчеканил Локи.       И это была полуправда — искусная, как и всё, что он делал.       Локи действительно интересовала валериана, но он помнил её суть ещё с тех веков, когда на этом холме не стояло ни единого камня Хогвартса. В мирах, о которых здесь и не слышали, он самолично превращал звёздную пыль в эссенцию хаоса. Спросив Снейпа, он не искал истины — он лишь оценивал, как далеко местная наука сумела продвинуться в понимании основ бытия.       

* * *

      Записку от Малфоя Локи неторопливо обдумывал весь оставшийся день. И вовсе не потому, что брошенный вызов представлял собой какую-то сложную головоломку.       Локи лениво вертел дорогой пергамент между длинными пальцами, считывая остаточный магический след — дёрганый, нестабильный фон заносчивого ребёнка.       Мотивы казались до скучного очевидными, и именно эта прозрачность его беспокоила. Асгардец на собственном опыте знал: самые тривиальные ходы обычно скрывают под собой самое глубокое двойное дно.       Почему Малфой назначил дуэль? Разум бога обмана быстро выстроил три рабочие гипотезы.       Первая: уязвлённая гордость. Инцидент с троллем глубоко задел Драко. В его ограниченном понимании слизеринец Поттер, публично защитивший гриффиндорцев, нанёс непоправимый урон репутации их факультета. Вызов на дуэль был топорной попыткой восстановить пошатнувшуюся внутрифакультетскую иерархию.       Расчёт Малфоя был беспроигрышным: либо Поттер приходит и терпит поражение в бою, доказывая свою слабость, либо отказывается и навсегда клеймится трусом.       Вторая гипотеза: за спиной Драко стоял кто-то другой.       Полночь, Зал трофеев, грубое нарушение «комендантского часа»... Всё это было шито белыми нитками. Слишком явно. Это походило на откровенную, классическую ловушку, в которую попался бы только первозданный идиот. Но кто в таком случае дёргал за ниточки, используя Малфоя как слепое орудие? Квиррелл, готовящий новую «случайность»? Или сам Дамблдор, решивший протестировать своего ручного «Мальчика, который выжил» в стрессовой ситуации?       Третья гипотеза: Малфой — всего лишь заносчивый одиннадцатилетний мальчишка с раздутым эго, действующий исключительно на импульсе, без какого-либо хитроумного многоходового расчёта.       Именно на этой, последней гипотезе Локи задержался дольше всего. Она была самой простой и одновременно самой раздражающей. Бог обмана прекрасно осознавал собственную склонность искать скрытый подтекст даже там, где его не существовало в природе. Это была банальная профессиональная деформация — хроническая болезнь тех, кто прожил полторы тысячи лет, сплетая и распутывая смертоносные тайные заговоры.       «Скорее всего, это просто обиженный ребёнок, решивший поиграть в опасного волшебника», — мысленно резюмировал Локи, глядя на пляшущие блики свечей в гостинной Слизерина.       Затем, чуть прищурившись, добавил: «Или же очень примитивная ловушка».       Как бы то ни было, Локи принял решение. Он пойдёт в Зал трофеев. Но сыграет в эту игру исключительно по собственным правилам. Тонкие губы бога обмана изогнулись в холодной усмешке, а пергамент в его руке внезапно осыпался горсткой мелкого зеленоватого пепла, не оставив после себя ни малейшего следа дыма.

