Окна открыты

      — Всё, это последнее из моих драгоценных запасов, — лениво протянул Блейз, откидываясь на бархатный диван.       — Ты как, уже всё высосал? — с притворным удивлением поинтересовался Тео. — Всего месяц прошёл.       — Ну, извини, не могу прожить и дня без качественных вкусняшек. Тем более, я взял мало — на каникулах возьму ещё. Пока выживаем только на магазинных запасах Хогсмида.       — По территории Хогсмида — одна выпивка для бедных, типа этого долговязого неудачника, — ядовито выпалил Тео.       — Грейнджер сегодня вышвырнула меня из комнаты невербальным заклинанием, — негромко признался Драко, опуская глаза в пол.       — Грязнокровка уделала самого слизеринского принца? Она реально исполнила мою заветную мечту! — почти обрадовался Нотт, саркастически ухмыляясь.       — Откуда у неё такие навыки? Она же... не могла... — запнулся Блейз, заметив, как Малфой бросил на Тео уничтожающий взгляд после той оскорбительной реплики о Грейнджер.       Драко мгновенно понял причину этой красноречивой паузы. Проницательный Забини всегда улавливал малейшие изменения — будь то дрожь в голосе или тень эмоции в глазах. В этой почти магической наблюдательности и заключалась вся суть Блейза. Именно за это Малфой испытывал к нему неподдельное уважение.       — Я бы вам описал, в каком непередаваемом шоке я был, если бы не эти вездесущие первокурсники, которые так и норовят на нас донести, — с раздражением произнёс Драко, бросая взгляд на дверь. — А так... приходится держать язык за зубами.       — Ты уже первокурсников испугался? Каким же мягкотелым ты стал, чувак! — язвительно рассмеялся Тео.       — Отвалите! Потом сами же отрабатываете наказание у вонючего лесника, — пробурчал Драко, отворачиваясь.       Из-за скудного выбора алкоголя беседа не клеилась. Дело было не в том, что они общались только пьяными — просто за эту напряжённую неделю все измотались, и выпить было единственным способом расслабиться.       — Как-то уныло сидим. Самое время для моего огненного стриптиза! — всё ещё хохоча, предложил Тео.       — Ради Салазара, я пожалуй воздержусь от этого сомнительного зрелища, — начал Драко, делая движение к выходу.       — Ладно! Раз вы отказываетесь от моего представления, предложу нечто более увлекательное, — Нотт театрально замолчал, выжидающе оглядывая компанию. — Правда или действие с Веритасерумом.       — О, зелье правды! Тео, как ты его раздобыл? — воскликнула Пэнси, появляясь в дверях как призрак.       Все повернулись к ней с изумлёнными лицами — никто не заметил, когда она успела войти.       — Сварил, — самодовольно похвастался кудрявый.       — Вот это действительно интересно, — оценивающе ухмыльнулся Блейз.       — Я составлю вам компанию, — томно произнесла Паркинсон, опускаясь на изумрудное кресло и игриво обвивая руками шею Драко.       — Как пожелаешь, — ледяно парировал Малфой, оставаясь неподвижным.       — Так, я первый! Выбираю правду, — уверенно заявил Блейз, делая небольшой глоток мутного зелья.       — Кто тебе нравится? — с легкой невинностью спросила Дафна, появляясь из теней.       Все снова повернулись к внезапно возникшей девушке.       — Ханна Эббот, — без тени смущения ответил Забини, с хищной улыбкой.       — Пуффендуйка?! — фальшиво возмутилась Паркинсон.       — Если бы вы слышали, как она страстно стонала моё имя, она бы и вам понравилась! — с наигранным жаром заявил Блейз.       — Ладно, твой ход, Пэнси. Правда или действие? — перевёл дух Тео.       — Действие! — мгновенно откликнулась слизеринка, изящно заправляя прядь волос за ухо.       — Тогда поцелуй Нотта! — с деланной сладостью улыбнулась Дафна.       — Легче лёгкого, — презрительно фыркнула Паркинсон. Она подошла к Теодору и впилась в его губы страстным поцелуем, игриво кусая нижнюю губу. Они оторвались друг от друга с притворно страстным вздохом, переглядываясь с циничными ухмылками.       — Думали, мне слабо? Правды вы от меня не дождётесь! — торжествующе рассмеялась Пэнси. — Так, теперь очередь Драко.       — Правда, — отрезал Малфой, и в его голосе звенела сталь. Он бы давно ушёл, если бы не эта дурацкая затея — ему отчаянно хотелось услышать ответы на вопросы, в которых он боялся признаться даже самому себе.       — О ком ты постоянно думаешь в последнее время? — спросил Блейз, протягивая ему почти полный флакон.       Глаза Драко расширились. Её имя жгло язык, но произнеси он его вслух — и ничего уже нельзя будет исправить. К счастью, Малфой был истинным слизеринцем, и его врождённая хитрость сработала безупречно. Он почти незаметно взмахнул палочкой, создавая вокруг себя невидимый шумоподавляющий купол, и, прикрывая рот ладонью, прошептал в звенящей тишине:       — Гермиона Грейнджер.

