Антагонистка. Акт I

      После каждого, даже самого удачного дела, следует замести следы. И уж тем более об этом стоит позаботиться, если авантюра вышла громче, чем ты предполагал.       Истина проста: все в мире имеет последствия. Что бы ты ни сделал, великое добро или темное коварство, все равно найдутся те, кому ты перешел дорогу, и те, кому сыграл на руку. Причем последние совсем не обязательно окажутся твоими союзниками. Может даже статься, что своим поступком ты лишь усилил врага.       Чтобы минимизировать нежелательные последствия, нужно хорошенько запутать следы, отвести подозрения, сфальсифицировать улики и косвенно подтвердить уже сказанную ложь.       Однако заметать следы – тоже действие, которое в свою очередь будет иметь последствия. И так до бесконечности. Поэтому, прежде чем планировать следующий шаг, первым делом необходимо оглянуться назад.       Мне всегда лучше думалось с бумагой и ручкой. Записывать мысли, раскладывать их в причинно-следственную цепь, отмечать факторы, которые следовало учитывать, и те, что могли обнаружиться внезапно – так было проще удерживать во внимании картинку целиком. Ведь неучтенных переменных мне было не надо.       Вырванный тетрадный лист очень быстро покрылся словами, стрелочками, блок-схемами, знаками вопроса и другими условными обозначениями, в которые облекалось мое немое рассуждение. Желтый свет настольной лампы заливал небольшое рабочее пространство, в то время как остальная комната была полностью погружена во мрак.       К сожалению, мне не удалось разыграть с Самоделкиной и Антипенко одну и ту же карту, и потому в итоге они оказались обладателями критически разной информации. Это могло стать большой проблемой.       Завуч знала мою истинную мотивацию. Волновала ли ее та?       Если нет – все в порядке: обе мы получим желаемое и, может быть, даже похороним сегодняшний неприятный инцидент навсегда. Но если да… Что толку ей от моих чувств к Илье?       Станет ли взрослая тетка мстить школьнице? Что конкретно она может сделать? Проболтаться? А кому? В лучшем случае – постороннему между делом и в качестве занимательной сплетни. В худшем – Казанцеву или Антипенко. Что ее может побудить на это? С ними же она сплетничать не будет.       Черт, зная Самоделкину, я могла с уверенностью утверждать, что причина трепать языком у нее могла возникнуть только одна – желание прикрыть собственную задницу. Но как, интересно, должна выглядеть ситуация, при которой завуч станет оправдываться перед двумя пацанами и тыкать пальцем в меня, мол, это она, мерзавка, все подстроила?       Ну вот возьмутся они огрызаться и ворчать, дескать, это из-за вас, Марина Александровна, мы тут страдаем, это вы виноваты и ваши низкопробные схемы. А она? Станет возражать, что ли? Не слишком ли велика честь оправдываться перед парочкой недовольных малолеток? Идиотизм же.       «Нельзя недооценивать предсказуемость тупизны», – вывела я вверху листа и поставила три крупных восклицательных знака.       Нужно ее задобрить. Развернуться в полную силу и выполнить свое обещание с таким шиком, какой умеет наводить лишь Настя Шилова. А потом завалить всеми этими щедротами и благами с горкой – так, чтобы она и рта побоялась раскрыть против меня, а не то на роге изобилия тут же прикрутится краник.       Да, так и сделаю. Надо попробовать. Вдруг сработает?       Но что Антипенко? С этим рыжим хером все вышло гораздо сложнее. Во-первых, мне не удалось удержаться в рамках амплуа бедной девочки, которая приткнулась к сильному и независимому в поисках защиты. Во-вторых, все свои оправдания я высказала в момент, когда рыжий был страшно зол, что, вероятнее всего, заблокировало процентов девяносто поступающей информации.       И какими тогда сведениями он располагал? Я несколько раз повторила, что истинная виновница его злоключений – Самоделкина. Усвоил ли он хотя бы это?       Оба ответа – и «да», и «нет» – могли вызвать нежелательные последствия для меня лично. Если усвоил – будет агрессивно вести себя по отношению к завучу – тут-то и возникает риск, что та расколется.       Если не усвоил – продолжит злиться на меня. Конечно, болтать о причинах этой ненависти он не станет, иначе придется признаться в своем маленьком грешке. Так что сам факт шантажа останется скрыт. Но хаотично злой Антипенко может выкинуть что угодно. В том числе выйти на Самоделкину, которая якобы угрожала мне отчислением, ляпнуть ей что-то эдакое, а она начнет открещиваться... Тут-то круг и замкнется.       Я прочертила длинную стрелку к началу своего схематичного рассуждения и вонзила ее в слово «Оправдание».       Совершенно очевидно было одно: нельзя дать этим двоим остаться тет-а-тет и поговорить по душам. Но как? Обострять конфликт тоже не следует, так как это, наоборот, может стать катализатором моего разоблачения – развяжет им языки в приступе обоюдной ненависти. Ну и не мирить же мне их, в конце-то концов!       