Антагонистка. Акт I

      – Ну так каков план?       Алиска лежала на кровати, удобно примостив голову на колени Еве, которая уже минут пятнадцать не вылезала из телефона и, периодически подкуриваясь от «ашкудишки», наколачивала кому-то сообщения прямо поверх лба подружки.       Это была Евина кровать и ее же комната. Обсуждение новых вводных мы начали еще в школе, но дело, на мой взгляд, требовало более тщательной проработки, чем могли нам позволить пятнадцатиминутные перемены. Поэтому я и предложила после школы пойти и обсудить все в спокойной обстановке. С выбором места особо долго не сомневались: у меня и Лизки дома почти всегда кто-то находился, а у Алисы было негде курить. Так что в итоге отправились к Еве – единственной обладательнице собственного балкона, который, ко всему прочему, выходил на Черные пруды – небольшой сквер с подсветками и ансамблем фонтанов. Сейчас, правда, иллюминация не работала, зато птички чирикали.       – Плана нет, – сказала я, поудобней подвернув под себя ноги в кресле и выпустив облако ванильного дыма в сторону открытой балконной двери. – Но совершенно очевидно, что пора переходить к активным действиям. Потому что удача явно не на моей стороне.       – Она вообще как будто на чьей угодно стороне, лишь бы не на твоей, – нахмурившись, согласилась Ева. – Но вообще, Насть, честно, я не думаю, что цветы у Любавиной от Казанцева. Не через две недели знакомства, по крайней мере.       Я, признаться, тоже так считала. По идее, рыжуха могла после гулянки с ребятами пойти куда угодно: от свидания с левым чуваком до цветочного магазина, где сама себе и купила тот веник неизвестно зачем. Может, Илья так и не выказал ей убедительных знаков внимания и она решила таким образом простимулировать его, создав видимость конкуренции. А что? На ее месте я бы так и сделала.       Однако как бы ни была сладка эта мысль, полностью отметать вероятность худшего расклада и расслабляться было нельзя.       – Я не собираюсь ждать следующего букета, который будет уже от него, – безапелляционно заявила я, мотнув головой. – Нужно срочно вступать в игру.       – Облей его кофе, – с серьезным видом посоветовала Алиса. – Или столовским чаем – он тоже черный как нефть. Я такое в мамином сериале недавно видела. Кринж, но сработало! Телка там потом оплатила чуваку химчистку и пригласила в кафе в качестве извинения. Ну у них все и завертелось. Правда, надо будет убедиться, что чай не слишком горячий. Иначе поедете в неотложку вместо кафе.       – Если бы он водил машину, можно было бы броситься ему под колеса на выезде с парковки, – добавила Ева, посмеиваясь себе под нос. – Главное, потом упасть красиво и чтобы крови совсем чуть-чуть было где-нибудь на лбу прям под волосами, чтоб макияж не попортить.       – В случае Ильи это будет не машина, а метро, – заметила я. – А бросаться под колеса поезда я морально как-то пока не готова.       Однако неизвестно зачем я все же на пару секунд вообразила, как лежу между рельс с трагично вскинутой в сторону платформы рукой, залитая светом от фонарей подъезжающего поезда. И как мой рыцарь, конечно же, прыгает за мной и потом на манер Эдварда Каллена одной левой останавливает гудящий состав. Картинка была воодушевляющей, что и говорить.       – А вообще, по факту, его слишком многое отвлекает, – нарушила затянувшуюся паузу Ева, на пару секунд даже оторвавшись от своего телефона. – У меня с Герой так же было. Он постоянно в своих онлайн-игрушках сидел. С ним даже поговорить толком невозможно было.       – И что ты сделала? – рассеянно уточнила я. Кем был Гера – или точнее под каким номером он шел в общем списке – я не имела ни малейшего понятия.       – Сказала, что хочу играть с ним, – пожала плечами она. – В ТикТоке слышала что-то такое, мол, станьте частью его мира – займите место среди тех вещей, которые он видит каждый день. Тогда он начнет видеть и вас.       – Ну, тут два варианта, – рассудительно заметила Лизка, которая все это время пускала дымок на балконе, так как курила вонючую «глошку». За полупрозрачным парусом тюля ее мимики было почти не видно, зато в голосе отчетливо звучали смешинки: – Либо Настя переводится в «а», либо проходит отборочные в хоккейную команду.       – В группу поддержки? – выгнула бровь я, ожидая продолжения сетапа.       – Какая из тебя поддержка? Нападающей, – хмыкнула та, а потом подперев поясницей каменную балюстраду, повела рукой по воздуху: – И вот летишь ты на всех парах в сторону ворот, обходишь одного, второго, третьего – один на один с вратарем, глаза в глаза – искра, безумие, удар, го-о-о-ол!       – А ничего тот факт, что девочки играют в отдельных командах? – возразила Ева, кажется, всерьез. Я с трудом сдержалась от того, чтобы не закатить глаза.       – Давайте лучше у ии-шки спросим, – предложила Алиска и наконец села нормально. – Ну-ка, ну-ка. Десять самых клишированных способов сблизиться с парнем.       Приняв запрос, голосовой помощник характерно тренькнул, а уже через несколько секунд девушка начала зачитывать:       – Так, ну вот тут предлагают просьбу о маленькой помощи, игру в незаинтересованность, общего врага, легкий физический контакт, приглашение на активность… Херня какая-то, тут как будто предполагают, что вы уже знакомы. Окей, тогда так… – Алиска принялась вбивать новый запрос, а я задумчиво произнесла:       – Мне кажется, вообще до всего, что предложит сеть, мы и сами сможем додуматься.       – Ну да, – фыркнула Лизка. – У нас же у всех тут опыта как говна за баней. И вот тебе первый годный кейс: идешь и устраиваешься няней-горничной в его элитный лакшери-фэшн-премиум дом. Или нет! Давай лучше родители продадут тебя на аукционе за долги!       А я тем временем уже начинала раздражаться от той очевидной несерьезности, с которой все собравшиеся подходили к вопросу:       – Может, еще обыграешь троп со сводными братьями и сестрами? Осталось только родителей сначала развести, а потом в нужных комбинациях переженить.       – Отличный сюжет бы вышел! – одобрительно хохотнула Лизка, проигнорировав мой сарказм. После чего наконец вышла с балкона, чтобы посоревноваться с девчонками в мастерстве абсурда.       В общую кучу пошли и вампиры с оборотнями, и магические связи «истинной» любви, и даже приворот с порчей. Потом спустились на уровень пониже и поразмышляли на тему, смогу ли я устроить локальный апокалипсис, чтобы оказаться с Ильей в одной команде выживальщиков. Вариант этот, кстати, отмели не потому, что я не смогу, а потому что в этой же компании могут оказаться нежелательные лица, которых придется устранять, и это может бросить тень на мою репутацию в глазах Ильи.       Затем обсудили фиктивные браки, споры на завоевание девушки и стокгольмский синдром, где мне, с щедрой дружеской руки, была отведена роль похитителя. А еще предложили подождать лет десять, чтобы Илья стал молодым руководителем в какой-нибудь крупной компании и я могла устроиться к нему на работу. После мне надлежало переспать с ним на корпоративе и тут же скоропалительно уволиться от стыда – чтобы еще лет пять спустя встретить его где-то на улице уже с коляской. По словам Евы, троп работал безотказно: от вида слюнявого карапуза в рюшах, один в один похожего на своего брутального отца, таяли сердца даже самых безжалостных мафиози.       Как ни странно, примерно здесь поток их креатива наконец-то иссяк, а Лизка даже удивилась, что, мол, как же скуден список сюжетных тропов, с помощью которых автор сводит Его и Ее – и это при условии, что в вымышленном мире возможно вообще все что угодно. А я вдруг подумала, что и нам нечего мудрствовать лукаво, ведь в реальной жизни люди знакомятся друг с другом примерно одинаково: общая компания, общее занятие, интернет или одна короткая судьбоносная встреча.       И все это ломаного гроша не стоило без инициативы хотя бы одного из участников – наша с Ильей ситуация была этому прямым доказательством. Ведь та искра, пробежавшая между нами в самом начале, давно погасла из-за моего наивного бездействия.       Я не была инициативной и настойчивой. Сбегав за парнем один раз на линейке до кабинета, я хоть и купила лотерейный билетик, но позволила проверить цифры самому Илье – и потому проиграла.       Нет, все, хватит. Теперь только сама. Отныне мне достаточно будет даже самого крохотного намека, что парень готов идти на контакт – и я… отрежу ему все пути к отступлению, как бы выразилась моя мама. Да. Так и будет.       Поэтому я записалась на олимпиаду по математике, куда, я точно знала, идет и Илья, и заявилась туда со специально заготовленной непишущей ручкой. Однако все свободное время парень проболтал с Антипенко, а потом, когда я таки собралась с духом и, исчеркав листок показательными бороздами и повздыхав, попросила у него запасную – тот дал, но даже не обернулся ко мне, полностью поглощенный сутью заданий.       Приняв все это во внимание, я собралась было уже на олимпиаду по физике, но Степан Григорьевич на это лишь посмеялся и сказал, что пойду я туда только через его труп. После такого химичку я даже дергать не стала своими инициативами, убоявшись нескончаемого потока желчи. А больше «ашки» по олимпиадам и не ходили.       До самого конца сентября я вставала в половине шестого утра, чтобы к семи тридцати быть около дома Казанцева – с идеальной прической, укладкой и в полной боеготовности. На протяжении всего маршрута до школы старалась идти впереди, чтобы меня никак нельзя было заподозрить в преследовании. Но, во-первых, дней пять у меня ушло, чтобы этот самый маршрут проложить, потому что, оборачиваясь назад, я вдруг не обнаруживала Илью позади – очевидно, парень срезал дворами и где-то сворачивал. А потом он постоянно меня обгонял, обдавая жужжанием из наушников, так как ходил не в пример быстрее.       Меня не покидало навязчивое и оттого еще более раздражающее чувство, что судьба, которая совершенно явно играла за другую команду, будто невидимую стену возвела между мной и Ильей, как в океанариуме, и вот золотые рыбки и гуппи плавали в одном резервуаре, а хищники в другом – с голодной тоской глядя сквозь стекло. Тем не менее я не оставляла попыток и продолжала об этот барьер биться. Либо лоб расшибу, либо стекло треснет – третьего не дано.       Окружающий мир же, лишь изредка поглядывая на мое баранье упрямство, не приводящее, однако, ни к каким новым результатам, жил дальше и продолжал меняться. В телеге Любавиной Ильи больше не появлялось, зато там все чаще мелькали Машка Зацепина и другие «ашки», включая, разумеется, Антипенко. Лизка тихонько приглядывала за каналом Зацепиной с тех пор, как рыжуха сделала свой дурацкий пост две недели назад. Вслух подруга свои мысли не озвучивала, но я видела и так: кадры с Егором и Машей поселили в ней смутное беспокойство. И это самое беспокойство развивалось в ней день ото дня по мере того, как на канале Антипенко стало появляться все больше общих кружочков с солнечной белокурой красавицей, заразительно смеющейся над очередной его шуткой.       Когда простых слов, чтобы успокоить подругу, стало не хватать, я сперва пошла к Колтуновой под очередным надуманным предлогом и, пока разговаривала, подробно рассмотрела схему рассадки «ашек», которую она, кроме прочего, держала под стеклом на своем столе, и удостоверилась, что Машка не более чем вынужденная соседка по парте Егора. А потом усадила Лизку с телефоном рядом и с карандашом и в процентах посчитала, действительно ли часто девица появляется у него на канале. Или же это плод бурного Лизкиного воображения. Результаты вышли весьма обнадеживающими: Зацепина опережала других персонажей незначительно, и фору можно было списать на погрешность и то самое соседство по парте.       Лизка после этого даже порадовала меня улыбкой и еще пару дней ходила относительно спокойной, пока однажды не наткнулись на их парочку, недвусмысленно обжимающуюся в коридоре. И с тех пор никакие больше мои заверения, что это несерьезно, временно и вполне в духе Егора, не работали.       