Антагонистка. Акт I

      Шантаж – дело тонкое. Многие ошибочно считают, что самое важное в этом деле произвести правильное впечатление, подразумевая запугивание. Отчасти они правы. Но лишь отчасти.       Самое важное в шантаже – это не нажить врага. Ты должен быть убедительным, но очень важно – не устрашающим. Жертва в любом случае будет злиться, однако грамотный шантажист знает: объектом этого гнева должен стать не он.       Ситуацию следует выкручивать таким образом, чтобы жертва приняла твои требования с пониманием, вышла на общую эмоциональную волну, загнала себя в угол и осталась там по доброй воле. А потом, отдав все, что от нее требовалось, не вздумала мстить.       Самое важное в шантаже не выиграть, а не проиграть.       – И как ты собираешься это сделать? – шептала Лизка, низко склонившись над партой.       Все утро она не слезала с меня, заваливая вопросами. Я пыталась ее остановить, напоминая, что первым уроком по понедельникам у нас Мацкевич, и лучше не будить зверя постоянными перешептываниями, но куда там… Дело же касалось Антипенко.       И пусть конкретно на этом уроке Мацкевич опрашивала стихи наизусть, вызывая учеников по списку, привлекать ее внимание все равно не хотелось.       – Начну с Самоделкиной, – отвечала я так тихо, как только могла. – Скоро День учителя, олимпиады по основным предметам отгремели, так что она вот-вот должна начать подготовку к празднику. А значит, придет ко мне. Тут-то я и выкачу условие. Посмотрим, что она сможет предложить.       – Ты собралась шантажировать Самоделкину? – охнула Лизка, пожалуй, излишне громко.       Мы обе стрельнули глазами на грымзу, но та, кажется, ничего не заметила, внимательно выслушивая пушкинскую лирику в исполнении Евы.       – Я пыталась действовать честно, – зашептала я наконец. – Все мне тут свидетели, я пыталась. Но если жизнь не дает мне то, чего я хочу, по-хорошему… Что ж, значит, будет по-плохому. Меня вынудили.       Последние дни я вертела мамины советы и так и эдак, особенно тот, в котором она говорила о возможности привлечения Ильи в мой круг общения, раз я не могу войти в его. И единственное, что пришло мне в голову – это творческая самодеятельность.       План мой был рискованным и строился исключительно на домыслах и слухах: что отец Ильи депутат и спонсор школы, что он высказал Самоделкиной или директору некую просьбу относительно своего сына и что сама Марина Александровна, раз до сих пор не вызвала меня к себе, как обычно продолбала все сроки по подготовке к предстоящему Дню учителя, а значит, не сегодня завтра осознает себя в положении дичайшего аврала. И вот если я внезапно откажусь ей помогать, сославшись на то, что с этого года, как Машка Зацепина, собираюсь сосредоточиться на учебе…       Я делала ставку на уже заслуженной мною авторитет в ее глазах, на привычку Самоделкиной перекладывать свои обязанности на других, на то, что самые рьяные активисты выпустились из лицея еще в прошлом году и очередь из новых желающих у нее сейчас явно не стояла. Как не стояла, собственно, никогда.       Так что если она потеряет меня, то неизбежно потеряет и Алиску с Евой и останется куковать с незначительной кучкой безынициативных младшеклассников и обезглавленным ансамблем русских народных танцев. То есть… у разбитого корыта фактически. И все это незамедлительно обрушит на ее голову гнев директора, Бориса Ивановича Смоленского.       Самоделкина в его присутствии всегда очень нервничала, дергалась, почтительно опускала голову и даже немного приседала в коленях. А ради удовлетворительных отчетов готова была из каждого буквально душу вытрясти – лишь бы ни у кого, и в первую очередь у Смоленского, не возникло сомнений в том, что она не зря занимает свою должность. Уж не знаю, чем именно был вызван ее животный страх потерять место завуча в нашем лицее, но поговаривали, что платили там весьма и весьма неплохо. А еще шептались о личной преданности Самоделкиной по отношению к директору.       Слухи бродили разные. Кто-то утверждал, что она его любовница, кто-то – что внебрачная дочь. Некоторые говорили, что Самоделкина, вообще-то, сама являлась выпускницей нашего лицея, но после одиннадцатого класса не смогла поступить вообще ни в один вуз, и тогда Смоленский за нее похлопотал, выбил какой-то диплом, а потом принял на работу. И теперь та, преисполненная унизительным раболепием, боялась слово поперек ему сказать, чтобы вдруг не попасть в немилость и не вылететь из лицея подобно пробке из бутылки шампанского.       Ну разве я могла хотя бы не попытаться обратить себе на пользу всю эту роскошную палитру комплексов и патологий, за которыми наблюдала уже три года? Вот именно.       – Пиздец, Шилова, – раздался сзади громкий шепот. – Ты, когда в детстве мультики про принцесс смотрела, за кого болела? За злодеек?       Огарков. Сука. Вот говорила же я Лизке, что обсуждать планы на уроке – очень плохая затея. Но нет, давай сейчас, а то вдруг кого-то настигнет смерть от интоксикации любопытством?       – Ты опять подслушиваешь? – зашипела я, поворачиваясь к нему лицом.       – Да я в шоке тут вообще сижу! Не хотел влезать, но, простите, не сдержался, – Огарков тоже пытался говорить тихо, но получалось у него не очень.       – Все это тебя не касается.       – И слава богу! – Он придвинулся ближе и сощурил глаза: – Ну серьезно, Шилова, шантаж завуча? Может быть, выбрать что-то более каноническое? Отравленное яблоко или проклятое веретено как будто больше твоя тема, не находишь?       И игриво подергал бровями.       – Очень смешно, – буркнула Лизка.       – Точно! – не унимался он. – Ты же хорошо поешь, верно? Ноги в обмен на голос. Ха! Я раскусил тебя, морская ведьма!       – Ты дурак, что ли?       – Погоди-ка… – он поднял вверх указательный палец и принялся что-то искать в телефоне, а через несколько секунд заржал: – Черт, да ты даже внешне на нее похожа, глянь!       Он сунул мне под нос экран своего смартфона с открытой на нем картинкой той самой морской ведьмы из диснеевской «Русалочки» в человеческом обличии: красивая и коварная брюнетка с кулоном на шее в виде ракушки.       – Огарков! – рявкнула Мацкевич. – Ты, может, вместо того, чтобы Шиловой глазки строить, лучше стихи почитаешь?       – Кому почитаю? – встрепенулся тот. – Шиловой? Легко! Сыпь, гармоника! Скука, скука. Гармонист пальцы льет волной…       – Закрой рот и марш к доске!       – Ладно, – засмеялся парень, стрельнув в меня ироничным взглядом, и поднялся с места.       Чувствуя подвох, я тут же загуглила. В авторах значился Сергей Есенин.