И что остается? Нейтралитет? Дистанция? Угу, между руководителем и подчиненным-то…       А еще Илья. Боже, если все сложится, он будет в ярости. Причем если Антипенко все правильно ему передаст, то в своих злоключениях непременно обвинит Самоделкину. Может, они поссорятся. Может, поговорят. Как бы там ни было – снова стрелка в «Оправдание».       А если не передаст? Рыжий хоть и не знает о моей влюбленности, но начать настраивать Илью против меня может уже сейчас, потому что видел – собственными глазами видел темную Настю. Но что же делать? Наладить отношения с ним? Как?! Как, черт возьми, в экстренном порядке подружиться с тем, кто тебе не доверяет? Опасается. Тихо ненавидит…       Так и этак побившись лбом об эту стену, но по итогу не придя ни к каким выводам, я решила обратиться к кое-кому поопытнее.       Мама медитативно водила деревянной лопаткой по сковороде, помешивая индейку в сливочном соусе. Она внимательно выслушала мой рассказ, задала несколько уточняющих вопросов, где-то похвалила, за что-то раскритиковала, но в целом была вроде довольна.       Сейчас же она обдумывала ответ на самый насущный мой вопрос.       – Ты права, – произнесла она немного погодя. – С Антипенко нужно срочно налаживать контакт. Любые отношения с парнем обречены, если ты не нравишься его друзьям или маме.       – Легко сказать, – вздохнула я, занимаясь художественной резьбой по яблоку, которое, вообще-то, планировала съесть, но после первого же укуса передумала: из-за нервного перенапряжения у меня кусок в горло не лез.       – Сделать тоже несложно. Задобри его чем-нибудь. Ненавязчиво.       – Например?       Мама неопределенно повела плечом:       – Предложи что-нибудь, но оставь возможность отказаться. Дескать, хочешь – отдам тебе, а не хочешь – желающие найдутся. Давить и принуждать тут нельзя, но необходимо оставить впечатление, что дружить с тобой намного выгоднее, чем враждовать.       Что я могла предложить рыжему? Такого, после чего он поймет, что без меня ему буквально жизнь не мила, и начнет напрашиваться в лучшие друзьяшки. Бред какой-то. Нет у меня для него ничего и не было никогда, иначе давно бы уже друг к другу на семейные ужины ходили: он, я и Лизка. А еще лучше просто он и Лизка.       И все равно, даже будь у меня сейчас то, в чем рыжий нуждается до жжения в заднице, он разве взял бы? Нет, скорее руки бы себе вырвал.       – Ну и задачки ты задаешь… – грустно вздохнула я и поднялась со стула, чтобы выбросить кудри яблочной кожуры.       Мамин голос настиг меня у ведра:       – Мацкевич, кстати, все еще награждает вас оценками за литературные номера?       – Эм… – покосилась я на нее, закрыв дверцу шкафчика под раковиной толчком бедра. – Да. А что? Мне не нужны пока дополнительные оценки.       Мама обернулась и выгнула бровь – многозначительно и хитро. С нескрываемым интересом она наблюдала, догадаюсь я или нет, улыбалась, и со дна темных омутов ее глаз до меня долетали игривые блики.       И тут меня озарило.       – Погоди-ка! – вытаращилась я на нее. – Предлагаешь выпросить у Мацкевич задание для Егора?       Мама удовлетворенно кивнула и вернулась к своим делам.       – Насколько я помню по твоим рассказам, у него были проблемы с русским и литературой.       Грымза была учителем высшей категории и носила кучу других регалий, которые позволяли ей самой выбирать, какие классы она будет вести, а какие нет. Разумеется, брала только сильные, поэтому довела до девятого класса нас, «ашек» и в последний год «гэшек», которых директор уговорил взять, когда их прежняя училка ушла в декрет. Не суть. Антипенко учился в девятом «а», и именно Мацкевич лишилась еще нескольких тысяч нервных клеток, когда рыжий сдавал ОГЭ по русскому. Подозреваю, этим летом она была в числе тех учителей, кто насмерть стоял за возможность выгнать идиота из школы и ни за что не подпускать к ЕГЭ. Однако лицей остался лицеем – и грандиозные успехи парня по физике перевесили все провалы по гуманитарным предметам.       Одно для меня так и осталось непонятным: зачем Мацкевич взяла десятый «а», если знала, что снова встретится там с рыжим дегенератом? Стокгольмский синдром какой-то или что?       – Не помню, были ли у него уже «двойки», когда я распечатки брала, – нахмурилась я, силясь визуализировать строчки напротив фамилии Антипенко, но не видела ничего, кроме успеваемости Ильи.       – Даже если не было, то уже появились, не сомневайся, – пожала плечами мама. – Впрочем, я не настаиваю на своем варианте, просто выдала первое, что пришло на ум. Если вдруг придумаешь что получше…       – Нет, – мотнула я головой, живо представляя себе, как провернуть эту незатейливую и оттого еще более гениальную схему. – Если подобные штуки приходят тебе чисто навскидку, то я твой фанат, мам.       Та самодовольно посмеялась:       – Доставай тарелки.       