Silentium

я не прошу, потому что отказ мне, себе считаю чудовищным. на отказ у меня один ответ: молчаливые — градом — слёзы.

      Прошло несколько дней после съёмок, но Алина так и не смогла заставить себя уехать из Петербурга. Она пыталась жить как обычно — пить зеленый смузи на завтрак, клеить патчи из холодильника по утрам, ездить на съемки. Но внутри всё было перевёрнуто с ног на голову, и не то что бы это не было её обычным состоянием последние несколько месяцев, но… все стало ещё запутаннее словно. И два самых главных факта грызли её изнутри, как крысы.       Первый — её собственное состояние.        Временное облегчение, дарованное близостью с Петей, таяло с каждым днём, и синие ирисы возвращались, как самые верные, хоть и нелюбимые её друзья. Сначала редкими лепестками, потом — снова целыми, кровавыми соцветиями. Боль в груди, это вечное, нудное и раздражающее давление, вернулась, цинично напоминая, что отсрочка — это совсем не излечение. Она снова просыпалась по ночам от удушья, снова прятала окровавленные платки, снова чувствовала, как жизнь утекает сквозь пальцы вместе с лепестками. И крамольная, но настойчивая мысль о том, чтобы снова позвать его, вызывала в ней не только желание, но и совершенно новый по ощущениям, особенно острый стыд.        Если отбросить все эмоции, то, конечно же, она использовала его. Хоть и их сложившееся общение нельзя было назвать циничным или не искренним, но все равно, факт оставался фактом.       И после его последнего сообщения («Ты снова позовёшь меня? Как скорую помощь?») она не могла заставить себя набрать его номер.       Алине казалось, что видел её всю, её чувства, её последнюю, не высказанную ему тайну, насквозь. И, кажется, презирал её за это. Или догадывался и жалел, что было скорее даже более свойственно ему, доброму и неравнодушному парню. И это казалось ей даже куда более унизительным фактом.       Второй факт — это он сам. Пётр.       То, каким она увидела его на съемках, ее сильно насторожило. Бледность, которая не была ему свойственна, нездоровый блеск в глазах, хриплое дыхание, что инстинктивно заставляло её настораживаться и беспокоиться особенно сильно.        «Бронхит», — сказал он.        И она, как бы это странно ни звучало, даже могла бы и порадоваться (бронхит все равно можно вылечить, это не цветочки в легких), но… но какие-то последние детали все равно не желали окончательно складываться у неё в голове.        Спортсмены болеют, да. Фигуристы болеют, простужаются ото льда.        Но в Петином взгляде проскакивало что-то такое… от чего ей самой становилось холодно.        Совершенно непривычное для его характера отчаяние, которое он не мог спрятать за нарочито беззаботными интонациями голоса и улыбкой, пусть и отработанной им, тоже уже привыкшим к тому, что публичным людям надо всегда уметь держать лицо.        Алина и так постоянно думала о нём. Не как о «лекарстве», а как о… Пете. О его тихой силе, о его неловкой заботе, о том, как его волосы рассыпались по плечам, когда она распускала ему хвост, как его глаза светились мягким внутренним светом. О том, как он шептал ей нежности хриплым низким голосом в полутьме, смешанные с чем-то очень откровенным, от чего все внутри сладко таяло.        Она думала о нём уже по-другому — и тут же одёргивала себя. Это было страшно. Это было глупо. Он был для неё спасением, и временной передышкой, и поэтому опасно было даже пытаться загадывать дальше. У них не могло быть ничего большего, кроме этой абсурдной, болезненной связи. Она была полна разбитой, отравленной, безответной любовью к нему же, а он… он был совсем чистым от этих чувств, перспективным, увлеченным, с целой жизнью впереди.        Миры, которые никогда не должны были сойтись.       