Сыпь, гармоника… Скука… Скука…

Гармонист пальцы льет волной.

Пей со мною, паршивая сука…

      Вообще, что ли, охуел?! Сам ты паршивая сука. Мудила.       Дальше читать не стала.       Все время, пока Огарков, серьезный и сосредоточенный, стоял у доски и без всякого выражения читал Пушкина, я посылала ему проклятия и желала забыть текст или запутаться. Но, к сожалению, этого не произошло – никудышная из меня ведьма. Даже жаль.       Самоделкина явилась за мной во вторник. За пять минут до конца урока.       – Добрый день, Оксана Олеговна, – поздоровалась она с англичанкой, прервав ту на полуслове. – Я украду у вас ненадолго Настю? – И когда та равнодушно пожала плечами, добавила: – Вещи забери с собой на всякий случай.       В ноги и руки мне ударило взволнованным холодом.       Вот оно. Наконец-то.       – А! – вдруг встрепенулась завуч, убедившись, что я незамедлительно принялась исполнять приказ и уже сгребла почти все вещи в сумку. – Чуть не забыла. Возьми с собой в актовый зал какого-нибудь мальчика покрепче. – И окончательно исчезла из дверного проема.       Все знали, что означала ее просьба. «Мальчик покрепче» – это эвфемизм, обещающий тяжкий труд и невыносимые страдания. Он говорил, что Хохлов не справляется с перетаскиванием чего-нибудь габаритного и страшно неудобного один. Эта фраза не сулила ничего, кроме неблагодарной, грязной, пыльной работы, а также болящих рук, ног, спины и, может быть, даже пузырящихся мозолей.       «Мальчик покрепче» – это Саша Давыдкин. Я должна была позвать именно его. Вариантов не было.       – Пойдем, гармоника, – я попыталась вложить в свою улыбку как можно больше ехидства. – А то тебе, наверное, тут скука-скука.       Судя по выражению лица, Огарков явно не ожидал оказаться «мальчиком покрепче». Как не ожидал и того, что я возьмусь мстить за тот дурацкий стишок. Однако, секунду поколебавшись, он все же поднялся с места и тоже принялся собираться.       До актового зала шли молча, хотя я почти физически ощущала, что парня, шагающего чуть позади, так и подмывает швырнуть мне в спину какую-нибудь колкость. И хотя я понятия не имела, почему он сдержался, было очень приятно.       – Мы здесь, Марина Александровна, – огласила я, как только перешагнула порог зала.       Самоделкина стояла возле сцены и что-то оживленно обсуждала с Владом Хохловым.       – Идите сюда, – махнула она нам не глядя.       – …Если честно, не имею ни малейшего представления, куда это все распихивать, – говорил Влад. – Только если старую аппаратуру выносить в подвал и надеяться, что она больше не пригодится. Потому что доставать ее оттуда обратно…       – Посмотри, может, еще что-то можно будет отдать в здание начальной школы. Остальное неси в подвал. Вот я тебе еще и помощника раздобыла, – с этими словами она обратилась к Огаркову и широко улыбнулась: – Как тебя зовут?       – Кирилл, – отозвался тот и протянул Хохлову руку.       Влад ответил крепким рукопожатием, а мне тихонько подмигнул. Я расплылась в улыбке.       Хохлов мне всегда нравился. Не как парень, конечно, но как профессионал своего дела. С ним было очень приятно работать. Понятливый, исполнительный, вдумчивый, не требующий многократных напоминаний об одном и том же, он, тем не менее, прекрасно осознавал масштаб собственной значимости и не позволял садиться себе на шею. Что с учетом всех его компетенций делало из парня кого-то вроде местного божества, гневить или чрезмерно утомлять которое опасалась даже сама Самоделкина.       И вот мы с Хохловым стояли здесь рядом друг с другом, два оставшихся атланта, поддерживающих небо над головой Марины Александровны, и я вдруг как никогда четко осознала, насколько же жалкая она баба.       Инфантильная, ленивая и безответственная дура, которая попала в зависимость к подросткам. Эта мысль вселила в меня немного уверенности, и прежний мандраж слегка ослабил хватку своего ледяного кулака на моих внутренностях. К сожалению, полностью успокоиться не получалось: все-таки не каждый день приходится шантажировать взрослого человека, да?       С чего начать-то вообще? Как к теме подступиться?       – До меня дошли слухи, – заговорила Самоделкина аккуратно, когда Хохлов и Огарков покинули актовый зал, – что ты хочешь отказаться от участия в мероприятиях.       О, что? Прям… так сразу?       Я даже немного растерялась.       – Вам Ева сказала? – предположила я и медленно втянула носом: нужно было срочно собраться.       – Да.       Ева, поскольку уже работала с Самоделкиной в сентябре, успела донести до нее пару моих между делом брошенных мыслей о том, чтобы покинуть актив. Говоря это, я просто размышляла вслух, вспоминая, как Антипенко угорал над выступающими первого сентября, а Илья вроде бы даже одобрительно улыбался его шуткам. Что ж, в любой другой раз я бы хорошенько проучила подругу за ее болтливость, но сейчас это даже оказалось на руку – не придется подходить к сути вопроса издалека.       Я огляделась в поисках стратегически выгодной позиции: нужно было оказаться выше Самоделкиной или хотя бы сравняться по росту, иначе почувствовать себя в доминирующей позиции и унять проклятое иррациональное волнение перед старшими не получится. Не нашла ничего лучше сцены и двинулась к ней:       – Она права. Я действительно сомневаюсь в том, что не выросла из всей этой деятельности как из коротких штанишек. – И, подтянувшись на руках, удобно устроилась на краю подмостков, отвоевав тем самым сантиметров пятнадцать собственного роста.       