Смиренно перетерпев как всегда молчаливый ужин при отце, я вернулась в свою комнату и села за уроки. После разговора с мамой чувства мои хоть и находились еще в растрепанном состоянии, однако мысли, прежде носившиеся по голове в паническом страхе, наконец-то угомонились. У меня появился четкий план на ближайшее будущее, с ясно сформулированной целью и прописанными промежуточными стадиями – и ничто иное меня не успокаивало так же сильно, как список неотложных, но вполне понятных дел.       Поставив точку в последней задачке по математике, я хотела уже было закрыть тетрадь и перейти к следующему предмету, как вдруг вспомнила – Огарков.       – Твою ж мать, – проскулила я, открыв новый диалог в Телеграме.       «Здесь пока ничего нет… – гласила надпись на пустом фоне. – Отправьте сообщение или нажмите на приветствие ниже». Анимированные мишки дружелюбно махали лапками, сидя в коробке с надписью «Hello». Их приподнятого настроения я не разделяла.       Сфоткала три мелко исписанные тетрадные страницы, удостоверилась, что при приближении текст читается легко и, скрепя сердце, отправила фотографии Огаркову.       Три месяца. Все это будет тянуться три долбаных месяца. Четыре раза в неделю. Сорок восемь раз без учета каникул. Плюс контрольные.       Я уговаривала себя отнестись к ситуации проще, как к новой обязанности в ежедневной административной деятельности по классу, которую вела особо не напрягаясь. Как к крохотному, пустяшному пункту в списке ежедневных задач – но махнуть рукой на все это почему-то не получалось.       Мне категорически не нравилось быть обязанной кому-то настолько же мутному и пугающему, как Огарков.       Телефон пиликнул новым сообщением. Ответ от одноклассника пришел в виде гифки, на которой нелепо танцевал какой-то мужик в белой рубашке и брюках с подтяжками.       << Это кто?       Вообще-то я не собиралась начинать словесный диалог. В моем воображении наш чат выглядел как длинная вереница фотографий, уходящих в немое никуда. Но что-то сходу не задалось.       >> Ты серьезно сейчас?! 🤪       >> «Бешеных псов» не смотрела?       Отчего-то я почувствовала себя дурой, хотя и понимала, что нет никакого преступления в том, что я понятия не имею, что это за танцующий хрен. Но соврать и пойти на попятную уже не получилось бы.       << Нет, не смотрела. Потому и месседжа твоего не поняла.       Я видела, как Огарков начал что-то печатать, но потом остановился. А спустя несколько секунд, мне пришел стикер с радужным единорогом и крупной надписью «Спасибо».       >> Так тебе, наверное, понятнее будет 😉       Я упала лицом в подушку и заорала что было мочи.       Сорок семь раз. Потерпеть еще сорок семь раз…       Со следующего дня я, как и планировала, развернула бурную деятельность по привлечению новых людей в актив, так как было нужно накормить Самоделкину до отвала. Первым делом в хвост и гриву запрягла Алиску с Евой. Те, разумеется, никакой радости от новости, что в этом году они продолжат пахать на актив, не испытали, но права выбирать я им не оставила.       Обговорив детали с Самоделкиной, мы распечатали и расклеили по всей школе объявления с рекламными слоганами типа «Твой шанс проявить себя!» и «Будь среди лучших!» Потом прошлись по классам зазывалами, непременно рассказывая, какая у нас теплая дружеская компания, полная любви, принятия и взаимовыручки, частью которой может стать каждый, даже если ничего толком не умеет.       В десятый «а» я, разумеется, пошла не сама, а отправила Алиску: чтобы создать у Антипенко впечатление, будто не я одна тут угнетенный раб завуча, нас таких много и все мы страдаем ничуть не меньше, чем будет он.       Ну и в качестве последнего аргумента попросила Влада Хохлова напомнить чувакам в курилке про другие негласные привилегии всякого активиста. И самое главное – про подвал.       От бывших выпускников, включая моего соведущего Тима, я слышала, что раньше актив школы был самым настоящим Олимпом. Так повелось с тех пор, как Самоделкина заняла пост завуча по воспитательной работе. Будучи еще совсем зеленой, ей приходилось идти со школьниками на компромиссы намного чаще, чем теперь. И чтобы как-то компенсировать их потраченные на организацию очередного мероприятия силы, завуч стала закрывать глаза на очень и очень многое, что происходило в стенах лицея с наступлением темноты, когда актив засиживался с репетициями допоздна, или даже днем, когда вместо уроков и перемен народ вырезал очередные гребаные листочки или сердечки, надувал шарики, развешивал гирлянды, украшал актовый зал, коридоры и кабинеты, ставил аппаратуру, писал сценарии и прочее, прочее, прочее.       Прямым доказательством этому была насквозь прокуренная радиорубка, в которой практически жили все поколения звукачей РаМЭО (так назывался в нашем лицее «кружок» любителей проводков и лампочек – радиомеханический электрический отдел), включая последнего из них, Влада Хохлова. А связка ключей от всех служебных дверей уже давно выдавалась равнодушными техничками самым примелькавшимся активистам на полном доверии и под ответственность Самоделкиной. Та, разумеется, просила не подставлять ее перед другими учителями и подготавливать школьные мероприятия к сроку.       