Silentium

      Следующие дни стали для Пети поистине странным сюрреалистическим спектаклем, где режиссировала уже его болезнь, а он был вынужден продолжать играть роль себя прежнего.       Он научился жить с этой новой, ужасной действительностью, как учатся жить с хронической болью — через отрицание, ярость, торг и, в конечном итоге, ледяное, функциональное принятие.        Первым делом он отменил весь ближайший лёд, сославшись на затяжной бронхит. Он пока совсем не был готов хоть как-то открыть правду, словно, если скажешь вслух — значит, проиграл окончательно. Тренер, видя его бледность и слыша надсадный кашель из раздевалки, только хмурилась и кивала: «Вылечись, Пётр. Чемпионат России через месяц. Затянешь — будет хуже». Эти слова звучали как зловещее пророчество, хоть он упрямо старался делать вид, что сохраняет проблески веры.       Его все-таки заставили сходить к врачу команды. Как Петя и думал, осмотр был поверхностный.        — Бронхит, да, — заключила врач. — Возможно, с астматическим компонентом. Стресс, холод. Спортсмены… Вы все на износ. Выпишу антибиотики, ингаляции, отхаркивающее.        Он послушно взял рецепт, но выбросил его в ближайший же мусорный бак. Он знал, что антибиотики бессильны против цветов, растущих из разбитого сердца, а те редкие способы облегчить симптомы уже выучил сильно заранее из-за Алины, поэтому сам себе уже обрисовал хилую, но проверенную схему.       А пока что он продолжал вести двойную жизнь. Днём — пытался поддерживать видимость нормальности. Делал физическую разминку дома, стараясь не провоцировать приступы, читал конспекты по учёбе, проваливался в код. Вымотавшись, смотрел старые записи своих выступлений, и каждый чистый, мощный прыжок теперь казался ему насмешкой.        Ночью же — становился пациентом. Приступы кашля накатывали чаще, когда он оставался один на один с собой, когда тишина и темнота давили на него, и мысли об Алине выходили на первый план, острые и беспощадные.        Белые лилии. Сначала это были отдельные лепестки, маленькие, смятые. Потом — целые «бутоны», скомканные, липкие от крови. Он научился различать предвестники приступа — то самое копошение в груди, лёгкое першение, переходящее в болезненный зуд. Он закупал пачки плотных бумажных салфеток и прятал их везде: в тумбочке, в ванной, в рюкзаке. Уничтожал «улики» сразу — смывал в унитаз, сжигал в пепельнице (от чего в квартире временами стоял странный, сладковато-горький запах гари), закапывал в землю в горшке с фикусом на кухне.        Ритуал сокрытия болезни стал неотъемлемой частью его быта.       Он снова погрузился в интернет, но теперь с другим вопросом. Не «как помочь ей», а «что теперь будет со мной», отчаянно цеплялся за детали, находя все новые и новые смыслы, подтверждения. Он читал те же самые пронзительные истории, но в этот раз уже с чувством обречённого братства.        Он искал информацию о лилиях, сам толком не зная, имеет ли язык цветов хоть какое-то значение. Но привычный к анализу взвинченный мозг требовал все новых и новых данных, и Петя сдавался ему, понимая, что иначе будет только еще хуже, и он впитывал: белая лилия — символ чистоты, невинности, возрождения, но также и смерти. В некоторых культурах — цветок траура.        «Идеализированная, чистая любовь, часто лишённая надежды на взаимность», — гласил один из поэтических сайтов.        «Любовь, которая видит объект обожания как нечто совершенное недостижимое».        Да, это было про него. Он идеализировал её? Возможно.        Не мог перестать видеть в ней не просто девушку с ужасной болезнью, а кого-то хрупкого, сильного, трагичного и невероятно притягательного, а его любовь (да, он теперь позволял себе называть это слово хотя бы мысленно) была отравлена с самого начала знанием о её чувствах к другому.        Она была обречена на неразделённость по умолчанию. Чистая, но безнадёжная… как похоронная лилия.