Да, именно так. Весь этот кошмар, все эти синие ирисы, так вольно поселившиеся у нее в легких — всё это было из-за него. Из-за Пети.        Чувство это пришло тихо и незаметно, ещё тогда, во время их первых совместных работ, когда сборной, запертой внутри страны, нарисовали целый календарь внутренних стартов, и совсем еще недавние чемпионы, в числе которых была и Алина, тоже участвовали, помогали раскручивать фигурку медийно.         Очень скоро она увидела в нём не просто подающего надежды одиночника или привлекательного юношу, а человека — упрямого, целеустремлённого, с добрыми глазами и странной, трогательной серьёзностью.        Чувство зрело медленно — от старта к старту, от выступления к выступлению, которое она проживала каждый раз все ближе и ближе. Она ведь всегда любила наблюдать. Она ведь всегда умела восхищаться.       Когда он приезжал ставить программы, когда выступал вместе с её тренерским штабом в шоу и они больше общались, масштаб этот оказался куда более сильным, чем она предполагала. Первая боль, первый лепесток, первый страх… никак не сочетались с его юношеской почти что беззаботностью и отстраненностью от всего подобного. Она тут же похоронила в себе любую надежду.        Он был слишком молод для неё? Формально — нет, одни были одногодками. Просто опыт, в первую очередь в спорте, вышел сильно разным, почти что полярным, и от того ей казалось, что она уже прожила целую жизнь. Да и сам он был сильно другим.        У него все только впереди было, прямая, четко начерченная дорога: спорт, учёба, серьёзная карьера.        Её же успех был уже позади, а нынешний мир — телевидение, гламур, вечная игра на публику, — казался ей самой пошлым и грязным по сравнению с его чистым, аскетичным миром льда и целей. Она боялась разрушить его жизнь своим багажом, своей циничностью, своей, как ей казалось… испорченностью.        А потом появились первые лепестки.       Синие ирисы. Цветы верности и… молчаливой любви. Любви, о которой нельзя сказать. И она решила молчать. Задохнуться в цветах было легче, чем лезть туда, куда не следует, чем увидеть в его глазах жалость, недоумение или, что хуже всего, вежливый отказ.        А потом… череда случайностей, и то, что из всех возможных случайных свидетелей на том этапе узнал именно он, показалось ей одновременно самой ироничной и самой злой шуткой от судьбы. Быть может, Алина тогда просто потеряла контроль, ослепленная простым общением, не успела спрятаться, как, вообще-то, уже научилась… она уже не знала. А его внезапное неравнодушие добило. И сил сопротивляться не осталось — она сама пришла к нему, наплевав на гордость, наплевав на здравый смысл, наплевав на последствия. Хотела заместить — хотя бы так. Хотя бы временно ощутить себя… любимой. Именно им. И да, стало легче. И да, она ощутила это, но взамен привязалась ещё сильнее.        И близость эта стала для неё и проклятием, и спасением. Проклятием — потому что она использовала его из-за своих чувств, не говоря при этом действительной причины.        Спасением — потому что хоть на мгновение он был её. И это «лечение», по итогу, все равно лишь подпитывало её болезнь, делая её ещё более мучительной и запутанной.       Тем временем, тревога за него не утихала, она переросла в навязчивую идею. Ей нужно было его увидеть. Убедиться, что с ним было всё по-прежнему в порядке. И… да, как признавалась она сама себе в самые тёмные моменты, когда боль в груди становилась невыносимой, ей нужны были его прикосновения. Его тепло. То самое временное спасение, которое она находила в его руках. Совесть же она постаралась засунуть подальше, спрятать и поменьше оглядываться.        «Он же сам говорил, что ему это нравится, — упрямо оправдывалась она перед собой. — Это взаимовыгодно. Я проверю, как он, и… если он не против…»       Узнать его адрес на деле оказалось даже проще, чем она думала. Она вспомнила, как в одном из разговоров Петя упоминал, что живёт недалеко от катка, в районе следующей станции метро, точнее. А ещё у него был младший товарищ по команде, Коля, восторженный пацан, который смотрел на всех старших фигуристов-звезд, включая ее саму, как на идолов.       Она нашла Колю в соцсетях и написала ему. Капелька слезной манипуляции в стиле «Коль, только ты мне можешь помочь…» сработала, поэтому следующий вопрос не звучал уже совсем удивительно — «Коля, а не подскажешь, как Петю найти? Он на связь не выходит, а у меня к нему деловое предложение насчет одного моего проекта. Хочу лично заехать, обсудить. Адресок не скинешь?»       Коля, польщённый вниманием звезды и совершенно искренне переживающий за Петю, поверил ей без колебаний. Через пять минут адрес лежал у неё в телефоне, сопровождаемый смайликами и пожеланием удачи.        Алина почувствовала укол стыда, но тут же подавила его.        «Я же не со зла. Я проведать».       Уже вечером она стояла у его двери в старом, но ухоженном доме, и упрямое, глупое сердце её колотилось где-то в горле. Она решила не звонить ему заранее, не предупреждать, потому что боялась, что он откажет, и у неё тогда совсем никаких аргументов не останется. И потому решила сыграть на неожиданности, а теперь робела, понимая на самом деле, насколько это некрасиво могло выглядеть со стороны.       Он открыл ей не сразу.       Послышались шаги, странные приглушенные гулкие звуки за дверью, потом резкий щелчок замка.       Петя стоял на пороге, и вид его ударил её по взвинченным до максимального напряжения нервам почти что с физической силой. Он был в растянутых спортивных штанах и мятой футболке, непривычно небритый, с синими тенями под глазами. Его обычно собранные в хвост волосы теперь были длинными, спутанными, рассыпанными по плечам. Он выглядел… истончившимся, скулы выступили резче, даже вены на руках непривычно контрастировали синевой. В глазах — туман усталости и чего-то ещё, что она подспудно чувствовала кожей: отрешённости обречённого.       — Алина? — его голос был хриплым, невыспавшимся. Он смотрел на неё с неприкрытым, уязвимым удивлением, не понимая, не веря. — Что ты… как ты нашла?        — Я… — она запнулась, внезапно осознав всю наглость своего вторжения. Робко переступила на каблуках, поправила волосы, но решила, что врать и придумывать какие-то несуществующие причины будет странно. — Мне сказали, что ты болеешь серьёзно. Решила проведать. Можно?       Он как-то странно выдохнул, но тут же молча отступил в сторону, пропуская её внутрь.        Квартира была небольшой, типичной для молодого человека: минималистичный ремонт, функциональная мебель. Но сейчас она выглядела заброшенной, что как-то плохо соотносилось с его характером, ведь он не раз давал ей понять, что балансирует в своей занятой жизни только благодаря порядку и четким планам. На столе — пустые грязные чашки, упаковки от каких-то таблеток, куча бумажек, ноутбук. И, к её удивлению, на спинке кресла, на столе, даже на полу — повсюду валялись белые, скомканные салфетки. И на некоторых из них Алина мельком заметила с поднимающейся все острее тревогой внутри подозрительно бурые пятна. Кровь?       Она не могла внутренне не насторожиться, даже сердце забилось ещё сильнее. Что это? Насморк? Или кашель? Почему… кровь? Это все как-то было не похоже на простой бронхит.       — Прости за беспорядок, — пробормотал он, безуспешно пытаясь собрать с пола пару салфеток и запнуть их под диван. — Не ждал гостей, особенно таких высоких.       — Ничего, — автоматически ответила она, игнорируя подколку, и её взгляд скользил по комнате, выискивая детали, пытаясь сложить странный рассыпающийся пазл воедино. — Петя, ты как? Только честно. Выглядишь… нехорошо.       — Говорю же, бронхит, — он отвернулся, подавляя новый приступ кашля. — Затянулся. Ничего, пройдёт.       Он не смотрел на неё, и вообще казалось, избегал одного только её взгляда. Как будто бы ему не было комфортно находиться с ней вот так вот близко, в одной комнате. Чуткая Алина видела это так же отчетливо, как пыль на его многочисленных книжных полках. Он и сам был напряжён, как струна, смотрел на пол, нахмурившись, так, будто пытался собрать шаткое самообладание в кучу, или увидеть там какой-то план действий, так как, его, очевидно, сильно удивило такое ее вторжение.  Алина почувствовала, как по ее спине липким холодом побежали мурашки.       Что-то было не так. Ужасно не так.       — Можно я… руки помочу? — спросила она, чтобы выиграть время, чтобы и самой вернуть капельку уверенности и решимости, которая так явно тлела в ней ещё до того, как она увидела его такого… совершенно отстраненного.        — Да, конечно, — медленно он поднял на нее голову, и его острый, странный взгляд почти что обжег её. — Ванная там, — он махнул рукой в сторону коридора.       Она прошла в маленькую, чистую, но запущенную ванную комнату — видно, что ему не особо было до уборки. Включила холодноватый свет. Умывальник был относительно чистым, но по краям раковины виднелись едва заметные брызги. Она машинально открыла кран, стала мыть руки прохладной водой, её взгляд блуждал рассеянно, не вдумчиво, но… она не могла не заметить.       На полу, у ножки ванной, лежало несколько смятых, полупрозрачных… лепестков.        Белых. С тонкими прожилками.  Они влажно блестели, призывно контрастировали с темным кафелем. И на одном из них, у самого края, алела маленькая, яркая капля крови.       Рядом, на бортике самой ванны, закатившись в угол, виднелся ещё один, целый, но тоже помятый лепесток. Они были вытянутыми, изогнутыми — перед глазами тут же возникло воспоминание пусть и о красивых и больших, но всё-таки особенно удушливых букетов.       Лилии.       Мир для Алины остановился. Звук воды из крана превратился в отдалённый гул, и она чисто машинально нажала ладонью сверху, перекрывая его.       Кровь отхлынула от лица, оставив ледяную пустоту. Она знала эти лепестки. Не по виду — белые, а не синие.        Но по сути. По тому, как они выглядели, выплюнутые, жалкие, окровавленные. Она видела такие же, только другого цвета, в своей собственной ладони бессчётное количество раз.       Ханахаки.       У Петра. Ханахаки.       Он заболел.        Этой же самой, проклятой, редчайшей болезнью, от которой нет спасения.       Вопросы били о череп звонко и больно, точно набат. В кого? Кто этот человек, который довёл до этого сильного, доброго, заботливого парня?       Нет, нет… только не он, не он, не он…       Алина зажмурилась, уговаривая себя, считая до пяти, что если она сейчас откроет глаза, то это все рассеется, как самый страшный сон.       Но лепестки так и продолжали лежать. Безжалостные, равнодушные до её животного, всепоглощающего страха за него.       А следом… неизбежная ревность, острая и ядовитая, кольнула её под рёбра, смешавшись с ужасом.        В кого он мог влюбиться? В однокурсницу? В девушку с катка? В кого-то из их общего мира? Мысль о том, что он страдает из-за другой, малодушно оказалась даже ещё хуже, чем она думала.       И тогда, как удар молнии, пронзила другая мысль, ещё более чудовищная и… безумная. Но… их близость. Их странная, болезненная связь. Могла ли она как-то… передать ему это? Заразить своей собственной несчастной любовью? Это было безумием, против всех известных (и малоизвестных) законов ханахаки. Но паника, иррациональная и всепоглощающая, уже захлёстывала её. А вместе с ней — дикая, запретная надежда. Если он болен из-за неё… то это значило, что его чувства… но нет, нет.       