Может быть, подруга тоже это понимала, ведь видеть нечто подобное за Антипенко девушке было не впервой, но, к несчастью, привычка испытывать боль не делает ее однажды неосязаемой.       Лизка чернела и сутулилась все сильнее с каждым прожитым днем – с каждым новым постом на канале Егора, с каждой новой встречей в коридоре, где парень все крепче держал Машку за руку. Я знала, что, замыкаясь, подруга таким образом уходит в своего рода энергосберегающий режим, бросая все свои душевные силы на то, чтобы не развалиться на части. А речь, смех, слезы – все это было пустой тратой ресурса.       – Думаешь, они спят? – спросила она меня однажды, когда мы коротали последние пять минут до урока в кабинете Мацкевич. На прошлой перемене мы стали свидетелями поцелуя.       Я бездумно свайпала ТикТок, совсем выпав из реальности, так что даже слегка вздрогнула от неожиданного вопроса Лизки.       Что я могла ей ответить? Конечно же то, что должна была.       – Вряд ли, Лизок. Если они и встречаются, то совсем недавно.       – Почему ты так думаешь?       Я постаралась придать голосу еще больше твердости, раз предыдущая реплика оказалась для подруги недостаточно заряженной уверенностью.       – Потому что прошло всего ничего, а Зацепина еще та девочка-припевочка. И по-любому девственница. Сильно сомневаюсь, что Егор настолько красноречив и убедителен, чтобы сдвинуть с места такую глыбу.       – А если настолько? Вдруг это… любовь? – последнее слово подруга произнесла шепотом, будто само это слово пугало ее до мурашек. – Я же… я же сдохну, если это так, Мэй Нюй…       Я повернулась к ней всем корпусом и заставила ее сделать так же.       – Лиз, посмотри на меня. – Та подчинилась, а я взяла ее за руку, пресекая нервное пощелкивание ногтями друг о дружку. – Егору шестнадцать. Значит ли это, что его намерения в отношении Зацепиной серьезны? Конечно нет! Сколько их было? Скольких ты пережила? Должна сама уже знать весь сюжет наизусть. Поматросит и бросит. Даже если они переспят однажды, я бы не стала делать из этого драму. Скорее всего, на этом-то все и закончится. Лиз, я уверена на все сто, что Егор просто расширяет свой послужной список после прошлого раза весной.       Я видела, как Лизка тянется к той трактовке реальности, которую я ей преподносила. Она была уже почти готова кивнуть или улыбнуться, но нас прервал откровенный смешок совсем рядом.       Как по команде мы повернули головы на звук.       – Ты что, блядь, уши греешь? – ощетинилась я, наблюдая, как Огарков раскачивается на задних ножках стула и водит пальцем по экрану своего смартфона.       – К сожалению, – скривился тот, – сегодня я забыл наушники дома.       Он сделал явное ударение на слове «сегодня», отчего Лизка встрепенулась и высвободила свои руки из моих.       – И как давно ты нас подслушиваешь?       – Да весь сентябрь, – ухмыльнулся наглец, даже не удосужившись поднять глаза, когда с ним разговаривали.       Мне потребовалось несколько секунд, чтобы отойти от шока:       – Шутишь, что ли? Не стыдно тебе?!       – А почему мне должно быть стыдно, Шилова? Я всего лишь заложник ситуации. Сижу позади вас, а вы треплетесь почти на каждом уроке. Казанцев – то, Антипенко – это… Логично, что я слышу вас лучше, чем учителей.       Он наконец поднял глаза и посмотрел на меня в упор, откровенно, нагло, с вызовом, ехидно ухмыляясь. А мне стало дурно. Весь сентябрь? Боже, сколько всего он мог подслушать!       – Так почему бы тебе не пересесть в другое место, – выпалила Лизка, – раз мы тебе так мешаем.       Огарков вздохнул так глубоко, что должен был по всем законам мироздания либо лопнуть, либо сдохнуть от кислородного отравления:       – С какой стати я должен отсаживаться? Это мое место. Спроси у Шиловой, она точно расскажет тебе о всех достоинствах расположения у окна.       Твою мать, этот урод еще и видел, как я списываю на контрольных. Просто шикарно.       – К тому же, – оскалился он, сверкая брекетами, – вынужден признать, что порой ваши разговоры бывают забавными. А иногда даже информативными.       – Информативными, значит… – я еле сдерживалась, чтобы не кинуть в него чем-нибудь. – Что ты знаешь?       – Все, – беспечно пожал плечами Огарков. – И даже больше.       – В каком смысле «больше»?       – В самом прямом.       Он продолжал разглядывать нас, явно наслаждаясь сложившейся ситуацией и выражением крайнего смятения на наших лицах. А я понимала как божий день, что ходим мы с Лизкой по очень тонкому льду из-за этой излишней осведомленности Огаркова. Мало ли, что он за человек и какой фортель может выкинуть? Нет, нужно было срочно выяснить, насколько глубока эта кроличья нора. Я сменила тон на более дружелюбный:       – Почему ты засмеялся?       – Когда?       – Когда я говорила Лизе про Антипенко.       – А-а-а… – протянул он и придвинулся ко мне ближе, опираясь локтями о свою парту, а у меня аж мурашки побежали по спине. – Потому что знаю больше вашего, я же сказал.       Мы с Лизкой переглянулись. В ее глазах я прочитала растерянность и, скорее всего, сама в данный момент выглядела не лучше.       – И что же ты знаешь?       Вместо ответа тот лишь многозначительно поиграл бровями. Интриган хуев.       То ли врожденное любопытство, то ли интуиция, то ли откровенная паника шептали мне на ухо, что нужно обязательно выпытать из Огаркова всю возможную информацию и обезопасить себя, подругу и нашу общую тайну. А еще, если удастся, добыть полезные инсайды, которые можно будет обернуть себе на пользу. Не долго думая, я прибегла к той единственной тактике, которая подводила меня реже всего.       Я попыталась взять себя в руки и совладать с лицом, изобразив на нем выражение столь мягкое и доверительное, что самой стало приторно.       – Ну скажи, – попросила я, наивно хлопнув ресницами.       