***

      Мысли же об Алине, разумеется, не отпускали.        Петя ловил себя на том, что он, раньше относившийся с презрением к бесконечному просмотру лент, постоянно проверяет её соцсети. Она вела свою обычную жизнь: анонсы программ, каких-то многочисленных проектов, фото со съёмок, иногда — кадры с катка.        Она выглядела… лучше.       Действительно лучше. Тот румянец, который он заметил, не исчез. В её глазах на фотографиях было меньше той ледяной пустоты, что он видел изначально.       «Сеансы» с ним давали результат. Временный, но очевидный результат.        Эта мысль вызывала в нём странную смесь гордости, ревности и горечи. Он помогал ей выживать в любви к другому мужчине. И теперь был обречён на ту же участь.       Он не писал ей. Что он мог сказать?        «Привет, я теперь твой коллега по несчастью, давай будем кашлять и умирать вместе»?        Молчание между ними затягивалось, становясь плотным, почти осязаемым. Он понимал, что должен как-то объяснить своё исчезновение, если она вдруг позовёт его снова. Но звонка не было, и он уже сам не понимал, что расстраивает его больше.        Видимо, временное облегчение позволяло ей держаться на плаву без его «терапии».        Эта мысль ранила неожиданно сильно.       А потом ему на email пришло приглашение. Не от неё, от телекомпании на съёмки небольшого сюжета о подготовке фигуристов к чемпионату России — его, как того, кто за последние пару сезонов закрепился в «топах» сборной, не могли обойти. Сами съемки должны были пройти на его домашнем катке.        И внизу, в тонких непримечательных строках, состоящих из фамилий, он нашел и её. Она тоже приедет? Будет ведущей? Вот же черт.       Первой реакцией была паника. Дикая, иррациональная, практически животная.        Он ведь не сможет. Не сможет стоять как ни в чем не бывало рядом с ней, дышать одним воздухом, улыбаться в камеру, зная, что у него в груди зреют белые лилии, а у неё — синие ирисы. Что они оба — ходячие живые букеты, умирающие от неразделенной любви.       Он даже малодушно попытался отказаться, сославшись на болезнь.        Но Дайнеко отрезала: «Петр, это пиар. Тебе это нужно. Тем более ты не тренируешься сейчас на полную, время у тебя есть. Не выдумывай».       И вот он стоял у бортика, в простом тренировочном — спортивки, черная водолазка с высоким воротом. Как будто бы глухая одежда могла бы помочь ему скрыть то, что внутри. Конечно, никто бы не увидел, но… иногда ему уже начинало казаться, что чертовы цветы в честь любви к ней буквально на коже у него выжжены. Он растирал себе лицо, пытался сделать вид, что все как обычно. Самый обычный тренировочный день того самого Пети Гуменника, который всегда выкладывается на полную и никогда не пропускает тренировки, потому что вдруг начал кашлять цветами.       Каток гудел от привычных звуков, он потихоньку разминался у борта, и боковым зрением заметил, как она вошла в павильон. В лёгком бежевом пальто, с небольшой съёмочной группой.        Она что-то говорила оператору, улыбалась, и эта улыбка — живая, настоящая, — ударила его прямо в сердце, заставила словно подскочить его внутри и гулко удариться о ребра.        Она действительно выглядела лучше. Здоровее. Счастливее ли? Нет, не счастливее, это он теперь точно мог сказать, так как успел неплохо узнать её за время их связи.        Но… выглядела более живой, определенно.       Их взгляды встретились через каток. Она слегка кивнула ему, деловым, профессиональным, отточенным жестом. Без малейшей тени смущения, неловкости или чего-то личного.        Как будто тех ночей в гостиничных номерах не было. Как будто он для неё так и оставался просто ещё одним фигуристом из сборной для интервью.       Съёмки оказались трудными, мучительными почти что, как он и предполагал. Ему пришлось выйти на лёд, сделать несколько простых элементов для камеры, он даже распрыгался, но… Каждый вздох холодного воздуха был подобен лезвию. Он чувствовал, как в груди что-то шевелится, протестуя против нагрузки.        Он катался, стиснув зубы, выдавливая из себя улыбку, отвечая на её лёгкие, подготовленные вопросы: о планах на чемпионат, о сложностях сезона, о поддержке болельщиков. Её голос, такой знакомый, такой дорогой и такой недоступный, резал слух. Она была чудо как хороша — не идеальна, но как всегда обаятельна, слегка иронична, с живым, теплым смехом и той самой яркой красотой, которая нещадно била его поддых. Была совершенно недосягаема.       Когда камеры выключили, и группа стала собирать аппаратуру, она подошла к нему.        — Петя, — сказала она тихо, так, чтобы другие не слышали. — Давай теперь по-настоящему. Ты… как? Выглядишь не очень, если честно.        — Бронхит, — буркнул он, отводя взгляд и стараясь спрятать волнение. — Затяжной.        — Береги себя, долечись, пожалуйста, — в её голосе прозвучала искренняя, простая забота. Та, что может быть между хорошими знакомыми, как сразу подумалось Пете. Ничего больше. — Скоро ведь «Россия». Ты нужен в форме.         «Я нужен тебе только как удобное лекарство», — пронеслось у него в голове.        Но он лишь кивнул.        —А ты… выглядишь хорошо, — не он удержался напоследок.       На её губах мелькнула тень той самой, сложной улыбки — Пете показалось, что она уловила его не совсем теплую интонацию.       — Времена меняются. Бывают просветы, — она помолчала, словно что-то взвешивая. Её глаза внимательно скользили по нему, и от одного только этого взгляда у Пети мурашки бежали по всему телу.  — Мы… давно не общались.        — Да, — согласился он.        — Если что… ты ведь знаешь, что всегда можешь мне написать или позвонить? Что угодно… и в любое время, — сказала она неожиданно, и в её глазах промелькнуло что-то неуловимое — не приглашение, а скорее… оставленная дверь.        На всякий случай.        Потом она развернулась и ушла, стуча каблуками по бетонному полу.       А Пете словно отпечатались её глаза под череп — что-то новое он в глубине зрачков приметил будто, просящее, ищущее. Что-то, что не свойственно ей было в обычной жизни, та самая уязвимость, когда они были очень близко, и её захлестывало, ведь она не была роботом — она тогда жалась к нему больше обычного, её сердце стучало быстро-быстро, а губы находили его шею, угол челюсти, висок, что угодно…       Он не знал, как это можно было понимать. Простая потребность в тепле? В близости?       Он стоял, смотря ей вслед, крутил эти болезненные и сладкие воспоминания бесконечно, издеваясь словно над собой. Резкий спазм внутри прервал эти блаженные мысли, он еле как не согнулся — поучаствовал как в горле поднимается знакомый, ужасный ком. Он едва успел добежать до раздевалки, прежде чем приступ накрыл его с новой силой. Он заперся в душевой, трясясь от кашля, и выплёвывал в ладони целые, маленькие, нераспустившиеся бутоны белых лилий, смешанные с кровью. Слёзы катились по его лицу от боли и унижения.       Она выглядела хорошо. Благодаря ему.        А он разлагался заживо из-за неё.       Дрожащими руками комкал постыдные следы своего отчаяния, цветы превращались в жалкие обрывки — жаль, что с чувствами нельзя было такое провернуть.