Самой заманчивой из всех лицейских локаций был, пожалуй, подвал. Доступ в который был разрешен только активистам, и то не всем, а лишь самым доверенным – чтобы, как и условились, не подставлять завуча. И если рассматривать ситуацию с этой стороны, то в рекламных листовках мы даже не сильно покривили душой: у любого школьного лоха, примкнувшего к активу, появлялся реальный шанс проявить себя и таким образом удостоиться чести постоять рядом, пообщаться и даже побухать в подвале после очередного мероприятия с настоящими небожителями.       Небожителей этих, правда, надо было еще собрать. Что я и пыталась сделать, без преувеличений не щадя живота своего.       – Волнуешься? – спросила Лизка, до этого молча наблюдавшая, какими суетливыми и рваными движениями я выдергиваю из принтера в кабинете Самоделкиной листы с анкетами.       Первое собрание актива было назначено на сегодня, и на нем всем пришедшим полагалось заполнить небольшие опросники о том, что они умеют и чем хотели бы заниматься. Изначально я напечатала всего пятнадцать штук, потому что, черт возьми, понятия не имела, насколько удачно прошла моя агитационная кампания, и внутренне была готова к худшему.       «Да и кому вообще в здравом уме подобное может быть интересно?» – крутились в моей голове снова и снова слова Антипенко.       Дополнительные двадцать листов я отправила в печать из чистого упрямства – в качестве контраргумента своему обреченному внутреннему согласию с позицией рыжего.       – Волнуюсь, Лизок, – вздохнула я, отбивая тонкую теплую стопочку о стол, чтобы выровнять листочек к листочку. – Не знаю, что буду делать, если авантюра не выгорит. Я ведь… чуть наизнанку не вывернулась за последние несколько дней.       Подруга сочувственно поджала губы, а потом, подумав, все же подошла и обняла меня. Немного неловко, опасаясь помять анкеты в моих руках, но все равно тепло. Я устало положила голову ей на плечо, как бы благодаря за поддержку, и прикрыла глаза. В работе актива Лизка принимать участие не собиралась, но, отменив репетитора по английскому, пообещала быть сегодня со мной.       – Все будет хорошо, Мэй Нюй, – ласково проговорила она, гладя меня по спине. – Если не выгорит, ты обязательно придумаешь что-нибудь еще. Разве может быть иначе? Это же ты.       – Это же я…       К актовому залу шли молча. Опустевшие коридоры гулко разносили наши шаги – и особенно цокот моих каблуков. Я старалась держать спину ровно, подбородок вздернутым, а еще не забывать дышать. Но мои внутренности буквально жгутом сворачивало от волнения, с которым никак не получалось справиться с самого утра.       «Что если его там нет? Что если его там нет? Что если его там нет? – скакало в моей голове без конца. И следом: – Что если он там? Что если он там? Что если он там…»       Подойдя к дверям, мы отчетливо расслышали зычный голос Самоделкиной.       В зал я вошла первой – и тут же ахнула.       В зрительских рядах сидело человек тридцать – никак не меньше. И хоть вход в актовый зал находился в противоположном конце от сцены и видеть я могла лишь затылки, но не узнать самого важного человека не смогла. Не потому, что он сидел с краю, на последнем из занятых рядов, а потому что мой внутренний компас отныне и, как я чувствовала, навсегда больше не показывал на север – лишь на него. Такого ровного, четко очерченного по контуру, правильного, почти родного, но все равно при этом до сих пор… далекого.       От одного лишь взгляда на Илью, которого я за эти несколько чрезвычайно загруженных дней совсем не видела и потому ужасно соскучилась, весь мой страх перед неизведанным наконец-то прошел. И уступил место тихой и немного тоскливой радости.       Он здесь. Он пришел. Все, что мне довелось пережить, было не напрасным.       – О, а вот и Настя! – воскликнула вдруг Самоделкина, обратив на меня внимание. – Принесла бланки? Давай сюда скорее.       Несколько человек повернулось в нашу с Лизкой сторону. И в их лицах я с удивлением – а в некоторых случаях и с ужасом – узнала своих знакомых.       – Какого хера… – выдохнула подруга позади меня.       Алиска, Ева, Егор Антипенко, Машка Зацепина, Яна Любавина, Майя Ушакова, Лена Чухрай, Соня Хакобян…       Кирилл Огарков.       Я шла между рядами на совершенно одеревеневших ногах, почти физически ощущая на себе множество чужих взглядов. А в голове моей вертелась одна-единственная мысль: какого, блядь, хера здесь делает Огарков?!       В отличие от Лизки, к появлению Любавиной и Зацепиной я была морально готова, меня даже почти не удивило присутствие Хакобян. Но этого говнюка сюда кто позвал? Что ему, блядь, тут надо?       Кто он вообще такой? Певец? Танцор? Фокусник-эксгибиционист? Или же засланный казачок? Интриган и шантажист. С перебором осведомленный буквально обо всем, но при этом ничего мне не должный, хитрожопый до безобразия… непредвиденный фактор. Вот кто он такой. Неучтенная переменная.       