Муза моего сердца

Вот так и пролетела неделя. Шумно, и очень нелепо, оставив в воздухе квартиры ощущение сюрреалистичного дурдома. Генри привык к тихому, одинокому существованию, где один день был точной калькой другого, и это его не смущало; стабильность – это всегда хорошо. И вот в эту равномерную цепочку дней ворвалось нечто абсолютно инородное и беспокойное. Теперь его мир, откалиброванный на тишину, наполняли чужие звуки, и Генри не испытывал к ним ничего, кроме накапливающегося раздражения. Слышишь оперное пение из ванной? Так это Энджел устроил сольный концерт для кафеля и потолка. Посреди ночи слышишь, как что то кряхтит на кухне? Не спеши доставать пистолет из под подушки, это всего лишь твой непутëвый временный сосед пытается как можно тише поднять графин с водой. Но шум это лишь пол беды. Хуже того, Энджел оказался приставучим. Слишком приставучим. После того дня, когда Генри, движимый помутнением, раскошелился в магазине на средства гигиены для него, в парне будто щёлкнул какой-то тумблер. Он стал пытаться "отблагодарить". И способ, судя по всему, у него в арсенале был ровно один, а если быть точнее, то два. За каких то 3 дня Генри поднимал его с колен как минимум 4 раза, и с каждым разом в его глазах читалось всë большее непонимание. Это уже даже было не смешно, и даже на против, довольно пугающе. В тот день случился сбой в ритме их сосуществования. Генри вернулся домой с особенно тяжёлой смены — восемь часов подряд снимал капризную модель для рекламы парфюма, и теперь у него болели спина, глаза и всё, что могло болеть от яркого света и стояния в одной и той же позе на протяжении всего рабочего дня. Он сбросил куртку на пол, и прямиком направился в свою спальню, мечтая только о тишине и горизонтальном положении. Но тишины увы, в его жизни видимо не будет ещë долгое время. На краю его же кровати, болтая ногами, лежал Энджел. Он был в тех же спортивных штанах, но сверху – ничего. Только бледная, исчерченная едва зажившими царапинами кожа, от чего становилось только противнее от происходящего.На лице как обычно приторная ухмылочка. – Привет, – сказал он, и голос его звучал нарочито бархатисто, как в дешманском порно. — Долгий день? Выглядишь уставшим. Может, помочь… расслабиться? –парень нарочно растянулся на одеялах. Генри остановился в дверном проëме. В силу усталости, у него не было даже сил на то, чтобы читать нотации. Он измученно провëл рукой по лицу. –Немедленно свали с моей кровати. — процедил мужчина. В его голосе прозвучала такая стальная строгость, что полуулыбка на лице Энджела дрогнула.– И надень что-нибудь. – Ой, ну что ты такой… – Энджел сделал вид, что обиделся, и резко сел. Он сделал шаг навстречу, его рука потянулась, чтобы коснуться предплечья. — Я просто хотел отблагодарить. Позволь мне хоть что-то для тебя сделать. Его пальцы почти прикоснулись к нему, прежде чем Генри схватил руку на половине пути. Он просто посмотрел на эти тонкие пальцы, отмечая то, как они покрыты многочисленными мозолями, а затем медленно поднял взгляд на его лицо. – Да почему...– – Слушай, у меня нет сейчас сил на то, чтобы объяснять тебе очевидные вещи. Просто прекращай уже вести себя как подзаборная проститутка. Мне казалось, что ты выше этого. На лице Энджела на миг отразилось искреннее, почти детское недоумение, и даже отблеск обиды, будто он показал человеку свой самый ценный трюк, а тот лишь пожал плечами. Было странно и немного жутко видеть эту пустоту за мгновенно смытым кокетством. "У этого парня что ли все мозги вытрахали?" – подумал Генри с внезапной ясностью. Или просто вытрахали из него всё, что не было связано с этой единственной, извращённой валютой, на которую он привык обменивать всё на свете, включая, видимо, и простую человеческую признательность. –Да...