***

      Вечером Петя не выдержал — достал телефон и написал ей. Не о любви, не о болезни.        Он написал то, что копилось в нём все эти недели молчания и страданий:       «А что, если твои просветы вдруг закончатся? Ты снова позовёшь меня? Как скорую помощь?»       Сообщение долго висело с статусом «доставлено», потом «прочитано».        Минуты тянулись в мучительном ожидании.        Наконец, пришёл ответ. С трудом подавляя дрожь в пальцах, он разблокировал телефон:        «Петя, не надо так. Мы же договорились. Ты согласился помочь мне, я тебя не принуждала. А ты, насколько я понимаю, не против и просто искал… разрядки. Не усложняй».        Он задохнулся от подступившей к горлу злости и боли.       Разрядки.        Да, черт возьми, ему тоже это нравилось! Он сходил с ума от того, насколько сильным и непреодолимым будто было его желание к ней. Но это было далеко не все, что он чувствовал, и разрастающаяся клумба внутри, рвущие его легкие была немым подтверждением этому. А для неё же — да, больше ничего. Упрощённая, утилитарная схема: взаимное удовольствие + временное облегчение = всё в порядке.       Он не ответил, потому что все слова, что рвались наружу, казались ему жалкой истерикой. Выключил телефон и вышел на улицу, отчаянно ища как можно больше кислорода, что получал все сложнее. Брел без цели по холодным, почти пустынным улицам Петербурга. Дул пронизывающий ветер, но он его почти не чувствовал. Внутри горело, и не только от физической боли. Он думал о белых лилиях и синих ирисах. О них двоих, таких жалких в своих чувствах, переплетённых теперь между собой, как некрасивые корни их цветов. О том, что оба они обречены — она из-за своей верности призраку, он — из-за своей любви к ней. И их физическая близость была не спасением, а лишь ещё более изощрённой пыткой, подпитывающей болезнь обоих. Он давал ей силы любить другого. А её близость, её доверие, её мимолётная нежность лишь глубже вгоняли в него крючок его собственной, безнадёжной страсти.       Он остановился на мосту через канал, глядя на чёрную, маслянистую воду, в которой отражались жёлтые огни фонарей. Руки сами потянулись к парапету, глухая темная глубина завораживала. Словно живое воплощение той темноты, что безвозвратно распространялась внутри.       Но он упрямо старался не терять самообладания, в конце концов, болезнь не могла забрать его суть — он был и оставался спортсменом. Бойцом. Даже сейчас, с цветами в лёгких.       Он достал из кармана смятый, чистый лепесток лилии, который не успел выбросить днём. Белый, почти светящийся в темноте. Символ его чистой, безнадёжной, похоронной любви.       «Что же нам делать, Алина? — прошептал он в ночной ветер. — Мы оба тонем. И тащим друг друга на дно».       Ответа, кроме завывания ветра в пролётах моста, не было. Только холод и понимание, что впереди — главный старт.        И он должен выйти на лёд. С белыми лилиями в своих легких и с её синими ирисами в разуме.        И там привычно оставить всего себя. Это единственное, что ему оставалось.