Такого просто не могло быть.       Она вышла из ванной на негнущихся ногах, не вытирая рук. Петя так и стоял посреди комнаты, сгорбившись, глядя в пол. Он показался ей таким беспомощным, таким сломленным.       — Петя… — её голос предательски дрогнул. Она не могла сдержаться. Слёзы, горячие и солёные, хлынули из глаз сами собой. Она пересекла комнату за два шага и обняла его, вцепившись в его худые плечи, прижимаясь лицом к его груди. — Петенька… как же так? Что с тобой? Это… это же они, да? Цветы?       Он напрягся в её объятиях, затем обмяк. Не стал ничего отрицать. Просто глухо, устало сказал:        — Откуда ты… знаешь?        — Я видела… в ванной… лепестки, — она продолжала рыдать, её тело тряслось. — О, Боже… Петя, умоляю, прости меня. Это я? Я тебя заразила? Я чудовище, черт… я тебя втянула в это… я…       Сначала в его глазах вспыхнула ярость — видимо, её такое вторжение, её слёзы, то, что она увидела его в самом унизительном состоянии, завертелось внутри него в тугой, болезненный, нервный ком. Алина почувствовала, как он крепко сжал её предплечье, словно желая просто отодвинуть её.        Но она упрямо продолжала обнимать его, её искренние, отчаянные рыдания, её слова «прости меня» — видимо, растопили эту ярость в одно мгновение.        Он обнял её в ответ, прижал к себе, уткнулся лицом в её волосы. Его сердце билось так быстро и так гулко рядом с её щекой, что её собственное почти что в отчаянии вторило ему.       — Нет, — прошептал он хрипло. — Нет, Алина. Ты не заразила. У этой болезни… совсем другая природа. Она не заразна. Иначе мир давно бы уже захлебнулся в цветах и крови. Это… совпадение. Нелепое, дурацкое, но совпадение.       — Но как? В кого? — она отстранилась, глядя ему в лицо, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. Он смотрел прямо в глаза, и она, пожалуй, ещё не видела у него такого лица — одновременно очень уязвимого, но при этом совершенно спокойного. — Петя, ты должен сказать ей! Ты должен признаться! Немедленно! Может, ещё не поздно! Она должна знать! Ты же… ты же самый лучший, самый добрый… ты заботился обо мне, а я… — её голос снова сорвался. Она умоляла его признаться другой, а внутри сжималась от боли при мысли об этой «другой».       Петя поморщился от ее слов так, будто она ему что-то противоположное по смыслу сказала, и лишь горько усмехнулся.        — Нет, Алина. Не надо. Там ноль шансов. Абсолютный ноль. Это бессмысленно. — он опять поднял взгляд на неё, и в его расширенных зрачках она увидела такую бездонную, понятную ей боль, что она снова едва не расплакалась, а он продолжал тихо говорить. — Теперь я тебя понимаю. Как никогда. Знаешь, это даже… по-своему забавно. Мы как два клоуна в одном цирке. Только цирк наш какой-то грустный.       Но Алину не успокаивала его горькая ирония. Новость о его болезни пугала её даже больше, чем её собственная.        Потому что она… она любила его. И теперь он страдал так же, как она. Из-за своей неразделенной любви. Эта мысль разрывала её на части.        Если он… так сдался, то она должна узнать, кто эта девушка, и сделать всё, чтобы та его полюбила. Это была её вина — она впутала его в эту историю, своим вторжением, своей болезнью, своей потребностью. Она испортила ему жизнь, и теперь обязана её исправить. Хотя бы в благодарность ему, даже если это будет стоить ей последних сил.       — Ладно, — тихо сказала она, снова обнимая его, уже не так порывисто, а с нежностью, в которой таилась все то её невысказанное и отчаянное. — Ладно, не говори. Но… давай я хоть чем-то помогу. Я знаю, как это… тяжело, но кое-чему научилась, мы можем здесь врача найти, в конце концов… — и она начала говорить, быстро-быстро, вспоминая все те маленькие хитрости, которые помогают пережить приступы: про капельницы, специальные ингаляции с травами, которые немного смягчают спазмы, про определённые позы для сна, облегчающие дыхание, про то, как важно пить тёплое, но не горячее, про дыхательные упражнения, которые отвлекают.       