Да ты просто не понимаешь, от чего отказываешься! Теряешь такой шанс. – Он фыркнул и сделал надменный вид,словно его только что оскорбили, схватил с комода свою футболку и, пятясь, выбежал из комнаты. Бог знает что у него в этот момент творилось в голове на самом деле... Генри закрыл дверь, прислонился к ней спиной и провёл рукой по лицу. В воздухе ещё витал призрак дешёвого парфюма, которым, видимо, брызгался Энджел для полноты картины. Генри открыл окно, впуская холод. Он не чувствовал победы. Он чувствовал лишь горечь и усталое сострадание к тому, кого так основательно сломали, что даже попытка сказать "спасибо" превращалась у него в непристойное предложение. После этого Энджел немного поумерил свой пыл. По крайней мере так показалось по началу. Однако приставучесть на этом не заканчивалась. Она проявлялась и в других формах. К примеру, этот парень постоянно лез туда, куда не надо. Поняв, что в этом доме помимо самобичевания дел нет, он видимо решил как то разнообразить быт. Генри, только что вернувшийся с выматывающей коммерческой съёмки в душном павильоне, замер на пороге, медленно вдыхая "аромат". В квартире пахло горелым, с явными нотами подгоревшего масла и какой-то синтетики. По его лицу пробежала судорога усталого раздражения. Он прошёл на кухню. На плите стояла пустая, закопчённая сковорода. Рядом валялась упаковка от замороженных полуфабрикатов. Судя по всему, кто-то разогрел их на максимальном огне и благополучно забыл. Энджел сидел на балконе, курил, глядя куда-то вдаль. Услышав шаги, он обернулся, и на его лице мелькнуло что-то вроде вины, но тут же сменилось привычным безразличием. – Это что за фокусы ? – спросил Генри, указывая подбородком на сковороду. – Эксперимент, – буркнул Энджел, отворачиваясь к улице. – Захотелось картошки. Не получилось. – "Не получилось", – повторил Генри, передразнивая. Он подошёл к плите, взял раскалённую ручку сковороды через прихватку и швырнул её в раковину, где та грохнулась с оглушительным лязгом. – Ты мог спалить не только ужин, но и всю квартиру. Вместе с нами. Тебе это в голову не приходило? Или там, где ты обычно обитаешь, за такими вещами специально обученные люди следят? Энджел резко обернулся, и в его глазах вспыхнул ядовитый огонёк. Он начал яростно жестикулировать руками. — Ой, извините, ваша светлость! Не знал, что на кухне у вас священная земля, куда мне, смердy, ступать запрещено! Просто с голоду помереть не захотелось, раз уж ты из милости кормишь только консервами и яичницей! –немного насупившись, он добавил тише – Я умею готовить, честно...Просто последние пару лет не делал этого из за не надобности, и совсем разучился сковородку в руках держать... Генри не ответил сразу. Он открыл окно на кухне, впуская внутрь поток холодного воздуха, чтобы выветрить запах гари. Потом достал из холодильника пачку яиц, помидор, луковицу. – Подойди сюда. – сказал он, не глядя на балкон. – Чего? – Энджел нахмурился, не двигаясь с места. — Ты сказал, с голоду помереть не хочешь. Значит, будешь переучиваться готовить то, что не сожжёшь. – Генри поставил на плиту чистую сковороду и включил огонь на средний уровень. — Или ты только умеешь портить то, до чего дотрагиваешься? Это явно был вызов. Энджел медленно затушил сигарету, встал и зашёл на кухню. Тот вечер они провели на кухне, под отрывистые указания Генри и неуверенные ответы Энджела. Квартира пропахла жареным луком, специями и чем-то ещё – живым. А потом они ели приготовленный омлет с овощами, который Энджел, под строгим надзором, приготовил сам. Он был пересоленным, разъехавшимся, но это не сомненно было лучше, чем тушëнка из консервов. Последующие дни снова втянули их в привычный водоворот молчаливого сосуществования. Однако зерно необходимости было посеяно. Идея, что так продолжаться не может, зрела в Генри с каждым днём, тяжелея, как нарыв. Он старался не думать о дальнейшем будущем парня, нельзя к нему привязываться, это уже совсем не его дело. И вот, Генри решился. Повод был формальный – неделя, о которой они условно договорились, истекла. Он сидел в своём кресле, наблюдая, как Энджел снова бесцельно листает что-то на телефоне, и чувствовал, как слова сами складываются в горле в связное предложение. Напряжëнная тишина в комнате была густой, почти осязаемой. И он наконец нарушил еë. – Послушай, – начал Генри, и его голос, привыкший к командам, прозвучал в тишине слишком громко и