***

      Гермиона с трудом доковыляла до башни. Натянутая улыбка в кабинете МакГонагалл, та, что должна была скрыть её истинное состояние, далась ей невероятно тяжело. Чувство было таким, словно дементор высасывал её душу неделю напролёт.       Гриффиндорка зашла в гостиную и с облегчением выдохнула — в комнате царила пустота. Эта тишина наконец позволяла ей остаться наедине со своей внутренней опустошённостью, давала возможность по-настоящему пострадать.       Она сделала несколько тяжёлых, неуверенных шагов по направлению к своей комнате, но не успела пройти и десяти шагов, как её ноги подкосились, и она рухнула на холодный каменный пол, погрузившись в беспамятство.       — Грейнджер, чёрт возьми, что с тобой произошло? — крикнул Драко, встряхивая её за плечи. В его глазах, помутнённых алкогольной дымкой, отчётливо читался неподдельный страх.       — Малфой, опять боишься, что тебя привлекут к моему убийству? — прошептала Гермиона бледными, безжизненными губами.       — Как смешно. Раз уж ты в состоянии шутить, тогда я пошёл. До комнаты доберёшься сама, — он сделал резкое движение, чтобы уйти.       — Стой! Ты... ты сейчас мне необходим. Как минимум, в некоторых вопросах, — выдохнула Грейнджер.       Это была странная, отчаянная просьба, но именно этого — чтобы он был рядом в этот непонятный и болезненный период — она хотела больше всего. Завтра ей в любом случае будет хуже, а сегодня она могла позволить себе эту слабость — просьбу или просто душевные терзания.       — Ладно. Две минуты. Не хочу слушать душераздирающие истории от грязнокровок, — протараторил Малфой, скрестив руки на груди.       Услышав это слово, Гермиону снова затрясло от беззвучных рыданий. Её тело содрогалось в истерике, а прерывистые всхлипы звучали так, будто она вот-вот задохнётся. Она закрыла лицо дрожащими ладонями, пытаясь спрятаться от всего мира.       — Что происходит?! — закричал Драко ещё громче, его собственный голос выдавал панику. — Гермиона, что случилось? Скажи, иначе я сию же секунду отвезу тебя в Мунго как психически нездоровую!       — Хах, — с горькой истерикой выдохнула она, — ещё одна чистокровная волшебница сошла с ума.       Взгляд Малфоя забегал по комнате, бессмысленно выискивая ответ или хоть что-то, что могло бы её успокоить.       Единственное, чего он жаждал сейчас, — это чтобы эти душераздирающие рыдания прекратились. Осознание этого съедало его изнутри, но звук её страданий ранил куда сильнее.       — Что ты несешь? Что значит «ещё одна чистокровная»? Не молчи!       — Всё это время... всё это время я была чистокровной, — прорыдала она, с трудом выговаривая слова. — Я происхожу из древнего итальянского рода чистокровных волшебников, семьи Долори.       Малфой остолбенел. Это признание сносило все его устоявшиеся принципы одним махом. Оно кардинально меняло всю картину мира. Значит... значит, у них с Грейнджер есть шанс? Неужели?       — И это... слёзы счастья, что ли? — спокойно, почти тихо произнёс он, хотя по его растерянному, непривычно открытому взгляду было ясно, что он в глубочайшем шоке.       — НЕТ, Малфой! Я не знаю, как мне теперь быть! Вся моя борьба за права маглорождённых... всё было зря! Как я теперь могу помогать им, будучи такой же, как Белатрисса? — голос её срывался, полный отчаяния и самоотвращения.       — Грейнджер, — прошептал он, неожиданно мягко смахивая пальцем слезу с её пылающей щеки. — Такие, как моя тётка, рождаются сумасшедшими. Ты — не она. И твоя борьба не перестаёт существовать из-за твоей крови. Ты можешь продолжать бороться, если захочешь.       Гермиона подняла на него заплаканные глаза. Его обычная маска дала трещину, и теперь он смотрел на неё с ноткой несвойственной ему нежности и глухой тоски.       Она инстинктивно прикоснулась пальцами к тому месту на щеке, где только что лежала его рука, и закрыла веки, понемногу успокаиваясь.       — А если... если все эти предубеждения проснутся во мне? Что мне тогда делать? — тихо, почти ребёнком, спросила она.       — Все предубеждения о крови — это навязанная свыше дрессировка. Тебя никогда так не воспитывали. У тебя в голове нет этого приказа — ненавидеть всех маглорождённых, — Драко криво усмехнулся. — Да и ненавидеть или нет — это выбор каждого. С этим можно бороться. Твои две минуты давно истекли. Тебе пора в комнату.