Петя слушал её, обняв за талию, прижимая к себе. Они так и стояли посреди его неубранной квартиры, среди разбросанных окровавленных платков, держась друг за друга так, словно это вообще единственное, что им обоим оставалось.       Его дыхание было неровным, она чувствовала, как его грудная клетка вздымается под её ладонью.       — Но зачем ты пришла, Алина? — спросил он наконец, после всей её тирады, уткнувшись губами в её волосы. — Только честно, как ты и сама меня просишь. По-настоящему.       Она замолчала. Правда вертелась на языке, жгла горло, как те самые лепестки.       Потому что я люблю тебя. Потому что я умираю из-за тебя. Потому что мне страшно за тебя.       Но вместо этого она прошептала:        — Мне стало хуже. А ты выглядел плохо и разговоры ходили всякие. И… я испугалась. За тебя. И за себя тоже.        Это и было правдой. Но не всей — лишь маленькой её частью.       Он вздохнул, и этот вздох перешёл в лёгкий, сдавленный кашель. Он отстранился, стараясь сдержать спазм.        — Значит, снова по старой схеме? — в его голосе прозвучала ироничная горечь. — Ты приходишь за дозой «обезболивающего», а я… а мне теперь тоже, получается… — он не договорил, но смысл был кристально понятен.       Он теперь тоже нуждался.       — Нет, — сказала она твёрже, чем ожидала сама. — Не только за этим, Петь, ну как ты… черт. Я… я хотела тебя видеть. Просто видеть.       Он изучающе смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то особенно не сдержанное, но он тут же погасил эти искры. Он кивнул в сторону дивана.       — Присядем? Я… я сейчас приберу…       — Не надо, — она остановила его, взяв за руку. — Я сама потом. Отдыхай. Это вообще все не важно сейчас…       Они сели рядом, тесно прижавшись друг к другу, будто боясь, что любое расстояние станет вдруг непереносимым. Тишина в квартире была густой, нарушаемой только их дыханием и далёким гулом города за окном.       — Белые лилии, — вдруг сказала она, не глядя на него. — Это… красиво, хоть и грустно. Очень грустно, да.       — А синие ирисы? — спросил он. — Что они значат для тебя?       Она невольно замерла. Это был прямой вопрос. Самый прямой из всех, что он ей задавал. Она могла солгать. Сказать про верность, про молчание, про недосягаемую любовь. Но глядя на его измученное лицо, на его глаза, в которых читалась та же боль, что и в её собственных, она не смогла отмахнуться, как бы сделала это раньше.        — Они значат… страх, — аккуратно, словно нащупывая каждое слово, начала шептать она. — Страх разрушить что-то хрупкое. Страх быть отвергнутой. Страх оказаться неправильной, ненужной в чужом, правильном мире. Они значат любовь, о которой нельзя говорить.       Он слушал, не двигаясь, внимательно вглядываясь в её лицо. В искусственном свете вечера длинные ресницы отбрасывали тени на его заострившиеся скулы. Потом он медленно кивнул.        — Похоже на мои лилии. Чистая, белая, идеальная любовь. Которая обречена на смерть, потому что идеал… он не для этого мира.       Они снова замолчали, но теперь молчание было другим — наполненным пониманием, сопричастностью к общему несчастью.       — Алина, — тихо начал он. — Тот человек… из-за которого ты…        — Не спрашивай, прошу, — резко перебила она, и ее голос предательски задребезжал, пока она сжимала его руку в предупреждении словно. — Пожалуйста, не спрашивай… особенно сейчас. Я не могу, я… еле держусь.       