Я отдала Самоделкиной распечатки и, не раздумывая ни секунды, направилась прямиком к Огаркову. Тот сидел на несколько рядов дальше остальных, один, и со скучающим видом копался в своем телефоне.       – Ты чего здесь забыл? – выпалила я гневно, подсаживаясь, и жестом остановила Лизку, чтобы та не приближалась. – Опять что-то вынюхиваешь? Шпионить за мной пришел?       Тот даже ухом не повел, дописывая кому-то сообщение.       – Ты слышишь меня или нет?       Огарков тапнул по кнопке «отправить» и смерил меня ленивым, будто бы обреченным взглядом:       – Открою тебе одну великую тайну, Шилова. Ты только в руках себя держи, ладно? – сказал он и выдержал драматическую паузу: – Мир не крутится вокруг тебя.       Ясно, зубы заговаривает, козел. Значит, наверняка что-то задумал. И чем бы это ни было, готова спорить, оно на раз-два обернется боком именно мне. Нет-нет-нет, позволить Огаркову крутиться в моем мире, рядом с Ильей и Антипенко – все равно что дать тупорылой обезьяне заряженный автомат!       – Вот только не надо мне затирать, что вдохновился агитками и пришел поучаствовать в самодеятельности!       Огарков с совершенно невозмутимым видом откинулся на спинку кресла и вытянул длинные ноги вперед, принимая демонстративно расслабленную, почти полулежачую позу:       – Пришел.       Я сложила руки на груди и тоже облокотилась на спинку своего сиденья. Та раздраженно скрипнула. Дальше мы разговаривали не глядя друг на друга и шепотом.       – Так я тебе и поверила. Совсем за дуру меня держишь?       Парень хмыкнул:       – В целом или в данный момент? Если в целом, то да. Если прямо сейчас, то… тоже да. Ладно, злодейка, ты меня раскусила.       Я закатила глаза:       – Повторю свой вопрос для слабослышащих: что ты здесь, нахрен, забыл?       Тот цыкнул, словно досадуя, что все-таки придется отвечать:       – Пообщался с Владом, он меня заинтересовал своей работой, а потом предложил тоже попробовать. Я согласился.       Что? Когда успел-то?!       Перед моими глазами встал тот самый эпизод, когда я собственноручно толкнула Огаркова и Хохлова в объятия друг друга.       Блядь. Последствия.       – Хочешь сказать, что ты теперь один из РаМЭО?       – Угу. Не путать с Ромео. Твой вон там, кажется, сидит.       Я отыскала взглядом Илью, который в этот момент о чем-то тихо переговаривался с рядом сидящим Антипенко, и досадливо цыкнула: если Огаркова и правда позвал лично Хохлов, то крыть мне будет нечем. Моим протестам относительно кандидатуры этого хлыща не внемлет ни Самоделкина, ни сам Влад. Любое слово полубожественного звукача, точно заповедь на скрижалях, было непреложно.       – Не думай, что я так просто поверю тебе на слово, – предупредила я напоследок. – При первом же удобном случае спрошу у Хохлова, врешь ты мне или нет. – И стала подниматься с места, чтобы уйти.       – Спроси, – пожал тот плечами равнодушно.       Чисто ради весомости своих дальнейших слов я склонилась к нему низко, так что во всех тошнотворных подробностях рассмотрела розовые крапины прыщей на его щеках, с характерными выпуклыми водянисто-белыми головками в каждом центре, и еле сдержалась, чтобы не отшатнуться в омерзении.       – Я буду пристально за тобой наблюдать, – прошипела я угрожающе, – учти это.       Огарков спокойно вытерпел мой испепеляющий взгляд и расплылся в отвратительной улыбочке, сверкнув брекетами:       – Дырку во мне не протри только, наблюдательница.       – Придурок, – отшатнулась от него я. В спину мне донесся тихий самодовольный смех.       Я же пересела к Лизке, которая смиренно ожидала меня с другого краю и тремя рядами дальше.       – Чего ему надо?       – Надеюсь, что ничего, – буркнула я и без особого любопытства принялась слушать Самоделкину.       Пока мой опросник переходил из рук в руки, постепенно заполняясь личными данными, та вещала что-то общеорганизационное.       Было скучно и долго. Я наблюдала за тем, как время от времени продолжают переговариваться Казанцев и Антипенко, но, к сожалению, не видела их лиц и артикуляции, поэтому даже отдаленно не могла догадываться о сути беседы.       Еще минут через пять опросник наконец дошел и до Ильи. Он поднялся со своего места, чтобы дотянуться до листов, которые передавали ему с предыдущего ряда, и вдруг Самоделкина осеклась:       – Что у тебя с лицом? – спросила она, внимательно разглядывая парня.       Я видела, как напряглись его плечи. Илья поспешил сесть на место и опустить голову к бланкам.       – Я хоккеист, – отрезал он. – Синяки для меня обычное дело.       Синяки? У него на лице синяки? Боже, а я ведь и не видела. Последние несколько дней была слишком занята, а сейчас смотрела лишь со спины, так что…       «Ничего, милый, – от желания немедленно погладить, приласкать и утешить у меня между ребер сдавило нежностью, а ладони защипало, – шрамы украшают мужчину».       Самоделкина меж тем кивнула, удовлетворившись его ответом:       – Надеюсь, что до Дня учителя все пройдет, тебе ведь на сцене выступать.       