Мальчик, который обманул судьбу

      Утро Рождества опустилось на замок, принеся с собой абсолютную, почти осязаемую тишину.       Бог обмана проснулся мгновенно, словно от толчка — сказывалась вековая привычка всегда оставаться настороже. Сон его после ночной встречи с Северусом Снейпом у запретного коридора был чутким и поверхностным.       Разум Локи до самого рассвета методично препарировал поведение зельевара, взвешивая степень его паранойи, и теперь хрупкое детское тело отзывалось лёгкой усталостью, которую смертный сосуд пока ещё не научился игнорировать.       В спальне первокурсников больше не раздавалось привычное раскатистое сопение Крэбба и Гойла.       Не было слышно и умиротворяющего шелеста плотных страниц — Блейз Забини отбыл домой ещё три дня назад, умудрившись увезти с собой пудовую стопку тяжеловесных родовых фолиантов, выписанных матерью из Италии.       Даже Теодор Нотт, мальчик и без того тихий, словно привидение, покинул Хогвартс, оставив после себя лишь безукоризненно заправленную постель с туго натянутым изумрудным покрывалом.       По соседству пустовала и кровать Драко Малфоя — тот уехал в поместье родителей с особой помпой в самый первый день каникул.       Напоминанием о его присутствии служил лишь едва уловимый шлейф дорогого одеколона, да запертый на три магических замка кованый сундук с фамильным гербом, оставленный у изножья. Слизеринцы не доверяли друг другу даже в мелочах.       «Рождество», — с холодным отвращением пронеслось у Локи в голове, пока он неподвижно лежал, вглядываясь в тёмный полог.              В Асгарде празднества выглядели иначе.       Грандиозные пиры гремели в Золотых чертогах неделями напролёт. Прославленные воины состязались в силе и ловкости на залитых светом аренах, а боги неустанно плели кружева интриг над кубками с пенной медовухой, и каждый норовил переиграть соседа.       Там кипела жизнь — бурная, яростная, полная истинного величия и смертельной опасности. Там вовремя сказанное слово могло пошатнуть судьбы миров, а мимолётный взгляд таил в себе нерушимую клятву союза или ядовитую угрозу предательства.       А здесь... Здесь он вынужден был находиться в стылом подземелье, надёжно запертый в хрупком детском теле, в окружении пустых кроватей и забытых учебников по магии.       И самой грандиозной интригой, которую ему удалось провернуть за последние несколько недель, стала жалкая манипуляция простодушным великаном да игра в снежки с шумными школьниками.       Локи медленно закрыл глаза.       Он отчаянно тосковал по Асгарду. По его сверкающим золотым шпилям, пронзающим бескрайнее небо. По Радужному мосту, ослепительно переливающемуся всеми красками мироздания. По древним библиотекам, чьи своды хранили тайны самой ткани реальности, а не эти жалкие поваренные книги по варке зелий.       Он скучал даже по Тору.       Эта мысль застала его врасплох. Локи презрительно фыркнул, открывая глаза и впиваясь пристальным взглядом в зеленоватый сумрак полога. Тор с его непробиваемой прямолинейностью, с его по-детски наивной верой в торжество добра, с этим его вечным, набившим оскомину: «Брат, давай поступим благородно!» — неужели он и впрямь тоскует по этому золотоволосому идиоту?       «Да», — с ледяной ясностью признался себе бог обмана.       В конце концов, даже при всей своей вопиющей твердолобости, Тор всегда оставался равным. Его можно было виртуозно обманывать, использовать вслепую, стравливать с врагами — и при этом точно знать, что в критический момент брат несокрушимой скалой встанет за твоей спиной. Потому что семья для Громовержца была священна.       А здесь? Да, Дамблдор обладал незаурядным, опасным умом, но старик вёл какую-то свою, непостижимую партию, где Локи отводилась роль безмолвной пешки.       Снейп, безусловно, был подозрителен и мёртвой хваткой цеплялся за малейшие нестыковки, но оказался слишком глубоко сломлен собственным прошлым, чтобы представлять истинную, непредсказуемую угрозу.       А Квиррелл... Квиррелл и вовсе был жалкой, трясущейся марионеткой, слепо повинующейся паразиту обосновавшемуся на его собственном затылке.       «Мне невыносимо тесно в этом мире».       От внезапной горечи этой мысли Локи невольно стиснул кулаки. Ему было тесно в каменных стенах этого замка с его нелепыми школьными тайнами. Тесно в хрупком человеческом теле, которое каждое утро отзывалось ноющей болью в мышцах и тривиальным голодом. И бесконечно тесно в навязанной роли «Мальчика, который выжил», когда за плечами тянулся шлейф из полутора тысяч лет подлинного величия.       Раздраженно перевернувшись на другой бок, он вознамерился провалиться обратно в сон — единственное надёжное убежище от этой звенящей пустоты.       