***

      Прошло два часа. Тишина за стеной свидетельствовала, что Гермиона наконец успокоилась — по крайней мере, из её комнаты больше не доносились приглушённые всхлипы. Видимо, пережитый шок был так велик, что она не смогла сотворить даже простейшее заглушающее заклинание.       Малфой поднимался к себе, но, мельком бросив взгляд на её дверь, замер. Дверь была приоткрыта, а внутри, на подоконнике, сидела недвижимая фигура. Гермиона раскачивалась в такт собственному дыханию, словно маятник. На её бледном лице застыла слабая, натянутая улыбка — жутковатая гримаса, будто она пыталась утешить саму себя или в последний раз улыбалась перед тем, как совершить нечто необратимое.       Мысль о том, что девушка может шагнуть в пустоту, ударила в сознание Драко с обжигающей ясностью. Он тут же ворвался в комнату.       — Грейнджер! Немедленно слезь с окна! — его голос сорвался, в нём не было и тени привычной злобы, только чистая, нефильтрованная паника.       Гермиона медленно повернула к нему голову. В её глазах не было слёз — лишь пугающая, бездонная пустота.       — Отстань, Малфой. Я просто смотрю в окно, — её голос был ровным и безжизненным, как гладь озера в безветренную ночь. — Я очень люблю смотреть в окно ночью. Ты видишь всех... а тебя не видит никто. Можно просто исчезнуть, и никто не заметит.       Эти слова вонзились в него острее любого заклинания. Он не стал спорить. Он просто пересек комнату за три широких шага, схватил её за плечи и стащил с подоконника. Она грузно упала ему на грудь, не сопротивляясь, её тело было обмякшим и безвольным, как у тряпичной куклы. Он прижимал её к себе, чувствуя, как всё её существо беззвучно сотрясает мелкая дрожь.       — Замолчи, — прошептал он ей в волосы, и это прозвучало не как приказ, а как искренняя, отчаянная мольба. — Просто замолчи.       И его губы сами нашли её губы в полумраке. Этот поцелуй не был ни нежным, ни яростным. Он был горьким и отчаянным. Это был поцелуй-спасение, поцелуй-заклинание, призванное вернуть её из той пугающей пустоты, в которую она ускользала. Он был солью от её слёз и противоядием от его собственного смятения.       Он повёл её к кровати, и она покорно шла, всё ещё глядя на него широкими, невидящими глазами. Одежда падала на пол безмолвными свидетельствами происходящего, как ненужные доспехи. Когда он, наконец, прикоснулся к её обнажённой коже, по её телу пробежала долгожданная дрожь — не истерики, а пробуждающейся жизни.       Он входил в неё медленно, давая ей время ощутить каждое движение, вернуться в своё тело. И она наконец откликнулась — не стонами, а глубоким, сдавленным рыданием, в котором выплеснулась вся накопленная боль, страх и одиночество. Её пальцы впились в его плечи, цепляясь за него как за единственную опору в рушащемся мире, а её тело, прежде обмякшее, внезапно выгнулось навстречу. Он шептал ей что-то бессвязное — не слова любви, а обрывки фраз, похожие на заклинания: «Ты здесь», «Я здесь», «Дыши, просто дыши».       В этот миг не было чистоты крови, не было вражды, не было прошлого и будущего. Было только тёмное убежище этой комнаты и два сломленных человека, нашедших в другом живое доказательство того, что они ещё живы.       Когда волна отчаяния и боли отхлынула, в комнате повисла тяжёлая, зыбкая тишина. Они лежали, сплетённые, их сердца всё ещё отбивали частый, неровный ритм. Лунный свет падал на её лицо, и он увидел, как в её глазах медленно возвращается осознание. Осознание того, кто они, и что только что произошло.       И это осознание било больнее, чем любая физическая боль.       Драко замер, глядя на неё. Маска, дававшая трещину, снова начала срастаться, но под ней бушевал настоящий ураган. Весь его мир, только что перевернувшийся с ног на голову из-за её тайны, теперь рухнул окончательно. Он не мог остаться. Остаться значило признать, что это что-то значит. Признать, что он нуждается в этом. В ней.       Его тело напряглось. Он резко, почти грубо, отстранился, разрывая физическую связь, которая секунду назад была их единственным спасением.       — Мне нужно идти, — его голос прозвучал хрипло и чуждо.       Он не смотрел на неё, поднимаясь с кровати и торопливо натягивая разбросанную одежду. Каждое его движение было отрепетированным побегом.       Гермиона не проронила ни слова. Она лишь притянула к себе прохладное одеяло, чувствуя, как тепло его тела быстро уступает место проникающему ночному холоду. Она слышала, как он движется к двери, не оборачиваясь.       Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.       Она осталась одна. Слёз больше не было. Была только оглушительная тишина и леденящий холод в тех местах, где секунду назад было его тепло. Она медленно повернулась к окну, за которым начинал розоветь рассвет. Мир, который она видела, но который не видел её, возвращался. И ей снова предстояло в нём исчезнуть.