Тот не ответил, но выразительно дернул плечом, что можно было истолковать и как согласие, и как равнодушное «вообще плевать».       – Что ты, кстати, умеешь? – уточнила завуч снова.       Парень опять ответил не сразу, будто специально испытывая ее терпение. Он неторопливо дописал информацию в опроснике, передал его Антипенко, и только потом протяжно вздохнул и поднял голову, видимо, встречаясь с Самоделкиной взглядом.       – В воротах умею стоять, – несмотря на то, что Илья был явно недоволен всей сложившейся ситуацией, интонации его оставались изумительно ровными, подчеркнуто вежливыми и сдержанными. Как будто он заранее знал, что если устроит тут бунт, начнет полыхать праведным гневом или уйдет в отрицание, это ничем ему не поможет. А не ровен час, и вовсе ухудшит ситуацию. Однако язвить ему это не мешало: – Тригонометрические уравнения решаю в уме, что для некоторых может показаться чудом. Что еще… Фокус с исчезновением большого пальца знаете? Вот его могу. А! Еще в начальной школе умел издавать звук пердежа подмышкой…       – Воу, – отозвалась Лизка, выражая в том числе и мою реакцию на слово, которого от Ильи, кажется, было невозможно ожидать в принципе.       – Возможно, – продолжал он тем временем, – если попрактикуюсь достаточно и восстановлю утраченный навык, сумею изобразить для вас что-нибудь из современных хитов. Есть предпочтения?       Антипенко к этому моменту уже всем телом содрогался от беззвучного смеха, впрочем, как и многие другие. А я наконец поняла, что Илья не просто недоволен ситуацией – он в состоянии тщательно подавляемой, но адской ярости. Теперь это виделось и слышалось предельно отчетливо: по чуть хрипловатому, низкому голосу, по чересчур твердым согласным, по напряженным плечам и шее, а еще как будто мелко вибрирующему воздуху вблизи его тела. Это иллюзорное марево словно размывало прежде четкие и педантично выверенные линии образа идеального мальчика, открывая моему взору человека живого, остро чувствующего, страстного – настоящего. И у меня натурально мурашки побежали по телу от столь завораживающего зрелища – как шатается и покрывается мелкой сеточкой трещин еще совсем недавно такой прекрасный и такой холодный образец высокого искусства. Черт возьми, видеть его в подобном состоянии ощущалось почти интимным, потому что… ведь, как ни крути, а все это с Ильей сделала именно я.       Он не хотел быть здесь. И прямо сейчас должен был находиться в совершенно другом месте – я знала это наверняка. Но он сидел, плевался бессильной злобой и покорялся неизбежному.       Моей воле.       Эта мысль настолько захватила меня на мгновение, что мне даже жарко стало и я, перекинув ногу на ногу, плотнее стиснула бедра. Однако странный импульс этот толком не успела обдумать, так как Самоделкина, которая выглядела сейчас так, будто у нее вот-вот дым из ушей повалит от возмущения, внезапно процедила сквозь зубы:       – Вижу, ты еще и болтаешь неплохо. Что ж, хорошо. Раз других талантов нет, назначу тебя ведущим в пару с Настей Шиловой.       Мое сердце пропустило удар. На секунду я представила, как эта переполненная огнем грозовая туча оборачивается и сжигает меня на месте до золы – почуяв и узнав во мне истинный источник всех своих бед.       Но Илья не обернулся. Еще несколько секунд они с Самоделкиной смотрели друг на друга, а потом он коротко мотнул головой и снова опал на своем месте.       Лизка крепко вцепилась мне в руку, то ли призывая к реакции, то ли просто переполненная эмоциями от слишком жаркого накала страстей, но я не повернулась к ней. В этот момент я выдерживала долгий и многозначительный взгляд Самоделкиной, который как бы говорил: «Я сделала все, что ты хотела, маленькая сучка?»       Уголок моих губ сам собой пополз вверх, и я одобрительно кивнула.       Остаток собрания в целом прошел без эксцессов, хотя даже если бы они и были, то точно прошли мимо меня: настолько глубоко я была погружена в собственные мысли, стараясь унять безудержное ликование от внезапно сорванного джекпота, которое страшно мешало рассуждать здраво.       Наш счет с судьбой очевидно сравнялся. И после настолько явного подтверждения слов мамы о том, что нет смысла играть честно, если это ведет тебя к поражению, я больше не собиралась пускать дело на самотек. Тем более, что прямо сейчас в актовом зале сидел не только Илья, но и Любавина с Ушаковой. А еще Огарков. И интуиция подсказывала мне, что ничего хорошего ждать от них не придется. Если рыжуха заглянула сюда так же, как и Лизка, чисто за компанию с подружкой – дело одно. Но что если нет?       Да и с Антипенко глаз было спускать нельзя. Тем более что до конца собрания он пусть и мимоходом, вполголоса, но все же бросил пару обидных острот в сторону Самоделкиной, спалив мне при этом пару сотен нервных клеток. Ладно хоть завуч оба раза пропустила мимо ушей, однако я слишком хорошо ее знала, чтобы надеяться, что так случится и впредь.       