И внезапно замер.       Там, в самом изножье его кровати, невесть откуда появилась небольшая горка обёрнутых в яркую бумагу свёртков.       Локи медленно приподнялся на локте, недоверчиво щурясь в зеленоватых сумерках.       Подарки. Рождественские подарки. Занятый выстраиванием многоуровневых интриг, он совершенно выкинул из головы эту нелепую сентиментальную традицию.       В этот момент его взгляд упал на прикроватную тумбочку. Домашние эльфы Хогвартса, верно, уже успели побывать здесь: на полированном дереве стоял исходящий паром серебряный чайник.       Для любого одиннадцатилетнего волшебника эта картина стала бы радостным рождественским чудом, но для бога обмана это было лишь напоминанием о бреши в его безопасности. Кто-то беспрепятственно проник в спальню, пока он спал. Полный контроль над пространством, к которому он так стремился, всё ещё оставался недостижимой иллюзией.       Откинув спасавшее от стылой сырости одеяло, Локи с бесшумной кошачьей грацией встал с постели. Ледяные каменные плиты безжалостно обожгли босые ступни. Опустившись на корточки, он принялся за методичный, настороженный осмотр.       Первый, довольно неуклюжий свёрток был обёрнут в плотную коричневую бумагу и небрежно перевязан грубой бечёвкой.       Разорвав упаковку, Локи обнаружил именно то, что и ожидал: грубо выструганную деревянную флейту, от которой несло еловой смолой и сыростью Запретного леса. Очевидно, подарок от Хагрида. Инструмент был сделан явно с душой, но без малейшего намёка на эстетическое изящество. Локи лишь снисходительно хмыкнул — простодушный лесничий всерьёз полагал, что несчастный сирота Поттер придёт в восторг от подобной безделушки.       Содержимое второго, совсем крошечного конверта заставило его губы изогнуться в холодной, циничной полуулыбке. Пятьдесят пенсов — одной монеткой, вложенные в чистый лист обычной магловской бумаги без единого слова.       Подарок, несомненно, от Петуньи Дурсль.              «Женщина всё ещё пытается откупиться от собственного липкого ужаса», — расчётливо проанализировал Локи, перекатывая монету меж тонких пальцев. Серебристый кругляш тускло блеснул в призрачном свете подземелья.       «Фаза дрессировки проходит безупречно. Она до дрожи боится магии, до скрежета зубов ненавидит меня — но её жалкая, затравленная совесть не позволила ей окончательно забыть о племяннике в день Рождества».       Он небрежно отложил монету в сторону.       Петунья прислала подарок не из доброты, а из удушающего страха перед собственным чувством вины. А Локи слишком давно жил на свете, чтобы не видеть разницы.       Но третий, последний свёрток моментально завладел его вниманием.       Он был обёрнут в необычайно тонкую ткань — или бумагу? — серебристую, неуловимо переливающуюся в полумраке, словно живую.       Не было никакой карточки и подписи снаружи. Едва Локи взял его в руки, как ощутил невероятную, почти парадоксальную лёгкость, а кончики его пальцев мгновенно отозвались на слабое, вибрирующее покалывание истинно древней магии.       Затаив дыхание, бог обмана потянул за край обёртки. Нечто текучее выскользнуло из складок, мягко струясь по ледяным плитам пола. Это не было похоже на обычный шёлк или шерсть.       Ткань растекалась подобно ртути, подобно осязаемой тьме, сотканной воедино с лунным светом.       Локи оцепенел.       Все его древние инстинкты, тысячелетиями оттачиваемые в работе с сильнейшими артефактами Вселенной, взвыли предупреждающей сиреной. Перед ним лежала не обычная ткань. И уж подавно не простенькие дезиллюминационные чары, какими баловались здешние волшебники, скрывая свои мелкие секреты.       Это было нечто несоизмеримо более древнее.       Пугающе могущественное.       Осторожно подцепив край ткани, Локи плавно поднял её. Мантия повисла в воздухе, едва заметно колыхаясь, словно отвечая на невидимые магические потоки, пронизывающие Хогвартс насквозь. Её прикосновение не несло ни тепла, ни привычного холода подземелий — ткань ощущалась как абсолютное небытие, словно пальцы погрузились в саму пустоту космоса. В тусклом свечении донных водорослей материал казался прозрачным... Нет, не просто прозрачным. Он поглощал сам свет. Он скрывал от самого мироздания.       В этот момент из серебристых складок, беззвучно скользнув по текучей ткани, на каменный пол упал небольшой клочок пергамента.       Локи развернул пергамент. Почерк оказался узким, петельчатым и старомодным, с изящными завитками, словно пришедшими из прошлого века:

      «Твой отец оставил это мне перед смертью. Пришло время вернуть это тебе. Используй с умом. Счастливого Рождества».