* * *

      Рон Уизли встретил Локи сразу после ужина, у развилки коридора, ведущего к подземельям Слизерина.       Здесь уже явственно тянуло сырым, пронизывающим холодом, но рыжего гриффиндорца это, похоже, не останавливало.       Он заговорил приглушённым шепотом, хотя поблизости не было ни души. Сейчас гриффиндорец отчаянно напоминал веснушчатого шпиона на вражеской территории.       «Гриффиндорец, воровато подслушивающий слизеринцев в подземельях — это уже само по себе достойно уважения», — мысленно хмыкнул Локи.       — Поттер, — начал Рон, воровато оглядываясь. — Я слышал... то есть, я случайно подслушал Малфоя после Зельеварения. Он хвастался Крэббу и Гойлу, что вызвал тебя на дуэль. В полночь, в Зале трофеев.       — Я в курсе, — невозмутимо ответил Локи.       Рон испытующе посмотрел на него.       — Ты согласился?       — Любопытный вопрос, — бог обмана слегка склонил голову. — Почему ты спрашиваешь?       — Потому что... — Рон замялся. Он явно боролся сразу с несколькими порывами: предупредить об опасности, предложить помощь и при этом не показаться слишком навязчивым. Как Локи уже успел заметить, младший Уизли обладал на удивление верными инстинктами, но имел дурную привычку их же и стесняться. — Потому что это, скорее всего, подстава. Малфой никогда не дерётся честно. А его отец... ну, он из тех...       — Из тех, кто пресмыкался перед Тёмным Лордом, — спокойно закончил за него Локи.       Рон зябко передёрнул плечами. Даже такое косвенное упоминание «Того-Кого-Нельзя-Называть» было для него физически дискомфортным, словно он случайно прикоснулся к раскалённой кочерге.       — Именно. Так что я просто хотел сказать... Если ты собираешься туда пойти, то я пойду с тобой. Как твой секундант.       Локи замолчал, внимательно глядя на рыжего мальчишку. Рон нервно переминался с ноги на ногу, в то время как сам слизеринец замер с пугающей, почти скульптурной неподвижностью.       Уизли предлагал встать рядом с ним в потенциально опасной ситуации. Добровольно. Без малейшей видимой корысти. Просто потому, что его внутренний гриффиндорский компас говорил, что так будет правильно.       Для масштабов Девяти миров это был ничтожно мелкий жест. Но в масштабах одиннадцатилетнего сорванца из бедной семьи, который предлагает помощь скандальной знаменитости с враждебного факультета...       «Поразительные создания», — подумал про себя Локи о человечестве в целом и о Роне Уизли в частности.       — Я ценю твоё предложение, — наконец произнёс бог обмана вслух, и в его голосе прозвучала искренность. — Но я не планирую являться на эту дуэль.       Рон растерянно моргнул.       — Не планируешь? Но... Малфой же всем расскажет, что ты трус!       — Малфой скажет это вне зависимости от того, что я сделаю, — ответил Локи с лёгкой, снисходительной полуулыбкой. — Такова природа подобных людей. Если я приду — он заявит, что я жульничал или что мне просто повезло. Если не приду — скажет, что я струсил. Мнение Драко формируется не моими поступками, а его собственной патологической потребностью ощущать превосходство.       Рон усердно осмысливал услышанное.       — Это... звучит логично, — признал он с видом человека, которому только что растолковали очевидную вещь, и теперь он искренне не понимал, как не додумался до этого сам. — Но что ты тогда собираешься делать ночью?       — Отправиться спать, — невозмутимо сообщил Локи, ни единым мускулом лица не выдав лжи. Взгляд его зелёных глаз оставался кристально честным.       Рон открыл рот, затем закрыл его. Потом всё же не выдержал:       — Ты это серьёзно?       — Почти никогда, — мягко отозвался Локи. — Но в данном конкретном случае — абсолютно.