Впрочем, Антипенко можно было заняться и завтра, а пока…       – Что теперь будет? – дернула меня за рукав Лизка, возвращая к реальности, в которой завуч до сих пор давала подробнейшее ТЗ, какого рода номера она хотела бы видеть и в какие сроки нужно было уложиться с каждым этапом их подготовки.       Я пожала плечами:       – Буду очаровательной, заботливой, веселой и вообще самой лучшей соведущей на свете, раз уж он теперь со мной крепко связан. Или что ты имеешь в виду?       – Я про конкретные шаги. Не боишься его?       Мой взгляд снова отыскал Илью. Вообще-то я собиралась оценить его настрой спустя добрые полчаса после стычки с Самоделкиной, прикинуть, зол он все еще или устал, а потому обмяк и стал равнодушно-податлив ко всем предложениям, но не смогла. Физически ощутимое, зудящее притяжение зарождалось в каждой частичке моего тела при одном лишь взгляде на Илью и напрочь вышибало из головы способность рассуждать. Единственное, чего мне хотелось, это немедленно сократить дистанцию между нами и окутать парня всей собой, будто теплым согревающим одеялом, утешить, ободрить и пообещать, что все будет хорошо и он в надежных руках.       – Не боюсь, Лизок, – ответила я и усилием воли отвернулась от Ильи. – Думаю, сейчас ему нужна поддержка. А еще лучше спаситель, который по доброте душевной выручит его из страшной беды.       Подруга подозрительно прищурилась:       – И этим спасителем…       – Собираюсь стать я, да, ты угадала.       Та как-то изумленно фыркнула и замотала головой, осознавая сказанное.       – Ты, блядь… Боже, Насть. Я сейчас правильно понимаю, что ты собираешься нацепить на голову нимб и протянуть чуваку руку помощи, чтобы вытащить его из ямы, в которую сама же его и толкнула?       На это я лишь невинно похлопала ресницами. Лизка еще пару секунд неверяще рассматривала меня, а потом сползла по сидению, заливаясь беззвучным хохотом.       Когда собрание наконец окончилось, я незамедлительно вскочила на ноги, чтобы опередить всех возможных желающих заполучить доступ к телу Ильи. А такие были. Любавина, например, которая прямо сейчас смотрела на парня в упор и разве что астральные проекции из себя не отделяла, чтобы бросить их к нему, была занята трескотней Зацепиной. Очевидно, лишь из вежливости рыжуха пыталась делать вид, что слушает, и не посылала подружку куда подальше – и я не могла не воспользоваться этой ее нерасторопностью.       Приказав Лизке и подошедшим Алисе с Евой ждать меня в сторонке, я направилась к Илье стремительным шагом. Парень в этот момент уже поднялся со своего места и вывернул в проход, совершенно не заметив Ушакову, которая неловко перетаптывалась с ноги на ногу буквально в пяти шагах от него. Девица нервно теребила лямку своей сумки и смотрела Илье в спину влажными щенячьими глазами, полными сочувствия и чего-то еще… такого как будто твердого. Решительного. Неужели собралась с духом, чтобы к нему подойти?!       «А ну-ка ша!» – полыхнула я злобой и повелительно махнула девице рукой, как если бы собиралась свалить ее с ног силой телекинеза.       И, как ни странно, это сработало. Не в смысле, что Майя отправилась в далекое воздушное путешествие, но на месте, по крайней мере, застыла. Будто сделать и шага по направлению к Илье ей не позволила моя энергетика – неудержимо мчащегося к цели локомотива, который нахер дуру снесет, если та попадет в воронку.       – Привет! – обратилась я к Илье, немного даже запыхавшись. – Есть минутка?       Парень, поднял глаза и посмотрел на меня. Взгляд у него был темный, ощутимо потрескивающий от загустевшего электричества.       – Что? – да и голос его прозвучал куда резче обычного, однако он все же остановился, чтобы поговорить со мной.       Я посчитала это хорошим знаком, но улыбнуться не смогла, потому что во все глаза рассматривала фиолетово-зеленую гематому, растекшуюся по его левой скуле и немного под глаз.       – Я… – интонация моя как-то сама собой стала тише и тоньше, будто инстинкт самосохранения приказал немедленно сбавить обороты и притвориться трогательным безобидным мышонком, который ни в коем случае не причинит большому зверю зла. Хрен знает, может, вид Ушаковой на меня так подействовал. – Меня Настя Шилова зовут. Мы с тобой… вроде как соведущие теперь.       – Так это ты. – Далее последовала долгая пауза, во время которой Илья так внимательно вглядывался в мое лицо, что у меня волосы дыбом встали от страха.       Что, если он знает? Что если Антипенко рассказал ему и про шантаж, и про собственный зашквар? Вдруг они настолько близкие друзья, что тайн друг от друга у них нет совсем? И тогда прямо здесь и сейчас Илья оторвет мне голову и, блядь, будет прав!       Однако, вопреки моим опасениям, тьма в глазах парня начала выцветать, а на губах его появилось подобие улыбки – вымученное и слабое, но тем не менее.       – Наверное, мне все же стоило тогда тебя дождаться, – выдохнул он вдруг и пораженчески покачал головой.       – А?       – Ну, с полным ведром. – Илья устало отмахнулся: – Ладно, забей.       «Если не хочешь навлечь неприятностей на голову, подожди немного, я еще обратно пойду. С водой», – весело прозвенел в голове мой собственный голос – и я не сдержала улыбки.       Он помнил. Все это время он меня помнил и сейчас узнал.       – Да… – согласно закивала я, чувствуя, как щеки мои начинают гореть румянцем. – Слушай, нам с тобой было бы неплохо обсудить все, потому что праздник очень скоро, а репетиций много…       – Я не смогу ходить на репетиции, – оборвал меня Илья. – Но выучу все к генеральной. Пришлете мне сценарий? Или как у вас тут все происходит.       А я аж опешила от такого поворота: в смысле, не сможет ходить? А как нам тогда сближаться? Как же сам концерт, в конце концов? Тяп-ляп и поехали? При живой и здравствующей Насте Шиловой-то, которая лично будет писать сценарий и заниматься организацией праздника? Ну уж хренушки!       – Нам нужно репетировать, – настояла я. – Много. Ты вообще когда-нибудь вел мероприятия?       – Нет, – пожал плечами парень, явно не улавливая всей серьезности момента. – Но уверен, что справлюсь.       – Завидую твоему самомнению, – не сдержала я желчной шпильки и только спустя секунду спохватилась, выпучив глаза и прикусив язык: это еще что такое, Настя? Алло! Возьми себя в руки, мать твою! Тебе что важнее, Илья или концерт?!       Затруднившись в данный момент с ответом, я все же попыталась вернуть своему лицу благожелательное выражение:       – В смысле… Это все гораздо сложнее, чем кажется, – заговорила я снова высоким и ласковым голосом. – Я, конечно, пришлю тебе сценарий, но ты тоже должен будешь внести в него свои правки, чтобы не читать мои грамматические конструкции, мою лексику, порядок слов и прочее. Тебе неудобно будет воспроизводить чужую речь. Это… сильно сковывает и многократно увеличивает риск оговорок, что, как ты понимаешь, не есть гуд. А потом это все нужно будет еще и отрепетировать, выучить наизусть, не читать по бумажке. Нам… нужно встречаться и репетировать еще до генеральной, понимаешь?       Еще на словах про «внести свои правки» лицо Ильи помрачнело, а плечи едва заметно ссутулились, словно я только что взвалила на него пару мешков с цементом. И по мере моей речи лицо его приобретало все менее радостное или хоть сколько-нибудь заинтересованное выражение: брови сдвигались, челюсть набрякала напряжением от сжатых зубов, а на скулах вздулись желваки. Я снова почувствовала, как мою кожу опаляет искристый жар его злости и досады. Поэтому поспешила добавить:       – Но я со всем тебе помогу, ладно? Вот прям на всех этапах. Обещаю, все, что смогу взять на себя, я возьму. Слушай, я понимаю, что это… что ты тут не по своей воле и энтузиазма у тебя вся эта ситуация не вызывает. Но… мы можем сделать процесс менее болезненным и сложным. – Я с тревогой вглядывалась в его лицо, испугавшись, что перегнула палку в перечислении всех связанных с предстоящим мероприятием трудностей. – Если не сможешь приходить на репетиции, я тебя прикрою, обещаю. И с корректировками всеми тоже помогу! Тогда, может быть, на переменах в течение дня… Илья, – выдохлась я окончательно и чуть ли не взмолилась: – Просто… дай мне от чего оттолкнуться, хорошо?       Ответом мне послужил длинный тяжелый вздох. Парень прикрыл глаза и с нажимом потер переносицу, будто размышляя о чем-то. А потом наконец выдал:       – Суббота. Я свободен в эту субботу.       Смысл его слов дошел до меня не сразу – настолько неожиданным оказался поворот событий. Суббота? Какая? Зачем?       – А? – переспросила я туповато.       – В воскресенье не смогу, – пояснил он, – только в субботу. Ты занята?       – Нет…       – Тогда предлагаю встретиться где-нибудь на нейтральной территории и прогнать сценарий несколько раз. Обсудить все… корректировки, как ты выразилась.       Встретиться? Мы? В смысле, не в школе? Типа как… на свидании?       Я не могла поверить своим ушам! А еще совершенно потеряла дар речи. Но, слава богу, Илья все решил за меня. Достал из кармана телефон, что-то наскоро в нем поискал, а потом развернул экран в мою сторону. Там был QR-код его Телеграма.       – Сканируй и присылай свой сценарий, – позволил он, и я не стала заставлять парня просить меня дважды. – А ближе к субботе договоримся о встрече. Окей?       Сохранив контакт, я прижала свой телефон к груди и счастливо кивнула. Он тоже едва заметно качнул головой, а потом обогнул меня и направился к выходу из зала. А уже почти у самых дверей оглянулся:       – Эй, Насть. – И продолжил, когда я послушно развернулась в его сторону и поймала его взгляд: – Спасибо. За помощь, в смысле.       Откуда-то со стороны донесся саркастический хмык, но в тот момент я была не способна не то что отреагировать, но даже понять, кому он принадлежал: терпеливо ожидающему Машу Антипенко или почти наверняка гревшему все это время уши Огаркову.       Четырехкратно и категорически плевать.       Илья Казанцев только что назначил мне свидание. Кроме этого, больше ничто в мире не имело значения.