резко. – Неделя вышла. Пора бы уже подумать о… Он хотел сказать "о твоих дальнейших планах". Хотел предложить помочь найти хостел, комнату, любую крышу над головой, которая не будет связана с ним и его рискованным укрывательством. Он собирался быть твёрдым, но не жестоким. Но судьба, или просто чьё-то нетерпение, не дало ему даже начать. Его слова намертво перерубил другой звук. Яростный стук во входную дверь. И время словно остановилось. Чашка в руке Генри застыла на полпути к губам. Взгляд его, секунду назад сосредоточенный на Энджеле, стал остекленевшим и острым. На лице парня, только что расслабленном от скуки, мгновенно исказилась маска животного ужаса. Вся кровь отхлынула, оставив кожу мертвенно-бледной. Его глаза, огромные и полные немой мольбы, впились в Генри: "Скажи, что это не то, о чём я думаю". Но жестокой реальности было плевать на их надежды. Грохот повторился, ещё сильнее, превратившись в нечленораздельный рёв. И сквозь толщу дерева прорвался истеричный крик с узнаваемым испанским акцентом: – Энджел!!! Ты блядская шлюха, я знаю, что ты там!! Не осталось сомнений о том, кто стоит снаружи. Энджел с ужасом посмотрел на свой телефон. Ну конечно, чëрт возьми, он его выследил! О чëм он вообще думал...Надо было с самого начала выкинуть этот грëбанный мобильник... Его дыхание стало более прерывистым. Кажется, у него началась паническая атака. –Если ты сейчас же не откроешь, то я выбью дверь!!! Времени на раздумье не осталось от слова совсем. Выход был один – бежать. Генри поставил чашку без единого звука. Одними только губами он процедил: –Собирайся, бегом... Парень напротив, сжавшись в комок, лишь кивнул головой и дрожащими руками схватил сумку – единственная вещь, которая у него осталась после побега. –Но, каким образом...– –Не задавай лишних вопросов, если хочешь жить. Генри вытащил из тумбочки пистолет. Медленными шагами он подошëл к двери, и поманил Энджела за собой. Крики за дверью становятся нечленораздельной смесью испанского и английского. –На счëт три, ты выбегаешь и со всех ног бежишь к машине... Раз...два... Он поворачивает ручку двери. –Три! Ногой он распахивает дверь, которая прилетает Валентино чуть ли не в лицо, и даже не дав ему опомниться, нажимает на курок. Раздаëтся несколько оглушительных выстрелов, а затем истошный крик. ––––– Энджел уже не думал. Им двигал лишь животный инстинкт. Он рванул с места, проскочив в распахнутую дверь боком, не глядя по сторонам, не видя ничего, кроме конца коридора, залитого тусклым светом аварийной лампы. В голове только оглушающий рой. Генри убил его? Откуда у него пистолет? Что вообще сейчас происходит? В ушах – тот противный писк, перекрывающий всё. Он вылетел на лестничную клетку, почти падая с последних ступеней, и выбежал в ночь. Холодный воздух ударил по лицу, но не принёс ясности. Он метался взглядом по тёмной улице, пытаясь вспомнить, узнать среди десятка одинаковых теней нужную машину Генри. Где он? Какой номер? Цвет? Его память, парализованная адреналином и паникой, выдавала лишь смутный образ ржавого борта и треснувшего зеркала. Он стоял, задыхаясь, оглядываясь на чёрный провал подъезда, откуда вот-вот мог вынырнуть кто угодно. К великому счастью, Генри задерживается недолго. Его быстрые шаги гулко отдаются по асфальту парковки. Он вылетает из подъезда а стремительной рысью человека, знающего, что каждая секунда на счету. Его дыхание сбито от адреналина и предельной концентрации. В одной руке он сжимает ключи, в другой, опущенной вдоль бедра и прикрытой складками куртки, всё ещё чувствуется металлический вес пистолета. – Бегом, бегом, вон туда! – его голос рассекает ночную тишину. Он указывает подбородком в сторону припаркованного в тени старого седана. Энджел, ослеплённый паникой и оглушительным звоном в ушах, мечется взглядом по стоянке, пока его взгляд не находит указанный автомобиль. Он бросается к нему, спотыкаясь о бордюр. Его пальцы скользят по мокрой металлической поверхности, пытаясь найти ручку. Дверь с неприятным скрипом поддаётся. Генри уже рядом. Одним движением он отпирает свою сторону, швыряет сумку