* * *

      Разумеется, он и не думал ложиться спать.       В полночь Хогвартс преображался. Замок в буквальном смысле начинал жить своей тайной жизнью: лестницы неспешно меняли маршруты по одному им ведомому графику, двери в несуществующие комнаты бесшумно открывались и закрывались, а сами каменные коридоры, казалось, дышали иначе — глубоко и размеренно, с той особой, густой тишиной, которая воцаряется, когда огромное живое пространство наконец-то остаётся наедине с собой.       Локи скользил по этим лабиринтам бесшумной тенью.       Но путь его лежал отнюдь не в Зал трофеев. Малфой со своей детской интригой оказался на редкость полезен: пока старый дурак и его облезлая кошка наверняка прочёсывали нижние ярусы в поисках гриффиндорцев, Локи беспрепятственно направлялся на запретный третий этаж.       Массивная деревянная дверь в конце нужного коридора оказалась на месте. Как и внушительный висячий замок, который отозвался на элементарное «Алохомора» со снисходительной лёгкостью хорошо воспитанного механизма, давно привыкшего к тому, что его просят открыться. Локи едва заметно поморщился: местная магия была прямолинейной и грубой, как удар молотом, но для подобных тривиальных задач она подходила идеально.       Локи не стал распахивать створку. Тяжёлый, сбивающий с ног смрад псины, застоявшейся слюны и сырого мяса ударил в ноздри ещё из щели. Он приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы оценить обстановку, не обнаруживая себя.       По ту сторону сидел пёс. Сказать, что он был большим, значило бы прибегнуть к чудовищному преуменьшению.       Пёс был исполинским. Его туша занимала добрую половину отнюдь не маленькой комнаты. У монстра было три головы, и каждая сейчас дремала в собственном ритме, создавая в воздухе жутковатую, рассинхронизированную симфонию из глухого рычания, сипения и влажного всхрапывания.       «Цербер — уязвимость к музыке».       Мысль возникла сама собой, без малейших усилий, из того глубокого архива памяти, где хранились знания о подобных тварях.       В греческой мифологии — а Локи за свою долгую жизнь успел изучить немало чужих пантеонов и с ироничным удовольствием отмечал, как много в их сказках было от реальности, — трёхголового стража Подземного мира усыпляли игрой на лире. Это был универсальный биологический принцип: у многоголовых существ гипертрофирован инстинкт охраны, но при этом они критически уязвимы к звуковым перегрузкам. Слишком много ушей, слишком сложная нейронная сеть — монотонный акустический ритм банально перегружает систему, вызывая непреодолимую сонливость.       «Значит, музыка», — мысленно сделал окончательный вывод асгардец.       Прищурившись, он задействовал то лёгкое расширение спектра зрения, которое позволяло его истинному телу видеть в абсолютной темноте, и посмотрел под лапы чудовища. Там был люк. Локи почувствовал, как от него исходят волны разнородной магии: здесь были и растительные флюиды, и сухой холод чар левитации, и резкий, как уксус, след алхимических составов.       Вот оно что.       Искомая ценность спрятана не просто в запертой комнате. Она спрятана под тяжёлым люком, на котором спит цербер. Классический первый уровень защиты из, по всей видимости, целой череды испытаний.       «Изящно, — неохотно признал Локи. — Вполне в духе старого дурака».       Он медленно притворил дверь. Замок с тихим щелчком вернулся в исходное положение.       В коридоре было стыло и пусто. Где-то вдалеке методично капала вода — с тем унылым постоянством, с которым она капает в старых каменных замках вне зависимости от погоды за окном. Локи прислонился спиной к прохладной стене и несколько секунд просто смотрел в темноту.       «Итак, цербер и музыка, — снова прокрутил бог обмана в голове. — Очевидно, что смердящее тленом нечто, делящее тело с Квирреллом, пытается добраться до чего-то спрятанного. Дамблдор прекрасно об этом знает и выстроил целую полосу препятствий. Значит, люк — это только начало. Вопрос первый: что именно может ждать меня внизу и в каком порядке?».       «И вопрос второй: как лично я собираюсь распорядиться этой информацией?».       На второй вопрос у бога обмана пока не было готового ответа.       Что само по себе являлось колоссальной редкостью.