Внушительная Самоделкина оказалась чуть-чуть, но все же ниже меня. Я еще раз глубоко и медленно вдохнула.       – Можно узнать, что заставило тебя прийти к таким мыслям?       – Много чего, – ответила я уклончиво, – но все это неизбежно складывается в полное отсутствие мотивации.       Женщина кивнула и на минуту задумалась:       – Я могу как-то повлиять на эту твою мотивацию? Сама понимаешь, работы много, а основной костяк активистов, к сожалению, ушел.       Меня даже позабавило, как деликатно она описала свое нынешнее положение дел, которое, на мой вкус, гораздо проще было выразить словом «катастрофа».       – Понимаю, Марина Александровна, и искренне вам сочувствую. – Я картинно опечалилась. – И, вы знаете, так уж удачно сложилось, что действительно существует нечто, способное заставить меня передумать.       – Нечто?       – Точнее, некто, – кивнула я.       Та подняла брови, как бы призывая меня прекратить тянуть интригу и выложить поскорее все карты на стол.       – Ну, – замялась я, ощущая себя так, будто планировала с разбега броситься в январскую прорубь, – как вам сказать… Один парень. Вы, наверное, его знаете... Илья Казанцев.       Самоделкина выразительно закатила глаза, что в целом выглядело как оскорбление: мол, ох уж эти тупые малолетки со своими тупыми влюбленностями. Мои пальцы сами собой сжались в кулаки, и мне потребовалось немалое усилие, чтобы сохранить спокойствие.       – Ну так предложи ему, – наконец заговорила она, справившись со своими эмоциями. – Пусть тоже поучаствует. Я только рада буду.       Серьезно? Серьезно, блядь? Хочешь сказать, что у тебя нет точно такого же распоряжения от руководства? Ну что за наглая рожа.       Или погодите-ка… А вдруг ей и правда ничего такого не поручали? Вдруг Ева все неправильно поняла или вообще наврала? И тогда я правда сейчас выгляжу как набитая дура. А если продолжу гнуть свою линию, то провалюсь вообще по всем фронтам.       Паника крепко схватила меня за горло, перекрывая таким образом и воздух и приток крови к голове, из-за чего я вообще не могла сейчас решить, что делать дальше: переть напролом или отступить, пока не поздно.       – Нет, Марина Александровна, вы не поняли. Я не могу быть инициатором. Как минимум потому, что мы не общаемся. Так что привлечь его к работе должен кто-то другой… не я.       Затаив дыхание, я вглядывалась в ее лицо и пыталась отыскать там подсказки.       Глаза завуча тем временем нехорошо сузились:       – Уж не меня ли ты имеешь в виду? – в голосе ее отчетливо проступило возмущение, а мое сердце ухнуло куда-то вниз: Ева меня обманула. Нарочно или просто что-то перепутав, неважно – важен был сам факт.       – Вас, – выдохнула я, не помня себя от страха.       – И почему я должна этим заниматься, позволь узнать?       – Если честно, Марина Александровна, я думала о взаимопомощи. – Я продолжала двигаться вперед исключительно на ощупь, потому что женщина по-прежнему ни одним мускулом на лице не выдавала, права я или страшно заблуждаюсь. – Не знаю, как сказать… Мне бы не хотелось, чтобы вы посчитали это наглостью или чем-то таким. Поверьте, мои помыслы чисты. Наивны немного, не спорю, но чисты.       Нет, если она и правда не получала никаких распоряжений от Казанцева-старшего, то к агрессивному шантажу переходить было нельзя. Но и сворачивать с тропы тоже. Потому что, положа руку на сердце, не было у меня никакого запасного пути. Либо вперед до конца, либо Илья так и останется золотой рыбкой в соседнем аквариуме.       Самоделкина же тем временем смотрела на меня прямо, не скрывая скепсиса, и даже сложила руки на груди.       – И в чем же ты видишь эту помощь?       От меня не ускользнули снисходительные нотки в ее голосе – она явно воспринимала меня как ребенка, который пытается играть в то, что ему недоступно ни по возрасту, ни по уровню умственного развития. И теперь я даже была отчасти с ней согласна.       – Ну, скажем, если бы вы… не знаю… предложили Казанцеву поучаствовать и он бы согласился, то я бы тоже осталась в активе и, будьте уверены, в долгу не осталась…       – Конкретнее, – отрезала та, пресекая мой бубнеж.       – О! – воскликнула я с энтузиазмом. – Я много чего могу, вы же знаете! Например, собрать активистов на этот год. Поработать с младшими. Сама я, разумеется, буду вовлечена в процесс. Буду писать вам сценарии и помогать в организации всех праздников. Иными словами, мы просто продолжим с вами наши прежние отношения. – Я ясно видела по изменившемуся выражению лица Самоделкиной, что мое предложение выглядело для нее чрезвычайно заманчиво, однако никакого ответа женщина не давала, так что я решила докинуть в общий пакет небольшой бонус: – И еще я могу поговорить с Антипенко. Вы же знаете, где он – там и движуха: полный зрительный зал с друзьями и поклонницами и все такое. Вы же давно мечтали заполучить Егора, да, Марина Александровна?       – С Антипенко я пробовала разговаривать, – качнула головой женщина. – Но он отпирается. Впрочем, как и Казанцев.       В моей голове наступила всеобъемлющая ошарашенная тишина. Сердце взволнованно всхлипнуло, повторив:       Впрочем, как и Казанцев.       Вот оно. Значит, Ева сказала правду? Не обманула, ничего не перепутала и даже не приукрасила? О, слава богу, какое облегчение…       С плеч моих тут же словно камень упал, и я наконец-то смогла расправить спину, которую, как оказалось, все это время держала запуганно ссутуленной.       – Поверьте, у меня есть, чем замотивировать Егора, – произнесла я увереннее и громче, больше уже ничего не опасаясь. – Что, кстати, могло бы дополнительно простимулировать Илью дать согласие на участие. Они же друзья вроде как.       – И что же у тебя есть? – усмехнулась та, как будто еще не заметив перемены в моем поведении.       – Кое-что, – пожала я плечами. – Предложение, от которого он не сможет отказаться.       Самоделкина вскинула брови:       – Звучит так, будто ты собралась его шантажировать.       – Вполне может быть.       Взгляд, с которым она смотрела на меня, изменился. Теперь в нем плясало что-то сродни веселья вперемешку с любопытством:       – Ох, Настя, Настя…       – Не надо меня недооценивать, Марина Александровна, – прервала я ее зарождающийся смех. – Антипенко будет ваш. Как и я. Но только в том случае, если вы исполните обещание, которое дали Казанцеву-старшему.       Глаза женщины удивленно округлились, как у зверька, застигнутого врасплох. Она даже слегка рот приоткрыла в беззвучном охе, но уже спустя пару секунд взяла себя в руки, стиснула губы в тонкую недовольную линию и тяжело нахмурилась.       – Откуда знаешь?       А я тем временем ликовала и откровенно наслаждалась зрелищем, взирая на Самоделкину сверху вниз.       – Слухами земля полнится, знаете ли, – невинно похлопала я ресницами. – Ну так что?       Но та не отвечала мне так долго, всем лицом изображая напряженную работу мысли, что я уже даже начала опасаться, а не перевесит ли ее уязвленная гордость здравый смысл? Потому что, на мой взгляд, Самоделкиной вообще ничто не мешало согласиться на мое предложение, напрячь жопу всего один раз, а потом весь оставшийся год снимать сливки. Однако, как говорит моя мама, никогда нельзя недооценивать предсказуемость тупизны…       – Я знаю, что Илья сопротивляется, – заговорила я снова, решив надавить еще немного. – И более того – знаю почему. Типичный подростковый бунт. Но подумайте сами: на вашей стороне его отец! На выходе что получим? Ваш авторитет, авторитет Казанцева-старшего, а еще уговоры Антипенко, над которыми я тоже обязательно поработаю – и все это должно сломать его глупое упрямство. Представляете, как Борис Иванович обрадуется, когда у нас все сложится?       Самоделкина метнула в меня острый взгляд, ясно говорящий, что, упомянув директора, я попала точно в цель.       – Предлагаешь позвонить Андрею Аркадьевичу? – тем не менее уточнила она.       – Конечно! Скажете, мол, так и так, упрямится, повлияйте, со своей стороны сделала все что могла. Или лучше сначала поговорите с самим Ильей, а потом пригрозите, что позвоните отцу! Вдруг для него это покажется достаточно веским аргументом без всяких звонков.       – А ты, я смотрю, ничем не брезгуешь, да? – хмыкнула Самоделкина с деланным сомнением, но я чувствовала, что оборона пала.       – Я влюблена, Марина Александровна, – и развела руками, лучезарно улыбаясь. – В любви и на войне все средства хороши.       Женщина подумала еще немного, но все же выудила из кармана брюк телефон, буркнув:       – Пугала я его уже отцом. Не помогло.       – Тем проще.       Несколько раз тапнув и что-то полистав в своем телефоне, Самоделкина сделала вдох поглубже и нажала на кнопку вызова. Лицо ее немного побледнело, и я была готова спорить, что сердце у нее в данный момент колотилось так же яростно, как и мое собственное.       – Алло, Андрей Аркадьевич? – заговорила она заискивающе несколько секунд спустя. – Простите, что отвлекаю. Это Самоделкина Марина Александровна, завуч из лицея вашего сына… Да… Нет, с Ильей все хорошо!.. Да, мы все получили еще вчера, спасибо вам большое… Нет, я звоню сообщить, что перепробовала все доступные мне способы уговоров, но вашу просьбу исполнить, к сожалению, так и не удалось. Илья неоднократно и крайне категорично заявил, что не намерен… эм… подчиняться… Да, Андрей Аркадьевич, я понимаю… Ну как вы себе это представляете? Что я могу? Не бить же мне его, в конце-то концов… Говорит, что есть дела гораздо важнее… Да, так и сказал… Вы уж посодействуйте, пожалуйста, Андрей Аркадьевич, потому что наши полномочия тут, как говорится, все. – Самоделкина нервно хихикнула. – Правда?.. Будем только рады, Андрей Аркадьевич… Спасибо. Хорошего дня.       Она погасила экран и перевела взгляд на меня:       – Ты все слышала.       – Что ж, – я потерла заледеневшие ладони друг о дружку и спрыгнула со сцены, – пойду поговорю с Антипенко.       – Сообщи результаты до конца дня, – метнула мне в спину Самоделкина, возвращая в голос интонации, не терпящие возражений.       Эта ее жалкая попытка реанимировать чувство собственного достоинства вызвала во мне усмешку, которую я, впрочем, постаралась скрыть и согласно кивнула, удаляясь из актового зала.       Что ж, первый чудовищно сложный этап моего плана был успешно пройден, но как следует порадоваться я этому не могла: он был первым, но, к сожалению, не последним.       Подобраться к Антипенко я собиралась через Машку Зацепину. С самим Егором мы за всю школьную жизнь едва ли и парой фраз обменялись, так как крутились в разных компаниях, и еще недавно я бы всю голову сломала, придумывая, как вообще можно было ненавязчиво приблизиться к рыжему. Но вот его отношения с Зацепиной задачу кратно упростили, и не воспользоваться этой подвернувшейся возможностью было нельзя. Так что уже на следующей перемене я заглянула в кабинет к «ашкам» и вызвала Машку в коридор.       