Театр забытых

Вечер в Карнавале всегда был особенным. После последнего шоу арена стихала, фанфары смолкали, огни шатра тускнели, и казалось, будто огромный зверь наконец лёг спать. Артисты расходились по своим закоулкам — кто грим смывать, кто костюмы чинить, кто просто валиться с ног.

Но иногда они оставались вместе. Сегодня Мэнди сидела на ковре возле старого сундука, рядом с Честером, а напротив — ещё несколько артистов их возраста. Все они были уставшие, но весёлые, и вместо того чтобы ложиться, болтали и перебрасывались шутками. — Вот скажите, — протянул один мальчишка в маске, — вы когда-нибудь пытались заглянуть за чёрную завесу, которая висит в дальнем коридоре? — Дурак! — тут же шикнула девочка в блестящем плаще. — Говорят, тот, кто туда заходит, возвращается без лица! — О-о-о, — протянул Честер, специально сделав голос глухим и жутким. — А если без лица, то публика тебя не узнает… и ты исчезаешь навсегда! Дети прыснули, кто-то нарочно дёрнул за кулису и резко отдёрнул руку, будто она могла укусить. Мэнди усмехнулась, но внутри почувствовала холодок. Она слышала и другие истории. Кто-то шептал, что за шатром — только туман, и если шагнуть слишком далеко, ноги начнут проваливаться. Кто-то говорил, что зеркало в кладовой способно показать твой «прошлый облик», но стоит взглянуть слишком долго — и тебя затянет в стекло. — Всё это сказки, — вдруг спокойно сказал Честер. Все обернулись на него. Он вертел в руках маску, словно небрежно, но глаза блестели серьёзностью. — Подумаешь, завеса, зеркало… Конферансье просто не хочет, чтобы мы лезли куда не положено. Так проще управлять. — Честер! — воскликнула Мэнди, и её голос прозвучал слишком резко. Она сама удивилась, как сильно испугалась. — Не говори так… Он взглянул на неё и мягко улыбнулся. — Ладно-ладно, я шучу. Но Мэнди знала: он не шутил. Они ещё долго болтали, но смех постепенно стихал. Каждый ушёл в свою комнату, а Мэнди осталась сидеть на ковре. Карнавал казался вечным, как сама ночь. Но впервые она почувствовала: вечность может быть и клеткой. Постепенно разговор стихал. Один за другим артисты поднимались, зевая и натягивая на плечи халаты. Кто-то пожелал доброй ночи, кто-то тихо насвистывал себе под нос. Сундук захлопнулся, свечи погасли, и в коридоре повисла тишина. Мэнди и Честер остались вдвоём. Девушка провела рукой по ковру, собирая в кучку осыпавшиеся блёстки, и задумчиво сказала: — Знаешь… иногда мне кажется, что мы и правда как дети. Верим в сказки, придумываем себе чудовищ, боимся выходить за линию, которую нам нарисовали. Честер присел рядом, склонился ближе. — А может, это не мы придумали? Может, нам просто удобно верить. Так проще жить. — Тебе удобно? — Мэнди вскинула на него глаза. Он усмехнулся, но без озорства: — Не очень. Я не люблю, когда меня держат на поводке. Даже если поводок блестящий. Она посмотрела на его руки — тонкие пальцы сжимали маску так, будто он мог её раздавить. — Ты правда думаешь, что все эти табу… придуманы? — спросила она почти шёпотом. — Конечно, — ответил он слишком быстро. Потом замялся, понизил голос: — Или, по крайней мере, часть из них. Зеркало, завеса, шаги за шатром… звучит так, будто нас специально пугают. Чтобы мы не пытались искать. — Искать что? Честер взглянул на неё. На секунду в его глазах мелькнуло что-то странное — тоска, не свойственная вечному шуту. — Что-то большее, чем сцена, — сказал он тихо. Мэнди прикусила губу. Хотела ответить, но не нашла слов. За стеной шатра загремела музыка — где-то вдалеке оркестр репетировал мелодию для завтрашнего выступления. Но здесь, в полутьме, казалось, что Карнавал затаил дыхание, подслушивая их разговор. Мэнди осторожно взяла у него маску и положила на сундук. — Мне страшно, когда ты так говоришь, — призналась она. Честер хмыкнул, но мягко. — А мне страшно, что мы однажды проснёмся и поймём: вся жизнь прошла на арене. И всё, что у нас было… это только шоу. Он улыбнулся, но в улыбке не было смеха. И в ту ночь Мэнди впервые почувствовала: за всеми правилами и страшилками скрывается правда, к которой она пока не готова прикоснуться.