Мальчик, который обманул судьбу

      Кабинет директора располагался на самой вершине замка, венчающем архитектурный ансамбль Большой лестничной башни сложной системой из трёх малых донжонов.       Это было первое, что Локи отметил с сугубо прагматичной, полководческой точки зрения: командная высота цитадели находилась максимально далеко. От сырых подземелий, от шумной библиотеки и, что особенно важно, от запретного коридора на третьем этаже.       Это было стратегически безупречное расположение.       Старый интриган обозревал свои владения сверху — как в прямом, так и в переносном смысле, заставляя любого просителя символически признавать превосходство хозяина башни ещё на подступах.       Вход в святая святых преграждала исполинская каменная горгулья. Она взирала на Локи с выражением существа, имеющего крайне нелестное мнение о посетителях, но вынужденного хранить суровое молчание из соображений профессиональной этики.       — Лимонный шербет, — невозмутимо произнёс слизеринец абсурдный пароль, прочитанный в утренней записке декана.       Горгулья внезапно ожила и с тяжёлым каменным скрежетом отъехала в сторону, открывая проход к скрытой в стене винтовой лестнице. Едва Локи ступил на нижнюю ступень, как та плавно поехала вверх, увлекая его за собой.       Это могло быть как банальным проявлением гостеприимного комфорта, так и тонким психологическим трюком — дать поднимающемуся лишнюю минуту, чтобы тот в абсолютной тишине успел как следует томиться в собственных мыслях перед встречей.       «Или и то, и другое», — усмехнулся бог обмана.       Тяжёлая дубовая дверь в конце лестницы, украшенная латунным молотком в форме грифона, была приоткрыта.       Изнутри пахло старой бумагой, озоном от работающих приборов и — едва уловимо — лимонной карамелью.       Кабинет Альбуса Дамблдора был... перегруженным.       Пожалуй, это слово подходило лучше всего.       Просторная круглая комната была заполнена вещами до самых краёв: портреты прежних директоров и директрис покрывали стены от пола до потолка.       Большинство нарисованных магов благопристойно дремали в своих рамах, однако Локи безошибочно фиксировал, как некоторые из них лишь притворялись спящими, цепко изучая гостя сквозь щёлочки прикрытых век.       Вдоль стен теснились изящные столики на тонких ножках, уставленные хрупкими серебряными приборами.       Они не просто жужжали и выпускали клубы дыма; Локи ощущал их как тонко настроенную сеть сенсоров, фиксирующих каждое колебание магического фона.       На одной из полок, среди пыльных фолиантов, Локи заметил старую, заплатанную шляпу.       Она казалась безжизненным куском фетра, но в момент его появления артефакт издал едва слышный шорох ткани, словно древнее сознание внутри хотело что-то сказать, но в последний момент решило прикусить свой потрёпанный язык.       Однако внимание асгардца почти сразу привлекла длинная золотая жердочка у окна. На ней восседала великолепная птица размером с лебедя, с блестящим алым оперением и длинным золотым хвостом. Это был феникс. Он смотрел на Локи умными глазами, в которых читалась древность, не соизмеримая с человеческой жизнью.       В самых разных мирах магические существа обладали разными спектрами восприятия.       Локи за свою долгую жизнь успел изучить немало существ и прекрасно знал: фениксы видят не внешнюю оболочку, а истинный масштаб души. Он встретил пронзительный взгляд птицы абсолютно спокойно. Фоукс неторопливо моргнул и чуть склонил голову набок — жест крайнего, почти исследовательского интереса. Затем он негромко, гортанно щёлкнул клювом, признавая в госте равного по силе духа, если не по намерениям.       «Умная птица», — мысленно признал Локи.       