Девица с ненадуманным сочувствием выслушала мою наглую ложь о том, как Самоделкина, совсем потеряв остатки совести, сбагрила на меня свою работу по привлечению новых людей в актив школы. И я, несчастный подневольный джинн, совсем сбилась с ног, не зная, как исполнить желание госпожи. Но вот вдруг вспомнила про артистичного Антипенко, который смог бы решить мою проблему хотя бы на День учителя, и теперь очень прошу добрую, чуткую, отзывчивую, самую лучшую на свете Машу «свести» меня с ним и наладить дипломатический контакт.       Обмануть Зацепину всегда было проще, чем отнять конфетку у младенца. Поэтому, внимательно выслушав мою жалостливую историю, она не на шутку прониклась ей и тут же включилась в решение проблемы.       – Егор! – заглянула девица в кабинет, не отпуская мою руку, которую схватила в тот самый момент, когда мои глаза подернулись трогательной слезной поволокой. – Подойди, пожалуйста! – А потом повернулась ко мне и наградила ободряющей улыбкой: – Все будет хорошо, Насть, сейчас мы все решим, ты только не переживай. У меня прям сердце разрывается смотреть на тебя такую.       А я против своей воли залюбовалась. Зацепина обладала какой-то особенной, спокойной и очень теплой красотой. Такой, какую обычно представляешь, размышляя о стереотипном типаже внешности славянской красавицы. Вся она была какая-то трогательно женственная, приятная, запоминающаяся, со сладковатым послевкусием. Оставалось только надеяться, что это чудесное создание никогда не вздумает мешаться под ногами и мне не придется сворачивать ей шею.       – Туточки, – торжественно заявил Антипенко, выплыв к нам в коридор.       – Егор, тут Настя поговорить с тобой хочет, – проговорила Зацепина, взяв меня за руку в качестве покровительственного жеста.       Антипенко удивленно посмотрел на меня:       – Неужели?       – Да, – подтвердила я, изображая неловкость и смущение. – Но есть шанс, что разговор затянется. Поэтому предлагаю встретиться после уроков. Где-нибудь у раздевалок, а там уже видно будет. Если вы оба не против, конечно.       Последние слова я обратила скорее к Зацепиной, чем к Антипенко, имея в виду их романтические отношения. Но девица отмахнулась с совершенно легким сердцем:       – Нет конечно! Разговаривайте. А ты, – тыкнула она пальцем парню в грудь, – выслушай ее внимательно и не торопись отказываться.       – Отказываться от чего? – Антипенко расплылся в ужасно хитрой улыбочке и бросил на меня двусмысленный взгляд: – Обычно я открыт к предложениям.       Зацепина, снова не увидев в его намеке ничего криминального, а даже как будто посчитав это шуткой, прыснула и несильно ударила его по плечу. А потом обратилась ко мне:       – Значит, после уроков он будет ждать тебя у раздевалок. А я к Янке тогда пойду в гости.       Антипенко пожал плечами, как бы говоря, что не имеет ничего против и вернулся обратно в кабинет. Глядя ему вслед, я вдруг особенно ярко почувствовала, что обратной дороги нет. Теперь только вперед, чем бы это все ни закончилось. От этого ощущения неприятно поджимало в животе.       Лизку, Алиску и Еву я еле уговорила идти домой и не пытаться ждать окончания нашего с Егором разговора. Все трое, снедаемые любопытством, готовы были меня хоть на улице под дождем караулить, лишь бы получить сплетни горячими. Конечно же, пришлось клятвенно пообещать отчитаться в общем чате сразу же, как только закончится беседа с Антипенко.       Я топталась недалеко от выхода из раздевалок, то и дело кивая каждому прощающемуся со мной однокласснику, как какой-то болванчик. Проводила взглядом Огаркова с Хакобян и Ушаковой, добродушно помахала Зацепиной с Любавиной, протяжно вздохнула вслед Казанцеву. Очень скоро, мой милый… Если все удастся, очень скоро мы будем рядом. А пока… удачной тренировки тебе.       – Ну что, Шилова? – Подошедший Антипенко улыбался от уха до уха.       – Меня Настя зовут.       – Я в курсе, – небрежно пожал плечами тот. – Впрочем, как и вся школа. О чем ты хотела поговорить?       Я огляделась по сторонам, отмечая излишнюю суету:       – Пойдем-ка найдем место потише. – И направилась в сторону одной из рекреаций, которая, по моим подсчетам, уже должна была быть пустой.       – Приватность? – промурлыкал Антипенко, послушно следуя за мной.       – Давай без всего вот этого вот, – буркнула я.       Отчего-то его полуфлиртующий настрой заставлял меня чувствовать себя очень неправильно, будто липко.       – Серьезный разговор, значит, – усмехнулся тот. – Ладненько.       В атриуме рекреации стояла тишина. Двери кабинетов были закрыты, и сам воздух здесь будто бы замер, загустел и погрузился в спячку вплоть до завтрашнего дня. Ничто здесь не располагало, не намекало и не было готово к предстоящей буре.       Я опустила сумку на один из подоконников и повернулась к Антипенко лицом. Тот всем своим видом изображал беспечность и слабую заинтересованность. Ничто его не смущало и не тревожило. А вот я отчего-то ощутила сильную неуверенность в себе. Ведь что я, в сущности, о нем знала? Если даже Самоделкиной, которую за прошедшие годы я изучила как облупленную, удалось на время выбить меня из колеи, то о подноготной Егора я могла лишь догадываться.       Напряженно всматриваясь в его лицо, я пыталась разглядеть возможные подводные камни, но рябь от его сложившейся репутации страшно мешала обзору.       – Ну, чего мнешься? – поторопил меня Антипенко. – Вещай.       Фух, блядь, ладно. Была не была. Начну тогда с рабочей схемы, а там как пойдет.       – Если честно, ужасно неловко обо всем этом говорить… – залепетала я, переступая с ноги на ногу. – Но мне буквально не оставили выбора. Пожалуйста, прояви терпение.       