Энджела на заднее сиденье и буквально вталкивает его внутрь. Сам запрыгивает за руль, даже не закрывая до конца дверь. Ключ поворачивается в замке, двигатель, после пары предательских секунд ворчания, рычит и оживает. Тусклые фары вспарывают темноту. В этот момент из чёрного провала подъезда вываливается тёмная фигура. Валентино, шатаясь, держится за косяк. Он держится за колено, из которого хлещет кровь. Его лицо искажено неконтролируемой яростью. Он что-то кричит, но слова тонут в шуме двигателя и в том же оглушительном звоне, что засел в ушах у беглецов. Генри не смотрит на него. Его взгляд прикован к зеркалу заднего вида и к дороге впереди. Он с силой давит на газ, и старый седан срывается с места, оставляя за собой лишь клочья выхлопного дыма да фигуру, медленно оседающую на мокрые ступени. Машина ныряет в боковую улицу, затем в следующую, сливаясь с ночным потоком машин. В салоне висит мëртвая тишина, прежде чем Энджел осознаëт что вообще только что произошло. –Это что блять вообще было...Откуда у тебя пистолет!? –Послушай, это... – – Да кто ты вообще такой!?? Бывший коп!? –Да послушай же...! –Куда мы вообще блять едем, собираешься сдать меня полиции!? –ДА ЗАКРОЙ ТЫ СВОЙ РОТ ХОТЬ НА СЕКУНДУ! Энджел резко закрывает рот и испуганно прижимается к сиденью. Генри потирает переносицу. –Прости... Мне надо переварить всë произошедшее, давай потом...– устало молвит мужчина. Энджел прижался лбом к холодному стеклу, обхватив колени руками так крепко, будто пытался собрать воедино рассыпавшиеся осколки самого себя. За окном проносился Нью-Йорк. Каждый огонёк возникал и тут же исчезал, как мимолётная мысль, которую страшно додумать до конца. Тишина в салоне была тяжело, нарушаемой лишь навязчивым гулом двигателя и свистом ветра в неплотно прикрытое окно. Энджел копил смелость несколько долгих минут, прежде чем выдавить из себя шёпот, который прозвучал оглушительно громко: – Так… ты его…– он не смог договорить, застряв между надеждой и ужасом. Генри, не сводя глаз с дороги, лишь слегка повернул голову. – А? Нет, – бросил он. – Я просто прострелил ему колено. В глубине души, Энджел почувствовал странное разочарование. А потом пришло отрезвляющее облегчение. Значит, у них хотя бы есть ещë какое то время на побег. Сбежать... Мысль пронеслась, как вспышка молнии. Но куда? Реальность накрыла его с новой силой. Они теперь не просто беглецы. Они – преступники. Нападение с огнестрелом. По одному только капризу Валентино, Вокс поднимет всю компанию на уши, и их из под земли достанут. Вокстек, эта махина, способная перемолоть кого угодно, уже, наверное, начала скрипеть шестернями. А если найдут… Энджел сглотнул ком, вставший в горле, и силой отогнал от себя картины того, что могло бы последовать за поимкой. Не стоит задумываться об этом сейчас. И тут, как лезвие, вошла другая мысль. Во всём этом виноват он. Он втянул этого человека, у которого была своя жизнь, своя работа (пусть и дерьмовая), в такую кашу. Сломал ему всё одним своим появлением. Зачем? – жалил изнутри навязчивый вопрос ещë с первого дня. Зачем Генри полез помогать какой-то испорченной шлюхе, которая даже не отдала ему должное за ту единственную фотосессию? Глупость? Минутная слабость? Ответа не было, и эта неразрешимая загадка грозила мучить его белую головушку ещё очень долго. Он оторвал взгляд от мелькающего города и медленно повернулся к Генри. Тот сидел, сжав руль так, что костяшки пальцев побелели, его взгляд был прикован к тёмной ленте трассы, уводящей их прочь от всего знакомого. – И куда мы теперь…? – спросил Энджел неуверенно. Генри на секунду перевёл взгляд на него, потом снова на дорогу. – Для начала, к одному моему старному знакомому, – сказал он, и в его голосе не было уверенности, только сдержанная решимость. – Возможно, он сможет нам хоть как-то помочь. Энджел коротко хмыкнул. Он снова отвернулся к окну, прижавшись виском к стеклу, и позволил огням города снова увлечь его в свой гипнотический, бессмысленный танец. Впереди была неопределённость, а сзади – догорающий мост в прошлую жизнь, который они только что подожгли сами.