Театр забытых

Карнавал оживал всякий раз, когда наступала ночь. Сначала — слабое свечение за горизонтом, потом вспышки огней, и вот уже в небе расцветали фейерверки, окрашивая бесконечный туман вокруг шатра. Огромный купол сиял всеми цветами, будто был сделан из драгоценных камней, а внутри него — шум, музыка, смех. Каждый вечер артисты выходили на сцену, и каждый вечер публика ждала их. Толпа была там, за барьером света, в темноте, но аплодисменты звучали так мощно, что шатёр дрожал. Иногда казалось, что публика вовсе не из людей, а из самих звуков и теней, хлопающих в ладони в такт. Но артисты не думали об этом — они знали одно: чем громче аплодисменты, тем дольше продлится их сияние. Сегодня первой выходила она. Мэнди стояла у кулис, поправляя складки своего платья. Оно сияло, как сотканное из сахара, переливалось мягкими розовыми и золотыми оттенками. На волосах — цветы, будто из её «Сладкого сада». В руках микрофон, тяжёлый, холодный, но привычный. Она сделала глубокий вдох. — Ну что, звездулька, готова ослепить их? — за спиной раздался знакомый голос. Честер, в своём пёстром костюме шута, сидел на ящике и крутил в руках одну из своих масок. Сегодня он выбрал маску с широкой улыбкой, но глаза его прятались в тени. Мэнди не посмотрела на него. — Готова, — ответила она тихо, хотя сердце билось так, будто собиралось выскочить наружу. Честер щёлкнул пальцами, и в воздухе вспыхнули искры. — Держи в голове одну простую вещь: они хлопают не потому, что ты идеальна. А потому что ты настоящая. Она хотела ответить, но в этот момент прожекторы вспыхнули, и Конферансье протянул руку на сцену. — Встречайте! Звезда нашего шоу! Та, чей голос дарит свет даже в самую тёмную ночь! — его голос гремел, словно колокол. — Мэнди! И шатёр взорвался аплодисментами. Она шагнула вперёд. На миг всё стихло, только гул в её ушах и тысячи невидимых глаз, устремлённых на неё. Но как только первые ноты вырвались из её горла, шатёр ожил снова. Её голос был чистым, кристальным, он переливался, как стёклышки витража. Казалось, он наполнял пространство сладким запахом цветов и тёплым сиянием. Каждое слово проникало прямо в сердце, и публика ревела от восторга. Мэнди пела, а сама думала: «Зачем? Для кого?» Но с каждой волной аплодисментов её сомнения уходили. Она чувствовала, как внутри становится тепло и легко, будто её голос действительно делает этот мир ярче. А потом — хлопок, и на сцену выскочил Честер. Он выкрутил сальто, едва не свалился на пол, но в последний момент вытащил из рукава связку фейерверков, зажёг и взметнул вверх. Шатёр наполнился смехом. — А вот и я! — он размахивал руками. — Ваш любимый клоун, ваш бедный шут, ваш единственный повод забыть, что вы смертны! Он прыгал, разыгрывал падения, словно спотыкался на ровном месте. Маска на его лице улыбалась, но где-то внутри его смех звучал слишком громко, слишком отчаянно. Никто этого не замечал, кроме Мэнди. Они выступали вместе: её голос и его хаос создавали гармонию. Она — светлая мелодия, он — искра, разрывающая тьму. Финал был всегда одинаков: он снимает маску, подбрасывает её в воздух, она поёт последние ноты, и зал взрывается аплодисментами. И вот снова: фейерверк, блеск, крики восторга. Занавес опустился. За ним всё стихло. Публика исчезла, свет погас, шатёр стал тихим и пустым. Артисты остались одни. — Ну, как тебе? — Честер подскочил к Мэнди, жонглируя своими масками. — Опять заставила всех плакать, маленькая сирена. Она села на стул, устало убрав волосы с лица. — Не «всех». Только тех, кто слушает. Честер присвистнул. — Ого, философия пошла. А то я уж думал, что в тебе только сахар и цветочки. Мэнди кинула в него подушку с кресла, и Честер упал на пол театрально, разыграв «смерть шута». Она не выдержала и засмеялась. И в этой тишине, без публики, смех был настоящим. Но за пределами шатра туман шевелился. Кто-то, или что-то, всегда следило за ними.