Егор обреченно вздохнул и опустился на край подоконника, дескать, вот он я, внимательно тебя слушаю.       – Ты, наверное, знаешь, что в этом году Самоделкина осталась без активистов. А на носу День учителя. Да и вообще куча мероприятий как всегда… Короче, она приперла нас к стенке и буквально потребовала привлечь еще кого-то к творческой самодеятельности школы…       Признаться, нервничала и смущалась я почти всерьез – уж больно тяжелым становился взгляд Егора по мере того, как до него стала доходить суть моей просьбы. Я лихорадочно цепляла каждую деталь, каждое микродвижение в мимике Антипенко, каждый жест, пытаясь считать его истинный настрой. Но с уверенностью могла сказать лишь то, что он напрягся и посерьезнел. А еще не отводил от меня подозрительного взгляда.       – В общем, она попросила меня повлиять на тебя, Егор.       – Ты за этим к Машке подходила сегодня? – Он сложил руки на груди, из-за чего мне пришлось смягчить тон еще сильнее и потупить взгляд:       – Да, я… Я думала, что раз вы встречаетесь, то ты можешь оказаться не против… И вдруг она тоже решит вернуться в ансамбль… Не знаю. – Я выдохнула почти весь воздух из груди. – Так все это неловко…       Антипенко согласно покивал:       – Неловко… Вообще-то, Самоделкина подходила ко мне с этой просьбой, но я отказался.       – Почему?       – А нахрена мне оно надо? Да и кому вообще в здравом уме подобное может быть интересно? Ничего личного, Шилова, но это правда пиздец.       – Я понимаю.       Очевидно было, что в ход стоило пустить аргументацию посущественнее, но аккуратно:       – Маша сказала, что тебе было бы полезно заняться чем-то таким. Что она имела в виду?       Антипенко усмехнулся:       – Ей кажется, что я впустую трачу время в гараже.       – В каком гараже? – не поняла я.       – С отцом. У него своя мотомастерская. Ну знаешь, всякие винтики-шпунтики. – И отмахнулся от меня, будто бы я дала этому повод. – Вам, девчонкам, не понять. Вот и Машка считает, что гаража в моей жизни… с избытком типа.       – Может, она права? – предложила я несмело. – В конце концов, ты же участвовал в нескольких мероприятиях раньше. Весело было вроде. А если хорошую компанию подобрать… Маша обещала меня поддержать. Да и ты друзей своих позови! Скрасим, так сказать, досуг в старших классах…       Антипенко активно замотал головой, пресекая мое блеяние.       – Друзьям это тоже неинтересно, – отрезал он безапелляционно и поднялся с подоконника. – У тебя все?       – Ты уверен? – переспросила я, с ужасом наблюдая, как тот подтягивает на плече рюкзак и явно собирается уйти.       – Да, Шилова, я уверен. Спасибо за предложение, но оно хуйня. – И повернулся ко мне спиной.       И все? Так быстро? Даже всерьез не рассмотришь? Ну уж черта с два! Я Самоделкину, взрослую бабу, сломала, так тебя вообще в трубочку скручу! Хрена с два ты от меня сбежишь, говнюк!       Так-так-так, что же делать? Думай, Настя, думай, не дай ему уйти и унести с собой возможность приблизиться к Илье!       – Егор, помоги мне! – выпалила я и схватила его за руку. – Пожалуйста!       Антипенко оглянулся с выражением крайнего удивления, метнул взгляд на мою руку, крепко обхватившую его запястье, и вернулся к лицу, на котором должен был считать отчаянную мольбу.       – Пожалуйста… – заговорила я тише. – Она… Самоделкина угрожает мне отчислением… Говорит, меня взяли в старшие классы только из-за участия во всей этой развлекательной херне! – Я смотрела ему в глаза и старалась не моргать, потому что только так умела выдавливать из себя слезы: долго-долго держать глаза открытыми, пока их не начинало щипать. – Я ведь тоже в этом году, как Маша, хотела соскочить и заняться учебой, но Самоделкиной плевать! Я… учусь не по прописке, и прав у меня гораздо меньше, чем у всех остальных… Мне страшно, Егор. Вдруг она и правда как-то повлияет на ситуацию и меня переведут по месту жительства?.. Боже, родители будут в ярости! Пожалуйста, ты же такой замечательный! Ну, чего тебе стоит?.. Хотя бы разок, а там посмотрим… Я в отчаянии. Совсем не знаю, что теперь делать…       Я сморгнула одинокую слезу, и то только из правого глаза.       – Сходи к директору, пожалуйся на нее, – предложил Антипенко и наконец высвободил руку из моей хватки.       Блядь, логично. И как я могла прошляпить настолько очевидный выход из ситуации? Теперь выкручивайся.       – Я не могу… – обронила я, судорожно соображая, почему.       – Почему? – Вот-вот.       – Я… я… – Я шарила взглядом по пространству вокруг, будто собираясь найти оправдание где-то на полу или в виде надписи на стене. – А вдруг мне не поверят? Это ведь будет всего лишь мое слово против ее…       Антипенко тяжело вздохнул:       – Слушай, Шилова, мне типа правда жаль, что у тебя все так хреново складывается, но у меня вообще нет желания впрягаться в твои проблемы. Извини. – И зашагал прочь, кинув напоследок: – Спасение утопающих – дело рук самих утопающих.       Ну что ж… Бог мне свидетель, я пыталась обойтись без крови.       – Ох, Егорушка, – заговорила я тоном более сильным и насыщенным, – я потону. Обязательно потону. Но потащу тебя вместе с собой!       Антипенко резко затормозил, остановленный, скорее, внезапной переменой в моем настроении, нежели смыслом сказанного.       – Это еще что за новости? – усмехнулся он криво.       А я закипала изнутри, стремительно теряя человеческое лицо из-за полыхнувших эмоций. К горлу подкатывала бурлящая желчь. Сердце колотилось так, будто озверело, ладони вспотели, и оставалось лишь догадываться, какой огонь вспыхнул в моем взгляде.       