Парень, кажется, смутно уловив перемену в моей интонации, подозрительно прищурился. Я перехватила этот взгляд и с готовностью развернулась к нему всем корпусом, как бы намекая на свою предельную искренность и открытость.       – Ну, скажи, – повторила я и просительно подняла руки к груди, потом сложила пальцы в умилительные кулачки и пару раз неловко стукнула ими друг о дружку:       – Ну пожалуйста. – Здесь я уже повысила голос и перешла на почти младенческое воркование.       Огарков на это лишь поморщил нос, и я свела брови капризным домиком:       – Почему? Ты кому-то обещал хранить тайну?       Тот улыбнулся одним уголком губ и отрицательно мотнул головой.       – Значит, ты никому ничего не должен? Тем более. – И снова наивно похлопала ресницами. – Или, может, это просто пустые сплетни?       Парень опять покачал головой.       – Не сплетни, – подтвердила я и задумалась, насупившись хомяком.       Парень разглядывал меня с нечитаемым выражением лица. Я видела, что ему интересно, но не более того. В целом понять его было можно. Мой эгё-стайл безотказно работал на Лизке и всей ее семье, на моей маме, на вообще любых незнакомых парнях и даже обслуживающем персонале – иными словами, на тех, кто не имел против меня предубеждений на старте. А тут… против меня работал целый сентябрь.       Некоторые считали мое поведение по-детски забавным и милым и потому шли навстречу, с удовольствием беря на себя роль разумного взрослого, который все контролирует и позволяет умилительной малышке ее капризы. Кто-то же прекрасно видел, что я жульничаю, но все равно поддавался, так как уже питал ко мне слабость и не обладал достаточным уровнем воли, чтобы отказать. Мама, например, подобным поведением из отца иногда прям веревки вила, даже если тот был зол на нее или обижен.       Однако фокус, к сожалению, не работал на тех, у кого ты в сердечке не жил ни дня. Или даже не задевал его по касательной.       Придется давить на жалость.       – Ну как ты можешь быть таким? – снова принялась конючить я. – А вдруг это вопрос жизни и смерти? Видишь же, как ей плохо. И хоть я понятия не имею, что ты там знаешь, но вдруг это облегчит страдание Лизе? – Я положила руки Огаркову на парту и повернула их запястьем вверх: мама говорила, что люди интуитивно считывают это как жест подчинения, демонстрацию слабости, а значит, парень, оказавшись хозяином ситуации, должен был неминуемо капитулировать. Тем более, что он по-прежнему не сводил с меня глаз. – Ты же сам все слышал и должен понимать, в какой она ситуации. Знаешь, каково это годами быть безнадежно влюбленным в кого-то и не иметь никакой возможности ни приблизиться к человеку, ни остановить весь этот кошмар? Только снова и снова наблюдать со стороны, как он живет свою лучшую жизнь без тебя. С кем-то другим. Тут… боже, что угодно, слышишь? Что угодно сойдет за обезболивающее. Не поступай с ней так. Пожалуйста…       Я не сомневалась, что это сработает, потому что в процессе сама прониклась состраданием к положению Лизки, которое уже довольно давно старалась гнать от себя прочь: в свое время ее беспросветная драма выжала из меня все соки, и мама тогда посоветовала мне прекратить взваливать на себя чужие проблемы, потому что это вредно и бессмысленно. Она привела кучу примеров, как люди-паразиты, присасываясь к эмпату, тянут его на дно, и как потом еще обвиняют в собственных неудачах. И я тогда, доверившись маминому опыту и авторитету, решила, что с меня и правда хватит.       Но сейчас, попав в аналогичную ситуацию с Ильей, снова ощутила знакомый укол сострадания, от которого у меня даже комок в горле встал, угрожая выкатить на глаза слезы. К счастью, их удалось подавить, ведь я тут в капризную дитятку играла, а не в искренность. Тем более в присутствии посторонних.       Как бы там ни было, Огарков, кажется, тоже проникся, так как некоторое время молчал, по-прежнему не сводя с меня глаз, выражение его лица было серьезным, а все тело собранным. Да, чувак, быть эмпатом отстой, с какой стороны ни посмотри. Но лучше вот глянь, какая я милашка и как очаровательно…       И тут он вдруг разразился хохотом, запрокинув голову назад.       – Это в натуре работает, Шилова? – ржал урод, и я по инерции отпрянула от него как можно дальше. – Кто-нибудь, принесите «Оскар»!       Его смех сотряс пространство кабинета, привлекая к себе лишнее внимание со стороны одноклассников.       – Тише ты, придурок, – зашипела я, ощущая, как стремительно заливаюсь краской.       – Да ну ты чего! Я ж любя, – веселился Огарков. – Уверен, что ты поймала на эту удочку кучу идиотов. Вон, смотри, даже у меня мурашки побежали! Вон-вон-вон еще одна! – Он сунул мне под нос свою руку, ведя по ней пальцем, словно преследуя маленькую букашку, которая в конце концов скрылась под закатанным рукавом рубашки. – Эх, убежала.       – Очень смешно, – съязвила я.       – Считай это за комплимент, Шилова. Но впредь знай, что со мной такие штучки не прокатят. Я тебя насквозь вижу. – И посмотрел мне в глаза так многозначительно, будто и правда был способен на раз-два просканировать всю мою голову и разложить ее на составляющие, как пазл на столе.       Вслед за этой ассоциацией проскочило воспоминание с переклички: этот его смешок и бесстыдное разглядывание – сразу после того, как я подумала о ком-то дурно. Нет, разумеется, я понимала, что никакими суперспособностями это прыщавое недоразумение не обладает, но все же вел себя парень так, будто знал наверняка: я плохой человек и верить мне нельзя в той же мере, как нельзя относиться по-доброму – только держать в ежовых рукавицах и без конца наказывать.       И мне вдруг сделалось очень обидно. Ведь это же было неправдой.       – А какие штучки с тобой прокатывают? – меж тем спросила Лизка.       – Я предпочитаю договариваться.       – Договариваться? В смысле, сделка?       Огарков довольно кивнул.       – И что ты хочешь взамен? – в голосе подруги отчетливо слышалось сомнение.       – Вот это другой разговор! Что ты можешь предложить? – охотно подключился тот, но она не нашлась что ответить, поэтому я продолжила за нее:       – Какой-то несправедливый торг выходит. Об оплате ты спрашиваешь, а товар не показываешь.       Огарков на короткое время задумался:       – Ты права. Дам затравочку. – И выдержал драматическую паузу. – У меня есть информация насчет Антипенко.       – А именно?       – Насчет того случая в девятом классе. С девушкой гораздо старше него.       У Лизки загорелись глаза, а вот я не верила ни одному его слову. То ли во мне говорило оскорбленное эго, то ли здравый рассудок – я понятия не имела, но доверять отказывалась:       – Да что ты можешь знать? Ты же из «гэшек», с вами никто не общался.       Огарков вздохнул, будто собирался выдать целую тираду:       – Чтобы что-то знать, совсем не обязательно тесно общаться с людьми. Достаточно иметь мозги, уметь наблюдать и хорошо слушать. Не правда ли?       Дураку было ясно, что намекал он сейчас на нас с Лизкой. Никак не выдавая своего присутствия, говнюк за месяц влез в такие укромные уголки нашей личной жизни, что волей-неволей приходили мысли, а не пристрелить ли его нахер как лишнего свидетеля.       А еще дров в костер моей предвзятости добавляло общее впечатление, которое производил Огарков. Я, кажется, только сейчас заметила, насколько подвижной, эмоциональной и выразительной была у него мимика. В мгновение ока серьезность сменялась весельем, ехидство – равнодушием. Все это было таким явным, таким читаемым, даже пугающим в своей неприкрытости. Точь-в-точь как у какого-нибудь сумасшедшего маньяка из фильмов.       – Могу делать за тебя домашку по английскому, – предложила подруга неуверенно, а потом добавила. – До конца семестра.       – Не пойдет, – покачал он головой. – С английским у меня полный порядок.       – Литературу? Русский?       Огарков фыркнул будто бы возмущенно:       – Издеваешься, что ли? Я по этим предметам даже четверок не получаю.       Вот же ж. Как ни крути, Лизке больше нечего было ему предложить. А вот ко мне пришла мысль:       – А как насчет математики? – перед моими глазами отчетливо предстал тот самый отчет, распечатанный без всякой цели, чисто импульсивно, но теперь, как оказывается, крайне удачно. – Год еще не начался толком, а ты уже весь в двойках погряз.       Огарков резко посерьезнел и недобро сощурился:       – Откуда знаешь?       Попался.       – Не ты один владеешь информацией, тихушник долбаный.       – А вот на личности я бы попросил не переходить, – отозвался он, но будто бы на мгновение выпал из реальности.       Я видела, как основательно Огарков прикидывает что-то в голове, то и дело поглядывая на меня с явной неуверенностью. Почему? Я же даже на олимпиаду ходила, так чего колебаться-то?       – Ну так что? – наседала я. – Дам списать следующую контрольную.       – Этого недостаточно.       – Две контрольные?       Он еще какое-то время покусал губы но, наконец, выдал:       – Делаешь мне домашки до конца семестра и скидываешь в личку телеги. А еще помогаешь с контрольными.       Я даже захлебнулась в возмущении:       – А рыло не треснет?       – Не треснет. Информация действительно стоящая. – И хитро сверкнул глазами: – По рукам?       Я в последний раз посмотрела на Лизку, которая все это время нервно щелкала ногтями, ожидая разрешения ситуации.       – А что, если ценность информации окажется напрасно преувеличенной? – Если уж впутываться в это дело, то стоило учесть все риски.       – Не окажется. Но я не могу ручаться, что у тебя хватит мозгов ее оценить по достоинству.       – Кто-то просил не переходить на личности.       – Я и не переходил, просто предположил худший вариант. – И развел руками. – Ну, так что? Согласна?       Во мне по-прежнему боролись две чудовищные силы: любопытство и недоверие. Им нужно было еще немного времени, а мне – веский аргумент в пользу одной из них.       – А если я по каким-то причинам перестану высылать тебе домашку? Через неделю, например, или месяц.       – Это будет значит, что ты ненадежный исполнитель, – пожал он плечами равнодушно. – А таких я обычно подвергаю штрафным санкциям. В твоем случае, например, могу начать болтать всякое… Из того, что узнал за сентябрь.       – Ты не посмеешь, – охнула Лизка.       Он перевел на нее снисходительный взгляд:       – Лиз, я по-твоему кто? Дружелюбный сосед Человек-паук? Высунь нос хоть немножко из своей компании клишированных злодеек, походи по округе, пообщайся с другими людьми. А между делом поспрашивай их обо мне. Любой подтвердит, что я очень щепетилен в вопросе цены и качества. И к тому же человек слова. И вот тебе мое слово: пока вы соблюдаете условия договора, их соблюдаю и я.       От всех этих заявлений мне почему-то стало жутко. Создавалось впечатление, что Огарков настолько непростой персонаж, что в итоге мог оказаться кем угодно: от проходного NPC до главного антагониста всей истории. И сложно было угадать, вот эта его читаемая мимика и есть его суть или же она всего лишь веселенькая рябь на поверхности глубокого омута, на дне которого жила страшная хтоническая тварь.       И чем больше я об этом размышляла, тем крепче в груди моей становилась уверенность, что к разгадке я не приближусь, пока не проверю Огаркова в деле – и не соглашусь на сделку.       В низ живота ударило холодом сродни тому, что испытывает человек, намеревающийся прыгнуть с моста на веревке. Тому, что предшествует абсолютно осознанной сделке с дьяволом.       – Согласна, – выпалила я, протянув Огаркову руку.       – Насть, не надо, – запротестовала было Лизка, словно шестым чувством подозревала за парнем то же самое, но склонялась к иному разрешению ситуации: ни за что с ним не связываться. Однако тот уже сжал мою ладонь в ответ.       – А ты рисковая, Шилова.       – Колись давай.       Огарков снова приблизился и заговорил так тихо, что мы с Лизкой были вынуждены склониться к нему навстречу:       – Антипенко – трепло. Не было у него никакого секса в прошлом году.       – Как не было? – Лизка ошарашенно хлопала глазами. – Все же говорят.       – Говорят, – согласился Огарков. – Но никто из них свечку же не держал.       – А ты держал?       – Практически. – И заговорщически подмигнул мне.       – Объясняй давай!       – Короче, из достоверных источников я знаю, что Антипенко с той девушкой обжимались весь вечер, но так ни до чего у них и не дошло. А еще я знаю, что он несколько преувеличил ее возраст. На тот момент ей было семнадцать.       – Но зачем? – охнула Лизка, а Огарков смерил ее смеющимся взглядом:       – Вот вообще у тебя ни одной идеи, да?       Я закатила глаза:       – Да все понятно, Лиз. Понтанулся перед пацанами человек, а потом это расползлось по всей школе. Ты мне вот что лучше скажи, Огарков, что за достоверные источники слили тебе такую информацию?       – Все просто, – пожал он плечами, снова откидываясь на спинку стула. – Лучшая подруга той девушки – моя старшая сестра. Она была на той тусовке.       – И зачем тогда Антипенко распускать столь опасные для себя сплетни по школе, в которой есть люди, знающие правду?       – А он не в курсе, что такие есть. Видишь ли, когда нашу бывшую школу с вашим лицеем объединяли, Дашка, сестра моя, выпускалась из девятого класса, а после поступила в колледж. Так что в этих стенах она так и не появилась, а следовательно, не пересекалась с Антипенко.       – Ну он же должен знать, что ты ее брат или типа того?       – Не должен. У нас с ней разные фамилии. У нее от своего отца, а у меня – от своего.       – Эвона как, – подытожила я свой допрос.       Объяснение Огаркова звучало вполне убедительно. А мое мнение об Антипенко резко ухудшилось. Вот ведь подонок, всей школе наврал с три короба, оклеветал ни в чем не повинную девушку, фактически обвинив ее в педофилии. А теперь еще и ходит весь такой из себя, самодовольный и якобы опытный, другим девицам мозги пудрит.       На секунду мне даже захотелось пойти и немедленно растрезвонить на каждом углу, какое Антипенко бессовестное трепло.       – Распорядись этим знанием мудро, Шилова, – каким-то мистическим голосом заговорил Огарков, очевидно, заметив, как сжались мои кулаки. – И не забывай скидывать домашку.       Мудро? Да что я вообще должна была делать с этой информацией? Если так разобраться, то будучи, безусловно, интересной и щекотливой, она ни на что толком не влияла – была попусту бесполезной! Ну, разве что Лизке от нее могло немного полегчать. Или не могло – это еще стоило выяснить. В любом случае, мне от всего этого было ни горячо, ни холодно. Огарков тупо развел меня как лохушку, заставив зазря влипнуть в совершенно ненужное обременение на целых три месяца.       – Если я не сорву нашу сделку, – уточнила я напоследок, наблюдая, как Мацкевич пересекает кабинет от двери к своему столу, – ты точно никому не расскажешь о нас с Лизой?       Огарков расплылся в лукавой улыбочке:       – Только если кто-то заинтересуется и предложит достойную цену. Но не парься, вряд ли до вас хоть кому-то есть дело.       И не успела я решить, обидеться на последнее замечание или им же и успокоиться, как мысли прервал вопль Мацкевич:       – Шилова, развернись!       Суть последнего урока я не уловила, уйдя глубоко внутрь себя.       Все последующие дни почти не отличались от предыдущих. Лизка все так же хандрила, я все так же ее утешала, но чуть ли не за шкирку себя держала от того, чтобы начать сопереживать подруге в полную силу. Тем более, что своих проблем было не меньше. Хотя, в сущности, сводились они к одной – Любавина.       Чертова девица кружила вокруг Ильи, как акула, каждый день потихоньку все сильней и сильней уменьшая радиус. И вот она уже сидит с ним за одним столом во время обеда, вот ей внезапно по пути после уроков, да и на перемене нужно столько тем обсудить – с ним. Парень же на это не выказывал никакого сопротивления, и от этого мне делалось хуже всего.       Не поднимало мне настроение и то, что из-за осады Любавиной даже нимфа Ушакова как-то совсем пропала из моего поля зрения. Непомерными усилиями рыжухи та, кажется, превратилась в точно такую же беспомощную наблюдательницу со вселенской печалью в глазах – один в один брошенный щенок.       Не собираясь терпеть сходства с этим жалким созданием, я предприняла очередную «честную» попытку добиться внимания Ильи: я в самом деле решила облить его чаем – порыв отчаянный, соглашусь, но лучше, чем ничего.       Я уже даже двигалась по направлению к столу, за которым парень обедал, и опасно балансировала посуду на подносе, мысленно рассчитывая траекторию. Все должно было получиться, однако рыжуха увидела меня первой. И, будто ведомая шестым чувством, загородила его собой.       И именно в тот момент, встретившись с Любавиной глазами, я вдруг осознала, насколько жалко и бессильно выгляжу против целой армии ангелов-хранителей, плотных и бесплотных, которые зорко оберегали Илью от меня. Стало совершенно очевидно, одна я не справлюсь. Я отчаянно нуждалась в помощи какой-то более мощной антагонистической силы. Мудрой, авторитетной и прозорливой.       – Мам? – не оставляя себе возможности передумать, я зашла на кухню, где мама, как обычно, колдовала над кастрюлями.       – Что, Настен?       – Нам нужно поговорить.       С перерывом на приход отца и ужин, в общей сложности мы просидели с ней часа два. Мама выслушала все, что я могла сказать: про ежедневную занятость Ильи, про его отца-депутата, про успеваемость, про пост Любавиной, про дружбу с Антипенко, про Лизку, Зацепину даже Ушакову. Говорила много и честно, стараясь быть непредвзятой. Будто на исповеди, я выложила все, не оставив ничего за душой.       – …и теперь я понятия не имею, что со всем этим делать, – закончила я свой монолог, пересказывая инсайд от Огаркова.       Мама фыркнула:       – Какая же она все-таки размазня. Никогда не понимала, что ты вцепилась в свою Лизку, будто больше общаться не с кем.       – Не понимаю, как это связано с моим рассказом, – нахмурилась я, – но, вообще-то, она моя лучшая подруга. Не говори о ней так, пожалуйста, потому что сама знаешь, что дело не в ней, а в тете Ларисе.       С Лизкиной мамой они и правда друг друга терпеть не могли, сколько я себя помнила. Причины были ясны: Преображенские прекрасно знали первую жену и старшую дочь отца и в свое время были ошарашены его решением развестись и уйти к молодой. Меня они впоследствии приняли, тем более что у них тоже подрастала малышка Лизонька, но смириться с мамой так и не смогли.       – Ладно, давай не будем говорить об этих… – она поморщилась, – людях. Ты ведь не из-за них ко мне обратилась.       – Не из-за них, – согласилась я. – Хочу услышать твое мнение насчет Ильи и… остального.       Мама покачала головой из стороны в сторону, собираясь с мыслями.       – Давай лучше начнем с Таро, – внезапно предложила она.       – А просто сказать, что думаешь, ты не можешь?       Но та лишь рассмеялась, а потом поднялась со стула, взяла меня за руку и потащила за собой. Я не сопротивлялась.       Она завела меня к себе в спальню и щелкнула замком на двери, очевидно, чтобы предотвратить возможное вторжение отца, который в данный момент сидел в гостиной и смотрел по телевизору хоккей.       Я плюхнулась на огромную пружинистую кровать, поджав под себя ноги, и огляделась.       Вообще-то, в этой комнате я бывала нечасто, так как неукоснительно соблюдала семейные правила о личных границах. И каждый раз, приходя сюда, я чувствовала себя словно в гостях.       Родительская спальня была больше похожа на будуар. Все эти подушки и покрывала, зеркала и комоды, фигурные светильники, резной туалетный столик, каретная стяжка на изголовье кровати, обилие винных, золотистых и бежевых оттенков – буквально каждая тщательная продуманная и бережно подобранная деталь была наполнена терпкой женской сексуальностью.       Сложно было поверить, что в этой спальне жил еще и мужчина. Ну как жил… приходил на ночь. И если посмотреть на вопрос с такой стороны, то все, конечно же, вставало на свои места.       – Будешь раскладывать «Кельтский крест»? – спросила я, глядя, как мама разворачивает на постели красный шелковый платок, в котором она хранила свои карты.       – Если честно, я бы предпочла быстрый расклад. Вопрос – ответ, вопрос – ответ. – Ловким, отточенным движением она отделила двадцать два Старших Аркана от остальной колоды и убрала ненужные карты в сторону.       – Мистический блиц, – улыбнулась я кисло. – Звучит так, будто моя проблема и выеденного яйца не стоит.       Мама посмотрела на меня с теплой, но немного снисходительной улыбкой и погладила по щеке:       – Так и есть, милая. Ты просто запуталась. Но сейчас мы все исправим. На-ка, перемешай карты.       Я глубоко вздохнула и приняла выбранную колоду из ее рук. Что именно нужно делать, мне было известно давно: перемешать, покрутить некоторые карты на сто восемьдесят градусов, чтобы в будущем раскладе могли встретиться «перевернутые» значения, но самое главное – внутренне сосредоточиться на проблеме.       – Готово, – кивнула я, возвращая карты маме.       – Спрашивай.       – Ну… – Если честно, я понятия не имела, с чего начать.       Вопросов было слишком много, но, по сути своей, сводились они к одному и тому же. Однако у меня никак не получалось сформулировать что-то более или менее вразумительное.       У мамы терпения наблюдать за моим замешательством хватило ненадолго, и, показушно закатив глаза, вытащила первую карту сама:       – «Повешенный».       – Кто повешенный? – не поняла я.       – Ты. – Она неопределенно махнула ладонью в мою сторону. – Хотя это и без карт яснее ясного.       – Ну мне вот лично ничего пока неясно. И вообще, разве не я должна была тянуть карту?       – Ты перемешала колоду и зарядила ее своей энергетикой. А эта лежала сверху.       Я смотрела на странное изображение человека, подвешенного вниз головой к Т-образной балке за одну ногу, и даже предположить не могла, что это значит.       Мама тем временем шумно втянула воздух носом и заговорила:       – В прямом положении, как здесь у тебя, эта карта говорит о бесперспективном положении дел. Я бы даже сказала, тупиковом.       – Как оптимистично… – совсем скисла я.       – Дослушай! Это вовсе не значит, что твоя ситуация совсем безвыходная. «Повешенный» говорит лишь о том, что дело нельзя решить тем способом, который планировался изначально. Поэтому следует поменять свое восприятие действительности и пойти в обход.       – Честно сказать, это я и без карт уже поняла.       – Значит ты уже стоишь одной ногой на верном пути. Это очень хорошо. – Мама на мгновение улыбнулась.       – Ну ладно, – кивнула я, – допустим, я все осознала и поменяла, как ты выразилась, восприятие действительности. Но разве уже не слишком поздно? Что насчет Ильи? Любавина ему и шага ступить не дает, а он, кажется, совсем не против.       – Выбирай. – Мама одним плавным движением, как заправская гадалка, разложила колоду по покрывалу кровати в форме вытянутого веера.       Я постаралась не задумываться и взяла первую карту, на которую упал взгляд.       – «Император», – огласила та.       – Это ведь хорошо?       – В Таро нет хороших и плохих карт, – цыкнула мама, легко считывая надежду на моем лице. – Даже Аркан «Смерти» имеет много оптимистичных значений. Например, духовное перерождение, окончание какого-то этапа жизни и начало нового, освобождение от уз и так далее.       – Ага-ага. Так что с «Императором»-то?       – Зачастую эта карта говорит о том, что у человека все под контролем. Она означает превосходство разума над чувствами, лидерские качества, прагматизм, надежность и целеустремленность.       Я слушала ее, силясь обуздать волнение: карты идеально описывали Илью и таким образом давали мне надежду, что сейчас они все расскажут как на духу, а заодно объяснят, что делать дальше.       – Выходит, он не влюблен сейчас? – спросила я робко.       Мама кивнула:       – Похоже на то. Особенно если принять во внимание твой сегодняшний рассказ. У мальчика есть цель, он движется к ней, не позволяя себе отдышаться. И эта твоя девица… как ее…       – Яна.       – Да. Пока не преуспела.       – Зачем же он тогда терпит ее столько времени?       – Я уже говорила тебе, что мужчины-Весы достаточно нарциссичны. И пусть он, скорее всего, воспринимает ее как друга, но девица усиленно льет воду на его самолюбие, разве можно от этого отказаться?       – Значит, они друзья?       – Я не сказала «друзья» – я сказала «воспринимает как друга».       – А разница?       – Настя, – она снова смерила меня тем снисходительным взглядом, которым сопровождала каждое свое мудрое изречение, – между мужчиной и женщиной не бывает дружбы. Как говорится, либо что-то было, либо что-то есть, либо что-то будет. Именно поэтому тебе не стоит расслабляться.       – Что ты предлагаешь?       Мама улыбнулась, в глазах ее плясали огоньки:       – Занять место этой Яны.       – Но как? – всплеснула я руками от досады. – Я совершенно не представляю, в какую сторону двигаться! С чего начать? Судьба как будто… даже приблизиться мне к нему не дает, а Яна… она… повсюду! Она даже учится с ним в одном классе! Не убить же мне ее, в самом-то деле.       – Радикальный вариант, конечно, но тоже вариант, – хмыкнула мама. – Начни лучше со вхождения в его круг общения. Стань ему другом, веди себя умно, а там глядишь и…       – Это я все уже испробовала, ты меня вообще, что ли, не слушала? – возмутилась я. – Говорю тебе: что бы я ни предпринимала из классических честных способов познакомиться, все летит псу под хвост.       – Значит, нет смысла действовать честно, правда? – легко пожала плечами мать. – Тебя всему учить, что ли, надо, не пойму? Не можешь войти в его круг – затащи в свой.       Слова ее смутно срезонировали с тем, о чем две недели назад говорила Ева: что, мол, нужно стать частью его мира – тем, что он будет видеть каждый день. Да только вот сказать оказалось куда проще, чем сделать.       – Получится ли? – с сомнением протянула я. – Не знаю… меня как будто специально отваживает от него.       Мама кивнула на карты, предлагая тем самым потянуть еще одну.       Я вздохнула и снова схватилась за ту, что, как говорится, «глядела на меня» всех пристальнее. Карта изображала хрупкую девушку, которая усмиряла и гладила большого льва. Она была перевернутой.       – Получится, – улыбнулась мама ободряюще. – Это Аркан «Силы». Но не той, которой пользуется «Император». Это женская сила, мудрость, нравственное превосходство.       – Но она же перевернутая!       – И что? Ты же не крестной матерью собралась становиться. Логично, что подразумевается хитрость и коварство.       Все это, бесспорно, звучало очень хорошо, даже обнадеживающе. Вот только мне упорно казалось, что мама чего-то недоговаривает:       – А нет ли еще каких-нибудь значений у перевернутой «Силы»? – спросила я, не стараясь скрыть сомнения в голосе.       Но та лишь отмахнулась от меня:       – Это Старший Аркан, Настя. У него миллион значений. Не будем же мы, в самом деле, рассматривать каждое? Бери только то, что тебе нужно, а остальное не трогай. Иначе запутаешься еще сильнее, чем было до этого. Знание преумножает скорбь, слышала о таком?       Я слышала. И, в принципе, посчитала ее доводы приемлемыми. В конце концов, то, что действовать придется нестандартным способом, было понятно и до гадания. Отсюда и перевернутое положение карты, ибо едва ли приемчики типа манипуляции, обмана или шантажа смогли бы воплотиться в прекрасном образе нежной девушки, ласкающей льва. Нет, это были вещи противоположного порядка. А все же «Сила» оставалась «Силой», и она обещала победу.       – Даже не представляю, с чего начать, – призналась я, наблюдая, как мама начинает потихоньку складывать карты. – Отправная точка ясна, цель тоже. Выяснили и то, почему не удавалось добиться успеха раньше. Метод тоже понятен. Он… не высокоморален, конечно, но…       – Хорошими делами прославиться нельзя, – засмеялась мама.       – Ну да, – согласилась я и продолжила мысль. – Но, к сожалению, карты не могут рассказать мне подробный план действий.       На покрывале оставалась пара еще не убранных Арканов.       – Ну, план они тебе, может быть, и не составят, – ответила мама, – но намекнуть вполне смогут. Тяни.       Я посмотрела на оставшиеся карты и почему-то почувствовала сильное волнение. Выбирать из множества оказалось гораздо проще, чем из двух. Мне казалось, будто оба Аркана просились в руки одинаково сильно, а я уже не могла разобраться, на который посмотрела раньше. Выбрала тот, что ближе лежал.       – «Шут», – прочитала я под картинкой, и внезапно все во мне прояснилось.       Будто что-то открыл окно в густо задымленной комнате, и внутрь ворвался порыв свежего ветра. Он унес с собой горький смог и позволил вдохнуть полной грудью, развеял едкую тьму, от которой слезились и слепли глаза.       Аркан изображал молодого человека, шагающего по краю пропасти, но не смотрящего под ноги. На плече он нес небольшой сверток, в который могла уместиться разве что краюха хлеба – ужин на один этот день, не больше. В руке он держал цветок и совершенно не обращал внимание на собачонку, бросающуюся под ноги. Эти детали складывалось во что-то безрассудное, веселое, легкомысленное, по-юношески энергичное.       И все внезапно стало понятным и логичным – неотвратимым. Словно все прежде разрозненные детальки встали на свои места и сложились в ясную картинку. То, что казалось бессмысленным прежде, преисполнилось значением, оказалось не напрасным. Надо же, я думала, что заблудилась – и вдруг вот она, дорога-то, прямо под ногами.       – Знаешь его? – ухмыльнулась мама, точно считав перемену в моем настроении.       – Я знаю этого человека.       А еще теперь я точно знала, как сделать Илью частью моего мира.