* * *

      На следующее утро Малфой поджидал Локи у парадных дверей Большого зала с видом человека, который всю ночь репетировал обличительную речь о трусости и теперь сгорал от нетерпения её произнести.       Крэбб и Гойл возвышались за его спиной в привычной роли массивных, но безмолвных декораций. Чуть поодаль маячила Пэнси Паркинсон — та самая девица, что хихикала над каждой репликой Драко с раздражающим постоянством хорошо отлаженного механизма.       — Поттер, — с порога начал Малфой. В его голосе звенело то пьянящее торжество, которое свойственно людям, непоколебимо уверенным в своей правоте ещё до начала дискуссии. — Ты не пришёл. Я так и знал.       — И тебе доброе утро, Малфой, — безупречно вежливо отозвался Локи, даже не замедляя шага, лишь слегка повернув голову в его сторону.       — Ты жалкий трус, — проговорил Драко, явно не намеренный сворачивать с заранее проложенного словесного маршрута. — Слизеринец, который испугался честной дуэли!       — Весьма любопытная интерпретация, — произнёс Локи. Его тон оставался ровным, почти академическим — именно так умные взрослые объясняют прописные истины ребёнку, который пока просто не способен сделать верный вывод. — Видишь ли, сам термин «честная дуэль» подразумевает, что обе стороны предварительно согласовали время, место и правила. Я же своего согласия на поединок не давал. Ты просто прислал мне записку с ультиматумом. Согласись, это далеко не одно и то же.       Драко слегка нахмурился. Это была та уникальная гримаса, которая появляется на лице, когда логика оппонента кристально ясна, но признавать поражение нет ни малейшего желания.       — Но ты всё равно не пришёл, — упрямо повторил он, хотя из голоса уже улетучилась половина первоначального напора.       — Я предпочёл не принимать участия в сомнительном мероприятии, на которое меня позвали без моего на то согласия, — философски заметил Локи. — Если ты так жаждешь скрестить палочки — Дуэльный клуб, если таковой вообще существует в этой школе, кажется мне куда более подходящим местом. С официальными секундантами, чётким регламентом и под присмотром медиков. Надеюсь, там ты тоже будешь присутствовать лично, а не ограничишься отправкой писем?       Малфой растерянно моргнул, явно уколовшись о скрытый подтекст последней фразы.       — Дуэльного клуба у нас пока нет, по крайней мере, до тех пор, пока директор не сочтёт нужным его организовать, — выдавил он после затянувшейся паузы, и в этом коротком «пока» прозвучало что-то неожиданно серьёзное.       — Что ж, тогда предлагаю отложить нашу дуэль до того момента, когда он появится, — Локи позволил себе лёгкую, снисходительную полуулыбку. — А пока — ещё раз доброе утро, Драко.       Бог обмана неспешно вошёл в Большой зал, оставив Малфоя давиться так и не высказанной до конца речью о трусости. За спиной Локи услышал возмущённый шёпот Пэнси Паркинсон и короткий, раздражённый ответ Драко — мальчик явно был полностью выбит из колеи.       «Разговор окончен, — констатировал бог обмана, занимая своё место за столом факультета. — И переведён в совершенно иную плоскость».       Рядом с Локи сел Блейз Забини. Перед итальянцем тут же появилась чашка крепкого чёрного кофе и увесистый том — утренняя комбинация, которая уже стала для него традиционной. В облаке горького кофейного аромата Блейз казался ещё более отстранённым от всеобщей утренней суеты.       — Я слышал часть вашей беседы, — небрежно бросил Блейз, переворачивая страницу.       — Я нисколько в этом не сомневаюсь.       — Малфой не привык к тому, что его вызовы отклоняют с таким ледяным изяществом, лишая его малейшего повода для законной обиды, — заметил Забини.       — Это его личные трудности, а не мои.       — Он тебе этого не простит. Затаит злобу.       — Разумеется, — легко согласился Локи. — Мстительность — это, пожалуй, единственная форма долгосрочного планирования, на которую в принципе способен его разум.       Блейз наконец оторвал взгляд от книги и посмотрел на однокурсника.       — Ты совсем его не боишься?       — Ни капли.       — Его отец имеет колоссальное влияние в Министерстве магии. И в Совете попечителей этой школы, — добавил итальянец, внимательно следя за реакцией собеседника.       — Влияние в Министерстве, влияние в Совете... — Локи чуть заметно усмехнулся, и в этой усмешке проскользнуло нечто хищное. — Бумага, чернила и напыщенные речи, Блейз. Совет может подписывать указы и менять учебные планы, но он не властен над самой сутью этого места. Я же, смею напомнить, нахожусь в Хогвартсе. А эти стены подчиняются древней магии и воле директора, а не прихотям тех, кто раз в полгода заходит сюда на чаепитие. Гнев одного аристократа — лишь рябь на воде для замка, который стоит тысячу лет.       — Пока что, — многозначительно хмыкнул итальянец.       — Пока что, — эхом откликнулся бог обмана. В его глазах мелькнули опасные искры, а тень на дубовом столе на мгновение показалась Блейзу слишком глубокой и острой, словно принадлежала кому-то гораздо выше и старше одиннадцатилетнего мальчика. Забини моргнул, решив списать это на причудливую игру утреннего света, и благоразумно вернулся к чтению.       Где-то на другом конце стола Драко Малфой наконец опустился на скамью. У него был вид человека, который пусть публично и не потерпел поражения, но глубоко внутри уже начал пересматривать свою стратегию.       И это был, в своём роде, значительный прогресс.