Альбус Дамблдор не восседал в позе величественного правителя за своим массивным столом. Он склонился над одним из серебряных приборов, с почти детским любопытством рассматривая выбрасывающиеся из него синие искры. Директор выглядел совершенно безобидно — что, разумеется, было самой искусной ложью в этом кабинете. Локи ощутил, как по спине пробежал холодок: в этом месте ложь была возведена в ранг высокого искусства, способного соперничать с его собственным.       На директоре сегодня не было его знаменитой мантии, расшитой движущимися звёздами.       Он выбрал нечто более простое, тёмно-синее, но от этого не менее торжественное.       Длинные узловатые пальцы были спокойно переплетены на столешнице.       Очки-половинки блестели на привычном месте, на кончике крючковатого носа.       Серебристая борода была тщательно уложена поверх шёлка мантии.       — Гарри, — произнёс Дамблдор с тёплой, очаровательной улыбкой, которая затронула морщинки в уголках глаз ровно настолько, чтобы выглядеть безупречно искренней. — Присаживайся, пожалуйста.       Напротив массивного стола стояло единственное кресло — уютное, с мягкой обивкой и высокой спинкой.       Точно такое, в которое человек проваливается, невольно расслабляется и начинает чувствовать себя желанным гостем, а не подозреваемым на допросе.       Локи опустился на сиденье. Он не стал принимать позу застывшего изваяния — это было бы слишком подозрительно для первокурсника. Вместо этого он устроился почти прямо, но позволил себе чуть заметно, по-детски поправить воротник мантии, имитируя естественную нервозность. Его руки легли на подлокотники, а взгляд оставался ровным и открытым.       Маска должна была иметь правдоподобные трещины.       — Угощайся. — Дамблдор лёгким жестом придвинул к нему хрустальную вазочку. — Лимонные дольки. Мои любимые. Говорят, они прекрасно помогают сосредоточиться.       — Благодарю Вас, профессор, — вежливо отозвался Локи, даже не взглянув на вазочку. Он знал сотни способов подмешать в сахар ментальный яд или сыворотку правды и не собирался проверять кулинарные таланты директора на себе.       Дамблдор выглядел... слегка довольным. Как исследователь, который поставил любопытный эксперимент и получил именно тот результат, на который рассчитывал. Он не сводил с мальчика взгляда.       — Ты, должно быть, задаёшься вопросом, зачем я пригласил тебя сегодня, — неспешно начал директор.       — У меня есть несколько предположений на этот счёт, — ровно ответил слизеринец.       В тот же миг Фоукс на своей жёрдочке издал короткую, чистую ноту, словно камертон, отозвавшийся на неожиданную честность гостя.       — Вот как? — Дамблдор слегка склонил голову набок, и стёкла его очков блеснули, скрыв на мгновение выражение его глаз. — И каковы же они, по-твоему?       Повисла пауза. Тяжёлая, многослойная, наполненная тихим тиканьем серебряных приборов и едва слышным шорохом крыльев феникса. Локи быстро перебрал варианты: инцидент с троллем, его неожиданное распределение на Слизерин или, что вероятнее всего, его недавний интерес к запретному коридору. Нужно было выбрать ту правду, которая надёжно скроет все остальные.       — Полагаю, Вы внимательно следите за процессом моей адаптации в школе, — невозмутимо произнёс Локи. — Моё распределение на Слизерин стало... сюрпризом для многих. Вы хотите убедиться, что я в порядке.       — «В порядке», — мягко повторил Дамблдор, пробуя слово на вкус. — Очень хорошее определение. Весьма... широкое.       — Я намеренно подобрал именно его.       Дамблдор некоторое время изучающе смотрел на него поверх очков-половинок. А затем — и это стало для Локи абсолютной неожиданностью — рассмеялся. Негромко, совершенно без театральности, с искренним, заразительным весельем.       — Знаешь, Гарри, — отсмеявшись, произнёс он. — За время моего директорства я принял в этом кабинете не одну сотню первокурсников. Большинство из них, оказавшись в этом кресле, либо отчаянно тушуются, либо из кожи вон лезут, чтобы произвести впечатление. А порой пытаются делать и то, и другое одновременно, с весьма переменным успехом. За всё время моей работы здесь я помню лишь одного одиннадцатилетнего мальчика, который подбирал слова с такой же леденящей точностью опытного дуэлянта. — Дамблдор тихо вздохнул, и в его глазах на мгновение мелькнула тень старой боли. — И это сравнение, Гарри, поверь мне, не из тех, что должны льстить.       — Я просто очень много читаю, — с ангельским видом повторил Локи свою универсальную отговорку, мысленно сделав пометку о загадочном предшественнике.       — Да-да, я уже наслышан об этом феномене, — улыбнулся Дамблдор. В его голосе скользнула та особенная интонация, которая ясно давала понять: «Я уже слышал это конкретное объяснение из уст других преподавателей, и нахожу его крайне забавным».       Феникс на золотой жердочке внезапно издал серию мягких, переливающихся звуков. У любой другой птицы эту трель можно было бы принять за смех.       Локи перевёл взгляд на величественное создание.       — Это Фоукс, — представил его Дамблдор. — Мы вместе уже очень, очень давно. Фоукс — необычайно тонкий ценитель чужих характеров, хотя его вердикты далеко не всегда совпадают с общепринятыми.       — И что же он думает о моём характере? — поинтересовался Локи.       — Ты действительно хочешь услышать мнение феникса о себе? — седые брови директора слегка поползли вверх.       — Эта птица не сводит с меня глаз с той самой секунды, как я переступил порог. Отчего бы не спросить?       Дамблдор повернулся к Фоуксу. Между волшебником и фениксом произошло нечто неуловимое — не было ни слов, ни жестов. Нечто куда более тонкое. Краем своего древнего чутья, настроенного на изначальную силу мифических созданий, а не на человеческие чары, Локи уловил легчайшую ментальную пульсацию: безмолвный обмен мыслеобразами.       — Он говорит, — медленно, тщательно подбирая слова, перевёл Дамблдор, — что у тебя... слишком старая душа.       Повисла тяжёлая тишина. Дамблдор не спешил её нарушать, давая словам осесть и внимательно наблюдая за реакцией мальчика. Лишь спустя несколько долгих секунд он мягко пояснил:       — Разумеется, он имеет в виду не твой физический возраст, Гарри, — поспешно добавил директор. — Фениксы мыслят иными категориями. Фоукс видит груз пережитого. Опыт и лишения способны состарить душу гораздо быстрее, чем время старит тело.       «Слишком старая душа, — мысленно повторил Локи, чувствуя лёгкий холодок. — Бессмертная птица, пережившая сотни циклов сожжения и возрождения, смотрит на меня и констатирует, что во мне слишком много прошлого. Поразительно».       — Это весьма лестно, — произнёс он вслух, ни одним мускулом не выдав внутреннего напряжения.       — А меня это, признаться, озадачивает, — тихо отозвался Дамблдор. Это прозвучало не как обвинение, а как простая констатация факта.       Снова наступила пауза. Но она не была неловкой. Это была та самая густая, электрическая тишина, которая повисает между двумя гроссмейстерами, когда оба одновременно осознают, что дебют завершён, партия перешла в острую стадию миттельшпиля, и теперь предстоит разыграть самые опасные комбинации.       Дамблдор нарушил её первым — ударив неожиданно прямо.       — Гарри, — произнёс он, подавшись вперёд. — Я хотел бы задать тебе один вопрос. И я убедительно прошу тебя отнестись к нему со всей серьёзностью. Пожалуйста, не отвечай той первой, выверенной фразой, которая покажется тебе наиболее безопасной.       — Я Вас слушаю, сэр, — ответил Локи.       — Как ты себя чувствуешь в Хогвартсе? — Дамблдор вперил в него свой пронзительный, изучающий взгляд.       Локи спокойно встретил этот взор.       — Это слишком широкий вопрос, профессор.       — Намеренно широкий, Гарри.       Снова наступила тишина.       — Хорошо, — невозмутимо отозвался Локи. — Мне здесь... интересно. Учебная программа даётся мне без особого труда, но это вовсе не лишает её ценности — в этом мире полным-полно того, о чём я раньше не имел ни малейшего понятия. Слизерин, как социальная структура, оказался куда сложнее, чем кажется снаружи. Окружающие меня люди весьма разнообразны, и большинство из них куда занятнее, чем принято считать в обществе.       — «В этом мире»? — Дамблдор едва заметно приподнял бровь, мгновенно уловив странную формулировку. — Любопытный выбор слов для мальчика, только недавно узнавшего о существовании магии. Большинство сказало бы «в волшебном мире» или просто «здесь». Да и рассуждения о «социальных структурах»... признаться, это звучит как отчёт умудрённого исследователя, а не ответ одиннадцатилетнего первокурсника.       Локи молчал, внутренне подобравшись: старик бил точно в цель, препарируя его речь.       — Это очень сухой, аналитический ответ, Гарри, — продолжил директор.       — Вы просили серьёзного ответа, сэр.       — Я просил честного, — голос Дамблдора внезапно утратил всю свою успокаивающую, старческую мягкость.       В круглом кабинете не потемнело, но воздух вдруг стал звеняще плотным, словно перед грозой, выдавая истинную, подавляющую мощь человека, сидящего по ту сторону стола.       — В моём случае это синонимы, — отчеканил Локи. И, выдержав стратегическую паузу, добавил: — Я не привык обсуждать свои чувства, директор. Десять лет жизни в чулане под лестницей на Тисовой улице как-то не располагали к душевным излияниям.       Это было чистой правдой. Неполной, чужой, но безупречной правдой.       При словах «в чулане» знаменитые смеющиеся искринки в глазах Дамблдора мгновенно погасли, словно задутые ледяным сквозняком. Лицо старика осталось неподвижным, но Локи был непревзойдённым специалистом по чтению чужих душ.       Это была вина. Крошечная, тщательно замаскированная, но абсолютно неподдельная вина.       «Превосходно, — холодно отметил про себя бог обмана. — Значит, великий светлый маг либо всё прекрасно знал, либо преступно закрывал глаза на детали своего великого плана. И теперь сгорает от осознания собственного провала. Идеальный рычаг давления».       — Мне бесконечно жаль, что годы, проведённые у твоих тёти и дяди, оказались... столь трудными, — глухо произнёс Дамблдор, на мгновение отводя взгляд к своим сцепленным пальцам.       — Они оказались весьма полезными, — парировал Локи с пугающим спокойствием. — Я многому там научился.       — Чему же, если не секрет?       Локи позволил себе секундную заминку, великолепно имитируя тяжёлые раздумья.       — Терпению. И пониманию того факта, что люди крайне редко бывают злыми просто так, от природы. Как правило, за любой жестокостью скрывается нечто иное. Животный страх. Зависть. Или боль.       Дамблдор долго, очень долго смотрел на него сквозь свои очки-половинки, и этот взгляд был тяжелее гранита.       — Это поразительно мудрое наблюдение для одиннадцатилетнего мальчика, Гарри, — выдохнул он наконец, и в его голосе восхищение явно боролось с глубокой, затаённой тревогой.       — Когда проводишь в запертой темноте долгие недели, сэр, — тихо, почти безжизненно ответил Локи, нанося финальный психологический удар, — у тебя появляется очень много времени на размышления.       — Да... — протянул директор, и в этом коротком слове таилось столько скрытых мотивов и смыслов, что даже Локи не взялся бы распутать их все разом. — Гарри, я хочу, чтобы ты чётко усвоил одну вещь: двери моего кабинета открыты для тебя в любое время дня и ночи. Если тебя что-то тревожит. Если ты внезапно столкнёшься с чем-то... с чем тебе будет не под силу справиться в одиночку.       — Это невероятно щедрое предложение, сэр, — вежливо склонил голову Локи.       — Оно абсолютно искреннее.       — Я верю Вам, — ответил асгардец.       И эта последняя фраза не была ни правдой, ни ложью.       Она замерла ровно посередине, идеально балансируя на самом острие клинка.       Дамблдор, казалось, уловил эту тонкую грань. Снова эта едва заметная морщинка в уголках голубых глаз — безмолвное признание того, что собеседник видит расставленные сети, но из вежливости не называет игру вслух.       