      Никакой подписи. Ни единого намёка на отправителя.       Локи медленно опустил клочок пергамента на пол. Его тысячелетний разум, привыкший виртуозно препарировать любую информацию на мельчайшие составляющие, мгновенно выстроил безупречную дедуктивную цепочку.       Отец Гарри Поттера владел артефактом колоссальной силы. Он передал его кому-то на хранение «перед смертью». И этот безымянный «кто-то» берёг артефакт долгие десять лет, решив вернуть его именно сейчас.       Именно в рождественское утро. И, что самое главное, именно тогда, когда Локи остался совершенно один в пустых подземельях Слизерина, пока жалкая горстка оставшихся на каникулы учеников — вроде четверых братьев Уизли — праздновала где-то в своих светлых башнях.       «Дамблдор».       Это имя пронзило сознание с кристальной, абсолютной ясностью. Кто ещё в этом древнем замке мог безнаказанно хранить артефакт подобной мощи? И кто ещё имел беспрепятственный доступ к личным вещам погибших Поттеров?       Локи вновь поднял мантию. Ткань струилась сквозь пальцы, не оставляя привычного ощущения материальности — казалось, он держит в руках сотканный воедино лунный свет и саму тьму.       «Старик сам вручает мне инструмент для нарушения правил», — холодно усмехнулся бог обмана, и тихий смешок эхом отскочил от сырых стен подземелья.       Ирония ситуации была поистине восхитительна в своей циничной прозрачности.       Дамблдор, величайший светлый маг современности, непогрешимый блюститель порядка, буквально вкладывал в руки первокурсника артефакт, позволяющий безнаказанно бродить по Хогвартсу в любое время суток.       Зачем?       «Потому что он жаждет увидеть, куда именно я направлюсь».       Эта мантия не была подарком. Она была наживкой. Идеально выверенным крючком, бережно обёрнутым в серебристую ткань и приправленным до тошноты сентиментальной запиской о «покойном отце». Директор терпеливо ждал, что сирота Поттер, опьянённый внезапной свободой, немедленно ринется исследовать ночные коридоры. Или Запретную секцию библиотеки. Или...       «Третий этаж».       Ну разумеется. Локи медленно откинулся на пятки, глядя на серебристую ткань с совершенно новым, хищным пониманием. Нарочито «случайное» предупреждение Дамблдора на приветственном пире о смертельной опасности коридора, нелепая возня с горным троллем на Хэллоуин, поразительная болтливость Хагрида о Николасе Фламеле и Пушке... И, конечно же, тот самый пронзительный взгляд директора за завтраком, когда старик пытался незаметно проникнуть в сознание, и последовавший за этим личный разговор в кабинете за маской добродушного участия. Каждый из этих элементов был тщательно подогнанным кирпичиком в фундаменте гигантской, театральной ловушки.       И Мантия стала её финальным, гениальным штрихом. Ключом от клетки, который заботливый тюремщик как бы невзначай обронил у ног заключённого.       «Ты хочешь, чтобы я пришёл за тем свёртком», — Локи провёл кончиками пальцев по текучей ткани, чувствуя, как магия отзывается лёгким, почти электрическим покалыванием.       «Ты выстроил полосу препятствий, идеально рассчитанную на уровень первокурсника. Ты предоставил мне все необходимые подсказки. Ты даже снабдил меня артефактом. И теперь сидишь в своей башне, неспешно попивая чай с лимонными дольками, в ожидании, когда маленький герой покорно сыграет отведённую ему роль в твоей грандиозной пьесе».       Бог обмана пружинисто поднялся на ноги, крепко сжимая бесценный артефакт в кулаке.       «Что ж, старик. Я сыграю в твою игру. Но исключительно по своим правилам».       Резким, текучим движением он накинул мантию на плечи.       Ткань мгновенно обволокла его фигуру, и Локи почувствовал, как сама реальность вокруг слегка смещается, а по коже скользит фантомный, леденящий холод неизведанной пустоты.       Опустив взгляд, он увидел, что его тела больше не существует. Рука, поднятая к лицу, растворилась без остатка. Даже тень исчезла с каменных плит, стертая из самой ткани мироздания.       «Превосходно», — почти благоговейно выдохнул Локи. За века своей долгой жизни он повидал немало артефактов сокрытия, но этот... этот стоял на одном уровне с величайшими божественными реликвиями Асгарда.       Он снял мантию и аккуратно сложил её.       Прятать столь могущественную вещь под подушку или в обычный школьный сундук, зная о снующих по замку домашних эльфах Хогвартса, было бы непростительной, смертельной глупостью. Локи плавно провёл ладонью над серебристой тканью, беззвучно сплетая невидимую изумрудную нить Сейда.       Пространство едва заметно дрогнуло, распахиваясь, и артефакт скользнул в крошечный пространственный карман между слоями реальности, намертво привязанный к его собственной ауре. Пока не время её использовать. Сначала ему нужен безупречный план.       Локи вновь окинул взглядом стылую, опустевшую спальню. Щемящая тоска по Асгарду никуда не исчезла — она всё так же отзывалась в груди глухой, фантомной болью. Но теперь к этой боли густым, пьянящим потоком примешивалось нечто иное.       Жгучее предвкушение.       «Игра становится по-настоящему интересной».