Я ни за что, ни при каких обстоятельствах не должна была проиграть в этой битве интересов. Не после всего, через что прошла.       – Видишь ли, – прошипела я, – когда я сказала, что обстоятельства вынуждают поступать меня так, то совершенно не кривила душой. – Я приближалась к Антипенко неотвратимо, мое тело двигалось плавно и медленно, по-змеиному. – Самоделкина хочет, чтобы я привлекла всех, кого смогу. И так уж вышло, Егорушка, что именно тебя мне есть чем заманить.       Тот смотрел на меня ошарашенным, каким-то неверящим взглядом, но когда я подползла к нему вплотную, то нехорошо сощурился:       – Что ты имеешь в виду?       Я перешла на проникновенный шепот и заглянула в глаза:       – У меня есть кое-какая информация о тебе и том случае весной.       – Что?       – Да-да. Я говорю о той лжи, что ты распустил по всей школе.       Антипенко резко отшатнулся от меня, будто ошпарившись:       – Ты совсем, что ли, ебнулась?       – Ну зачем сразу так грубо. – Я оскалилась, наблюдая, как тот одну за одной теряет последние опоры спокойствия.       – Не знаю, что ты там себе напридумывала, но, блядь, отвали и не приближайся ко мне больше!       Я согласно покивала:       – Хорошо. Значит, мне можно всем рассказать правду?       – Да какую, нахуй, правду?! – всплеснул он руками.       А я вся напружинилась, готовясь к броску:       – Правду о том, что не было у тебя никакого секса, Антипенко! О том, что девушке той было семнадцать, а не девятнадцать. А еще о том, что ты законченный пиздабол!       Последнее слово протяжным эхом отскочило от стен рекреации и даже почти целиком повторилось. Но это оглушило Антипенко лишь на время. К сожалению, он достаточно быстро совладал с лицом и даже умудрился рассмеяться:       – Да кто тебе поверит?       – У меня есть свидетели, – сказала я уверенно, а потом, прикинув, решила добавить блеф для весомости: – И переписка с той девушкой.       Было рискованно, но, по сути, терять мне уже было нечего, и не дышала, предвкушая реакцию, я всего пару секунд. А уже скоро Антипенко ощетинился и побледнел.       – Покажи.       – Что? Переписку?       – Да!       – Ты ебанулся, что ли? – Я ехидно усмехнулась. – Правда думаешь, что я дам тебе в руки свой телефон?       Воздух меж нами раскалился и пришел в движение. В его мареве стало почти невозможно вздохнуть. Легкие жгло и высушивало, как от чрезмерно крепкой сигареты. Хотелось отплеваться, умыть лицо, прополоскать рот. А еще лучше – сбежать.       – Покажи! – зарычал Антипенко, а я чуть голову в плечи не вжала от неожиданности.       – Отъебись, Егор! Увидишь вместе со всей остальной школой! И ни минутой раньше!       Осталось лишь надеяться, что до этого не дойдет. Или что в наш с Огарковым контракт входила выдача явок и паролей по той таинственной особе, с которой мне придется пообщаться. Потому что заключать новое соглашение не хотелось.       Я видела, как Антипенко нервно взъерошил волосы и описал небольшой круг, пытаясь взять себя в руки. Он все еще злился, но, кажется, от идеи дожать меня на предмет доказательств отступился.       – Даже если так, все это не значит, что у меня вообще ничего не было.       Я лишь прыснула:       – Да кому какое дело, было или не было? Важно, что ты напиздел. Вот это факт. Как сам думаешь, будут ли тебя потом пацаны уважать? Да ты до конца школы не отмоешься от такого зашквара!       – Ты охуела! – выпалил Антипенко, явно теряя всякое самообладание. – Ты, блядь, вконец охуела, Шилова!       И угрожающе двинулся в мою сторону. А я вся похолодела от ужаса. Мне в страшном сне не могло привидеться, что вечно улыбчивый и солнечный Антипенко физически способен быть настолько злым, темным и устрашающим. Будто чернильная грозовая туча он надвигался на меня, обещая не оставить ни одного шанса на спасение.       И как ни крути, чужое физическое превосходство пугало меня до усрачки.       – Тихо-тихо-тихо, Егорушка! – попятилась я, выставив вперед руки в защитном жесте, потому что понятия не имела, чего еще можно было от него ожидать. – Зачем так драматизировать? Эта тайна может умереть со мной.       – Умереть? – мрачно усмехнулся Антипенко. – Ох, Шилова, не подавай мне, блядь, идей!       От его тона у меня буквально ноги подкашивались. Оценив ситуацию настолько здраво, насколько я вообще в этот момент была способна, решила, что накал страстей нужно срочно убавлять. Любым доступным способом.       Поэтому, несмотря на яростное сердцебиение и дрожащие руки, попыталась смягчить взгляд и интонации, чтобы напомнить Антипенко, что я, вообще-то, слабая девочка и совсем не стоит откручивать мне голову:       – Егор, успокойся! Я совсем не желаю тебе зла, правда! Если честно, мне вообще по-барабану на твою личную жизнь! Я не собиралась никому ничего рассказывать. Да и разговор этот планировала повести в другом ключе. Но ты сам не оставил мне выбора! Я пыталась по-хорошему, просила о помощи, умоляла. Но тебе срать! Что мне оставалось? Ты вынудил меня играть нечестно!       – Значит, это я виноват?! Да ты поехавшая на всю голову!       – Нет, послушай! На меня давят со всех сторон! Стоит ли объяснять, на что готов зверь, которого загнали в угол? Да, это эгоистично. Да, я преследую шкурный интерес. Но разве ты нет? Разве ты не заинтересовался вопросом только тогда, когда он коснулся тебя лично?       – О, мне, может, теперь еще и в твое положение войти? – Антипенко продолжал нависать надо мной и сверлить гневным взглядом, но он слушал. Слушал мои доводы и реагировал на них. А значит, не все еще было потеряно.       – Почему бы и нет? – Я собрала всю свою смелость, чтобы посмотреть ему в глаза прямо и решительно: – Почему бы хоть на секунду не войти в мое положение? Хотя бы для того, чтобы понять, что мне действительно нет резона чесать языком и пачкать тебе репутацию. Чего я добьюсь этим? Наживу врага?       – Ты уже это сделала.       – А вот и неправда! Повторю еще раз: я хорошо к тебе отношусь и совершенно не желаю зла. А если и выкину что-то, то это будет больше жестом отчаяния, мести, но не злым умыслом… Только реакцией на твои действия. Егор, – я заговорила вкрадчиво и доверительно, замечая, как взгляд моего оппонента потихоньку проясняется, – дальнейший ход событий только в твоих руках. Сделай то, что я прошу. Пожалуйста, не упрямься и спаси нас обоих. Я не угроза тебе. И не враг. Я такая же жертва обстоятельств.       Антипенко наконец-то отступил от меня. И хотя плечи его были напряжены, зубы стиснуты и взгляд затравлен, но он отступил. Тяжело дышал, пытаясь успокоиться, тер лицо и глаза, чертыхался, метался из стороны в сторону, но приходил в себя.       Он переваривал все сказанное мною долго, то и дело кидая на меня раздраженные, подозрительные, неприязненные и глубоко задумчивые взгляды. А я смиренно ожидала его вердикта и набиралась сил для повторной схватки, если решение вдруг окажется для меня неудовлетворительным.       – Чего ты хочешь? – наконец выпалил он с нескрываемой досадой.       Я ликовала. Визжала и прыгала в душе. Плакала от счастья и запускала фейерверки. Внешне, правда, осталась непроницаемой:       – Я от тебя ничего не хочу. Это Самоделкина. Самоделкина, слышишь?       Он кивнул.       – Так вот она хочет, чтобы мы сформировали костяк из более или менее мотивированных ребят, которые будут участвовать в праздниках и прочих мероприятиях лицея. В первую очередь, она хочет тебя.       – Блядь, да нахера я ей сдался?       Я хмыкнула:       – Правда не понимаешь? Ты харизматичный, активный, веселый, креативный, коммуникабельный – супершикарный! С кучей друзей и поклонниц. Мне продолжать?       Я заметила, что сквозь злость и отчаяние, его глаза сверкнули чем-то еще. Ну конечно, тщеславие. Все что угодно, милый. Я вылью на тебя столько сладкого сиропа, что ты захлебнешься. Захлебнешься и не вспомнишь вообще, за что на меня злился:       – По всем своим качествам, Егор, ты золото. Настоящая находка для любого кружка самодеятельности. Ты производишь настолько неизгладимое впечатление, что Самоделкина до сих пор не может о тебе забыть, хотя с последнего мероприятии, в котором ты участвовал, прошла тысяча лет.       Мне показалось, что Антипенко даже слегка обмяк. Миленько, конечно, но собрались мы здесь не для этого.       – Правда, – якобы замялась я, – она хочет кое-кого еще…       Тот лишь усмехнулся:       – Дай угадаю, Казанцева?       Я кивнула.       – Это дохлый номер. Илюха в жизни на такое не согласится. Он ебашит как проклятый.       – Насколько мне известно, она звонила его отцу…       Антипенко внезапно замер и уставился на меня не мигая:       – Ты серьезно сейчас? – А дождавшись утвердительного кивка, снова запустил пальцы в волосы: – Пиздец.       Мне этот жест очень не понравился:       – А что? Что-то не так?       Антипенко смерил меня таким взглядом, что я сразу поняла: он скорее удавится, чем расскажет мне что-то еще. После всего, что между нами произошло, пусть он больше и не злился, но вернуть его расположение и доверие сейчас казалось задачей просто нереальной.       В конце концов, Антипенко отрицательно мотнул головой:       – Забей.       Мне было ужасно интересно, чего именно он недоговаривает, ведь это явно касалось Ильи. Но против реальности не попрешь. Пришлось утереться и перевести тему:       – В общем, твое дело в отношении этого… эм… – я сделала вид, что силюсь вспомнить фамилию, – Казанцева… только поддержка. Вероятно, Самоделкина сделает все сама и привлечет его к активу. А ты, как друг, просто поддержи чувака. И все мы отделаемся малой кровью.       – Ну-ну… – поджал губы тот.       – Егор, я никому ничего не скажу. Обещаю.       Я видела по его лицу, что парень хотел поверить мне. Очень хотел. И был бы законченным идиотом, если бы сделал это. Однако согласно кивнул и, не прощаясь, поспешил удалиться, очевидно, не в силах более выносить мое общество.       Проводив его взглядом, я тут же осела на пол и заплакала, выгоняя перебродившие, нещадно жгущие изнутри эмоции вон.       Успокоившись только спустя добрые полчаса, заглянула к Самоделкиной и отчиталась о проделанной работе.       Из лицея я выходила полностью опустошенной, гулкой, резонирующей на звуки улицы. Довольной я не была. Моя голова снова и снова прокручивала детали обеих афер, стараясь найти уязвимые места, проколы, которые могли бы выйти мне боком позже.       Все-таки шантаж – дело тонкое. И несмотря на то, что многие считают самым важным в этом деле правильно запугать жертву, они глубоко заблуждаются.       Самое важное в шантаже – это не нажить врага. Грамотный шантажист знает, что жертва в любом случае будет злиться, но объектом этого гнева должен стать не он, а кто-то другой. В идеале, если шантажируемый примет предъявляемые требования с пониманием, выйдет с тобой на одну эмоциональную волну, загонит себя в угол и останется там по доброй воле. А потом, отдав все, что требовалось, не станет мстить.       Самое важное в шантаже не выиграть, а не проиграть.