По-своему это было восхитительно.       — Прежде чем ты уйдёшь, Гарри, — произнёс Дамблдор, меняя тон на чуть более официальный, — я хотел бы затронуть ещё одну тему. Твою склонность к нарушению школьных правил.       — Слушаю Вас, — спокойно отозвался Локи.       — Во время пира на Хэллоуин ты проигнорировал мой прямой приказ отправиться в гостиную факультета и вместо этого...       — Я искал Гермиону Грейнджер, — ровно перебил его бог обмана. — Она оказалась отрезана от своей группы. Я лишь помог ей и мистеру Уизли добраться до профессоров.       Дамблдор на долю секунды замолчал, явно не привыкший к тому, чтобы первокурсники перебивали его с такой ледяной уверенностью.       — О, это мне прекрасно известно, — наконец мягко кивнул он. — Профессор Макгонагалл предоставила мне весьма подробный отчёт о вашем... подвиге. Но я сейчас о другом. — Директор выдержал крошечную паузу. — До меня дошли сведения, что прошлой ночью ты покинул подземелья после отбоя. Это верно?       Локи смотрел на него, не моргая.       «Он знает, — констатировал бог обмана. — Или, как минимум, догадывается. Весь вопрос в том, насколько детально он осведомлён о моём маршруте».       — Я заблудился, профессор, — гладко солгал Локи. — Ночью Хогвартс ведёт себя совершенно иначе, чем днём. Лестницы постоянно меняют направление.       — Действительно, — протянул Дамблдор, и в его глазах мелькнула острая, ироничная искра. — Хотя должен заметить: чтобы заблудиться по пути в подземелья и случайно оказаться на третьем этаже, нужно проявить изрядную настойчивость в преодолении гравитации. Впрочем, оставим географию. Там, как ты, вероятно, помнишь, есть одно крыло, куда студентам заходить строжайше запрещено.       — Я помню, сэр, — произнёс Локи. — Вы весьма красноречиво упомянули об этом на приветственном пиру. «Самая мучительная смерть» — если я правильно цитирую вашу формулировку.       — У тебя превосходная память, Гарри, — тихо сказал директор. — И я прошу тебя держаться от этого места подальше не из пустой формальности. Там действительно смертельно опасно. Я знаю, что для выдающегося ума табличка «Запрещено» порой выглядит как самое заманчивое приглашение. Увы, самые смертоносные ловушки часто манят нас сильнее всего. Но тем не менее... ты обещаешь мне больше не искать там приключений?       Локи посмотрел прямо в пронзительные глаза директора.       «Обещание, — холодным рассудком отметил он. — Старый интриган требует прямого обещания. Попытка связать меня моральным обязательством? Или же проявление подлинной тревоги? А возможно, искусный гибрид того и другого».       — Я обещаю быть предельно осторожным, профессор, — произнёс бог обмана.       Это был безупречный, исчерпывающий ответ на прозвучавший вопрос. И совершенно пустой для того, который директор на самом деле в этот вопрос вкладывал.       Дамблдор смотрел на него ещё несколько секунд.       — Осторожным, — эхом повторил он негромко. И кивнул. Не с удовлетворением, а скорее с видом мастера, который только что взвесил на ладони золотую монету и окончательно убедился, что её центр тяжести искусно смещён. — Хорошо, Гарри. Пожалуй, это всё, о чём я хотел с тобой поговорить.       Дамблдор медленно поднялся из-за стола, давая понять, что аудиенция окончена.       — Но помни: если у тебя возникнут вопросы — любые, — ты знаешь, где меня найти.       Локи тоже встал.       — Директор, — произнёс бог обмана, через несколько мгновений уже взявшись за дверную ручку. — У меня есть только один вопрос.       — Слушаю тебя.       — Фениксы живут веками, постоянно перерождаясь из пепла.       — Фоукс живёт на свете невероятно долго, — подтвердил Дамблдор с лёгкой полуулыбкой.       — И за это время он, должно быть, повидал немало людей?       — Бесчисленное множество.       — И часто ли он говорит кому-то, что у него «слишком старая душа»?       Повисла долгая, звенящая пауза.       — Нет, — просто ответил Дамблдор. Его глаза за стёклами очков оставались абсолютно серьёзными. — Никогда прежде.       Локи коротко кивнул, словно именно такого подтверждения и ждал.       — Доброй ночи, сэр.       — Доброй ночи, Гарри.       Вращающаяся лестница плавно опустила его вниз.       Каменная горгулья с тяжёлым скрежетом шагнула на место, вновь заслоняя собой скрытый проход.       Локи спустился на несколько пролётов по Большой лестнице и остановился у одного из высоких стрельчатых окон, выходивших на северную сторону. Снаружи стремительно темнело. Ноябрьские сумерки опускались на замок тяжело и плотно, словно глухой бархатный занавес. С одной стороны чернела бескрайняя, непроглядная масса Запретного леса, а вдалеке, словно в противовес ей, едва заметно мерцали тёплые огни Хогсмида.       Он простоял так несколько минут, не отрывая взгляда от свинцового неба.       «Итак, — медленно, методично размышлял бог обмана, раскладывая прошедшую беседу на компоненты с точностью алхимика, сортирующего ингредиенты для сложного зелья. — Что мы имеем?».       «Первое. Дамблдор куда умнее и проницательнее, чем хочет казаться, — а казаться он хочет весьма умным. Он точно знает, что я был на третьем этаже. Возможно, на лестнице стоят сигнальные чары. А возможно, он знал об этом ещё до того, как я туда пошёл».       «Второе. Он не стал меня прямо обвинять. Не стал строжайше запрещать. Он лишь попросил осторожности и принял обещание, формулировку для которого я виртуозно подобрал сам. Это не старческое великодушие, это холодный расчёт: он намеренно оставляет мне пространство для манёвра, чтобы посмотреть, куда я двинусь дальше».       «Третье. Вина. Он несёт на себе груз ответственности за мои десять лет у Дурслей. И для меня это не его слабость, а мой идеальный рычаг давления. Человек, терзаемый чувством вины, подсознательно стремится компенсировать её излишним доверием. Он будет давать мне куда больше свободы, чем следовало бы, — не из глупой наивности, а из отчаянного желания исправить свои прошлые ошибки».       «И, наконец, четвёртое. Фоукс. На этом пункте Локи остановился дольше всего. Феникс увидел в нём слишком много прошлого. Феникс, который, как только что подтвердил сам старик, никогда прежде не выдавал подобных оценок смертным. Дамблдор, зная это, сознательно перевёл мне слова птицы. Он подал сигнал: Я знаю, что в тебе кроется нечто аномальное, и даю тебе шанс объясниться».       Локи этим шансом не воспользовался.       А значит, теперь Дамблдор будет напряжённо думать.       Собирать крупицы данных.       Анализировать каждую сказанную фразу.       «Гениальный старик в неприступном замке с волшебным фениксом, способным считывать истинную природу душ, — мрачно усмехнулся Локи. — Пожалуй, это самый опасный наблюдатель из всех, с кем мне приходилось иметь дело за последние столетия. Куда опаснее Хеймдалля. Всевидящий Страж Асгарда только смотрел. А этот старик пытается разглядеть мои мотивы».       Феникс. Локи на секунду прикрыл глаза, вспоминая взгляд птицы.       Фоукс смотрел на него без враждебности. Без тревоги.       Это был тот особенный, глубокий взгляд, который возникает у древних бессмертных существ, когда они внезапно сталкиваются с чем-то бесконечно знакомым, но в совершенно ином контексте.       «Узнавание, — осознал Локи, и от этой мысли по спине пробежал неприятный холодок. — Птица меня узнала. Не как Гарри Поттера. А как нечто совершенно иное».       «Что именно фениксам известно о богах?».       Этот критически важный вопрос он мысленно внёс в верхнюю строчку своего списка для поисков в библиотеке.       Из щели в старой каменной кладке у окна тянуло дыханием близкой зимы — стылым, влажным ветром.       Локи несколько секунд вдыхал этот колючий воздух.       Затем бог обмана круто развернулся на туфлях и, взметнув полами мантии, зашагал вниз, в спасительный полумрак подземелий.