Он замолк, уважая её границы, хотя в его глазах читалось жгучее любопытство и… что-то ещё, что она не могла бы интерпретировать. Скорее всего ему просто тоже было больно от того, что у неё есть кто-то, кто не может её полюбить.       Она же думала о том, как разорвать этот порочный круг. Она должна была заставить его признаться этой своей «белой лилии». Но для этого нужно было узнать, кто она. И тогда в голове у неё созрел отчаянный, безумный план.       — Петя, — сказала она, поднимая на него глаза. — Давай… давай не будем сегодня ни о чём думать. Ни о болезнях, ни о… тех, кто их вызывает. Давай просто… будем. Вместе. Как тогда. И все…       Он смотрел на неё, и она видела, как в его глазах разгорается знакомый огонь — смесь желания, нежности и предвкушение того самого низменного наслаждения, которое на время заглушало боль. Он нуждался в этом так же отчаянно, как и она. Не только физически. Как в том самом всплеске эмоций, как в единственном доступном способе забыться.       — Ты уверена? — спросил он хрипло.        — Я уверена, — она наклонилась и поцеловала его в уголок губ, чувствуя, как он вздрагивает. — Мы поможем друг другу. Как всегда.       Он ответил на поцелуй, и в этот раз в нём не было той яростной агрессии, что была в гостиницах. Была медленная, почти болезненная нежность, смешанная с отчаянием. Они целовались на диване, среди хаоса его квартиры, и этот поцелуй был похож на прощание и на мольбу одновременно.       Потом он повёл её в спальню. Комната была в полумраке, неубранная постель была будто продолжением его разобранного состояния, но Алине было плевать на хаос. Они раздевали друг друга медленно, будто боялись спугнуть хрупкое перемирие, которое установилось между ними. Его тело казалось ей худее, чем она помнила, но мышцы были тугими и напряженными, и она видела, как они перекатывались под кожей, как дрожал пресс, когда он старался сдержать кашель.       В этот раз она взяла инициативу на себя. Целовала его плечи, грудь, шептала то самое успокаивающее, от чего у него перехватывало дыхание. Но сегодня в её словах не было цинизма. Была только жалость, любовь и безумное желание дать ему хоть каплю того забвения, которое он дарил ей. Он был так нужен ей. Весь, до каждой частички его измученного тела, каждого вздоха, каждого несдержанного хриплого стона. И эта любовь, наконец-то признанная самой себе, делала каждое прикосновение в тысячу раз острее и мучительнее.       Он отвечал ей с той же нежностью, смешанной с голодом. Он был осторожен, будто боялся сломать её, хотя именно он был более уставшим. Их близость в этот раз была не взрывной страстью, а медленным, глубоким погружением в общую боль и попыткой найти в ней хоть крупицу утешения. Это был не секс отчаяния, а скорее… обряд. Ритуал взаимного утешения двух смертельно раненных душ.       Уже после, когда он вернулся из ванной, они лежали, сплетённые в клубок конечностей, слушая, как бьются их сердца, Алина прижалась лбом к его плечу.        — Стало легче? — прошептала она.        — На время, — честно ответил он. — А тебе?        — На время, — эхом повторила она. Алина знала, что это лишь отсрочка. Что ирисы и лилии никуда не денутся. Но в этот момент, в его постели, в его объятиях, она чувствовала себя почти счастливой. И почти — в безопасности. И этот миг был дороже всего.       Она также знала, что теперь у неё есть важная задача. Узнать, кто его белая лилия. И сделать всё возможное и невозможное, чтобы соединить их. Даже если это будет последним, что она сделает.        Потому что Петя заслуживал счастья. С кем угодно. Только не с ней, приносящей лишь временное облегчение и вечную боль.       Она прижалась к нему крепче, пряча лицо, чтобы он не увидел слёз, которые снова навернулись на глаза.        Она любила его. И поэтому должна была его потерять. Таков был абсурдный, жестокий закон их общей болезни.